Будда терпит трижды

До темноты добраться до Нанаэ они не успели. Что было странно, потому что пара стариков, встреченных ими около трех часов назад в месте, что и деревушкой-то назвать было трудно — пара-тройка домов, да и только — пообещали, что до поселка рукой подать, они почти добрались, осталась самая малость. Вон за тем холмом речку вброд перейти, потом узкий участок леса, ориентир — два поваленных бука, а там уже и подножие невысокой круглобокой горы будет, за которой горы повыше и посолиднее, но ребятам туда не надо. Перед лесом дорога сгинет, а после — снова появится, свернет к пересечению двух рек и выведет к улице с домами. А дальше сами разберутся: остановиться в рёкане или постучать в первый приглянувшийся дом. — Мы что, где-то не там свернули? — пробурчал самому себе Кацуки. — Не могли же нас обмануть?! Дикобразище! Киришима ответил не сразу. То ли задумался, то ли витал в вечерних сумерках, так что Бакуго пришлось пихнуть его в плечо: — Не спи! — Я не сплю, — устало протянул Киришима. — Чего толкаешься? — А ты чего не слушаешь? Я тебе что, десять раз повторять должен?! — взъелся Кацуки, чувствуя, как начинает ныть раненая рука. Ожог хоть и стал сходить на нет, мазь всё-таки действовала безотказно, однако же, любое неосторожное и слишком резкое движение давало о себе знать колючим напоминанием, которое, начавшись, сразу не успокаивалось. Раздражало. — Я слышал тебя, просто задумался. — Ты же сказал им, что ты с севера, что домой возвращаешься. Что не так-то? Киришима повернулся, внимательно посмотрел на Бакуго. — Мне кажется, они поняли, что мы из школы подчинителей. И если я северянин, то ты абсолютно точно нет. Северяне никогда не путают своих. Но я не думаю, что нас обманули и специально запутали. Всё дело в самом севере и в том, как он реагирует на людей и на подчинителей в особенности. Ты для него чужой, и он это чувствует, как бы фантастически это ни звучало. Подчинители используют силу одзи, и север безошибочно улавливает это и обороняется. Так говорил мой отец. Я до сих пор не до конца понимаю, что он имел в виду. Еще он говорил, что подчинители здесь редкие гости не только потому, что не могут справиться с проклятыми местами, а потому, что север выживает их. Отказывается принимать. А чем уж это объяснить — дело ученых. Только никто сюда не едет. Кроме сумасшедших всяких. — И твоего отца, — задумчиво произнес Бакуго и вдруг встрепенулся. Глянул на Киришиму исподлобья. — И моего отца, — улыбнулся Киришима. — Ты можешь говорить о нем, ведь я сам тебе всё рассказал. Бакуго нахмурился: всё же вышло неловко — но ничего на это не ответил и пошел вперед. Широкая дорога легко взобралась на пригорок. Вниз она уже срывалась довольно крутым склоном, вспучиваясь кое-где возмущенным асфальтом, который словно не ожидал такой подлости. Бакуго остановился на вершине, осматриваясь. — Как думаешь, впереди тот самый лес? Шум воды! Слышишь?! Мне ведь не кажется?! Киришима прислушался и, действительно услышав журчание воды, растянул губы в улыбке. — Нет, не кажется, — радостно прошептал он, будто боясь спугнуть удачу громким восклицанием. — И дорога вон кончается. Смотри: упирается в лес, а дальше ничего нет. — Я первым пойду, а ты за мной, и не обгоняй, — велел Бакуго и начал спускаться, стараясь не зацепиться за трещины и выпуклости. — Чертовщина какая-то, — пробурчал самому себе так, чтобы Киришима не расслышал. К деревне подошли, подсвечивая путь фонарями. Небо усеяли острые яркие звезды, над рекой лениво поднимался туман. Дорога свернула, да только рек оказалось не две, а три. Третья была горной и вторгалась в переплетение двух других с разбегу, прямо со склона горы. Чуть поодаль в серых густых сумерках черным силуэтом угадывались тории*. На легком ветру звенели подвешенные на них колокольчики. — Северный обычай, — заговорил Киришима. — Считается, колокольчики отпугивают злых духов. — А на севере боятся злых духов? — съязвил Бакуго. — Иногда людям хочется бояться чего-то менее страшного, чем одзи, — пожал плечами Киришима, не реагируя на едкий тон. — Кто тебе это сказал? — спросил Бакуго, направляясь к ториям. — Никто, — хохотнул Киришима, потирая замерзший нос. — Просто однажды задумался, почему люблю страшные сказки о драконах и не выношу историй об одзи. Чего-то фантастического бояться проще и приятнее. — И всё равно глупо развешивать талисманы против каких-то злых духов вместо того, чтобы развешивать амулеты против одзи. Тем более, на ториях, — фыркнул Бакуго, ступая на устланную деревянными досками улицу. — Амулеты тоже есть, просто северяне не любят их оставлять на виду. У нас считается, что то, что видно всем, теряет силу, потому что недобрый маг может забрать ее себе, а ты про это и не узнаешь, пока с одзи не встретишься. Поэтому в домах алтари никогда не располагаются на видном месте. Их прячут в дальних комнатах или даже погребах, а амулеты вешают либо между досок на потолке, либо прячут в углах под лавками или за печкой. И обычно это что-то неприметное: высушенные ирисы*, перевязанные лентой с вышитым на ней защитным узором, маленькие деревянные таблички с символами, часто — самые обычные деревяшки. — И у тебя тоже есть амулет? — Бакуго не думал спрашивать, само сорвалось с языка, поэтому он быстро поправился. — Если не хочешь, не говори. Всё же личное… — Есть, — добродушно ответил Киришима и достал откуда-то из-за пазухи деревянного дракона размером с фалангу пальца. — Сестра вырезала. Однажды я его потерял и очень долго не мог найти, пришлось уехать на учебу без него. Я так сильно расстроился, словами не передать, чуть не разревелся, как маленький. А когда вернулся, папа протянул мне его. Оказалось, я забыл фигурку у него в кабинете, а он сделал из нее амулет, так что больше я не должен его терять. Киришима покрутил маленького дракона и снова спрятал. Вот же, получается, Киришима верил в самодельные амулеты. Эта новость почему-то оказалась для Бакуго неожиданной. Одно дело, когда подчинители сами их создают, вкладывая в предметы силу, и совсем другое — люди. Или даже маги. С последними никогда не ясно: амулет создан, чтобы навредить или оберечь. А люди… это просто люди. Но если уж верят, может, и амулеты их работают. Ведь кто знает, как устроены подобные вещи и что в действительности имеет значение? Бакуго раздумывал обо всем этом, когда они вышли на небольшую квадратную площадь, подсвеченную тусклыми фонарями. Мимо с уханьем пролетела сова. Часть домов проглотили тьма и туман, в некоторых призрачными огоньками горели свечи, и было слышно, как разговаривают люди. На улице не было ни души. Рёкан нашелся за площадью в конце еще не захваченного речным туманом переулка. Он был небольшим и ветхим, внутри свет не горел, подсвечивалась лишь табличка над входом. Мерцание исходило из стеклянных пузатых баночек, установленных ровным рядом на верхнем крае деревяшки с иероглифами. В них ползали жирные светлячки, самые упертые пытались взлететь, но безуспешно. Дверь открыл пожилой мужчина с собранными в высокий хвост абсолютно белыми волосами, отчего походил скорее на призрачного генерала, чем на хозяина рёкана. Из-за его спины выглядывала низенькая женщина. Разглядев, что перед ней подростки, она радушно заулыбалась и побежала зажигать свечи. — Проходите, проходите, — щебетала она. — Вам повезло. Комнат у нас немного, но сегодня посетителей нет, выбирайте любую и оставайтесь на ночлег. Желаете поужинать? Есть овощная похлебка, речная рыба с рисом, супа осталось на пару мисок, он хоть и вчерашний, но за день загустел, и бульон насыщенней стал. Кажется, ее вовсе не волновало, кто они и откуда. Оно и понятно: никогда не знаешь, кем может оказаться заезжий гость, и уж лучше накормить его и приютить, не выспрашивая, чем зазря до отвала наесться хлопот, а то и вовсе неприятностей. Мальчики выбрали суп и рыбу, благо цена оказалась на удивление невысокой, сели за стол возле окна и принялись ждать. Хозяин ушел разогревать ужин, а его жена — готовить комнату для сна. Киришима, согревшись, задремал, прислонившись виском к деревянной раме окна. Бакуго тоже почти дремал, но резко очнулся, услышав за дверью шорох шагов, приглушенные голоса, возню и топот сапог по деревянным настилам, однако в рёкан так никто и не заглянул. Ни во время внезапной уличной суматохи, ни минуту спустя. Выглянув наружу, Бакуго никого не обнаружил. Лишь в отдалении, где-то за углом, на площади, скрипнула дверь, а потом со стуком закрылась. Припозднившийся любитель сакэ? Или с работы кто-то спешил, потому так топал по деревянным настилам? Бакуго вышел за порог, поднял голову и замер: в иссиня-черной вышине переливался драгоценным серебром млечный путь. Воздух кристально чистый и слегка морозный очищал голову от ненужных мыслей. Им не придется ночевать под открытым небом — это ли не хорошее завершение дня? И каким бы подозрительным ни был их путь, какими бы странными ни казались звуки чужой деревни, они добрались и сейчас сидели в тепле в ожидании горячего ужина. Не стоило забивать себе голову тем, что спутает мысли, лишит сна и покоя. Завтра дорога будет еще трудней и опасней. Следовательно, в первую очередь нужно хорошенько выспаться. Бакуго хмыкнул самому себе и уже подумал зайти внутрь, как до слуха донесся знакомый звук. Отдаленный и оттого неявный, ненастоящий как будто, смущающий и мимолетный — похожий на воронье карканье гудок призрачного поезда. Только вот незадача: разве рядом с Нанаэ проходила железная дорога? Если Бакуго правильно помнил объяснения смотрителя станции, действующие железнодорожные пути огибали Нанаэ по широкой дуге, делая петлю, а старые, на которых видели призрачный поезд, и вовсе уползали сначала на запад и лишь за горной грядой круто разворачивались и потрепанным вороном летели на север. Мгновение — ночь снова стала беззвучной, как будто и не было каркающего гудка, лишь наваждение или слуховая галлюцинация. И как Бакуго ни старался, он больше ничего не мог расслышать. Плотно прикрыв за собой дверь, он вернулся на место и до прихода хозяина рёкана с двумя мисками супа на подносе Киришиму не будил. А про гудок и вовсе решил умолчать: мало ли, показалось? Если надо будет, потом расскажет. Поужинали сытно. Киришима, как всегда, успевал и ложкой бодро орудовать в миске, параллельно уплетая постную булочку и запивая чаем, и отвечать на вопросы оказавшейся безмерно болтливой хозяйки. Она как будто годами ни с кем не разговаривала, а тут вдруг выиграла в лотерею: совсем юные мальчишки, да еще издалека. Бакуго ел молча, периодически косясь на нее: женщина выглядела чистой и опрятной, и всё же от ее кожи неприятно пахло, стоило ей наклониться поближе, чтобы подлить в чашку еще чаю. Бакуго как будто невзначай кривил нос, но не подавал виду, лишь подавался назад, когда она оказывалась совсем уж близко. Наверное, проблемы с водой, решил он. Омыться перед сном им тоже не предложили, хотя поблизости текла река и не одна. Странно. Хозяин к ним больше не выходил, лишь пару раз выглянул из-за кухонной двери, к верхнему брусу которой были подвешены пересохшие, темно-бурые пучки трав и нанизанные на жесткие нити дольки черного чеснока. — Даже слепой заметит, что они еле на ногах держатся, а ты пристала, что репей, не отцепить. Ух, ведьма, завтра наговоришься, если они ни свет ни заря от тебя не сбегут, — прикрикнул на жену мужчина и окончательно скрылся в кухне. Настоящие странности начались, когда они устроились в отведенной им комнате. Домашние одзи (здесь их было целых три) вдруг разом покинули насиженные места среди потолочных балок и юркнули между щелей половиц, посверкивая оттуда бледно-золотыми камешками глаз. Бакуго выругался, совершенно не поняв, чего они так напугались. Не их же с Киришимой, иначе бы и вовсе не показались на глаза. Приняв решение не раздеваться, улеглись на широкой циновке, которая в комнате была одна, накрыли ноги тонким, пахнущим чужим потом пледом, отвернулись друг к другу спинами и попытались заснуть. Но сон не шел. Скрипы, которыми полнился старый рёкан, заставляли то и дело открывать глаза и долго всматриваться в черноту перед собой. Бакуго поежился и неосознанно притиснулся к спине Киришимы. Стало ощутимо теплее. Там, где спина Киришимы касалась его спины, было горячо, и весь он был горячий. Удивительно даже, почему при такой температуре тела Киришима вообще мерз. — Не спится? — не выдержал Эйджиро. — Не нравится мне здесь, — глухо пробормотал Бакуго, но так и не повернулся, а, почувствовав возню за спиной, шикнул, чтобы прекратил. Тепла лишаться не хотелось. И всё же продолжил мучившую его мысль. — Мне всё время кажется, что за окном кто-то ходит, но стоит прислушаться, а это всего лишь ветер. — Но там правда кто-то есть… — встрепенулся Киришима, приподнимаясь на локтях. — Лежи смирно, — приказал Кацуки, а сам с неохотой на четвереньках подполз к окну. Сначала, кроме пустого переулка, ничего не было видно. Деревянный настил поблескивал в свете мутной луны, спрятавшейся за полупрозрачным облаком. Моросил мелкий дождь, неслышный и едва различимый. А потом на влажном настиле отпечатался след от ноги. И тут же пропал. Бакуго потер глаза, думая, что от недосыпа и не такое померещится. Но след снова появился чуть поодаль, а за ним еще и еще уже ближе. А когда призрачная дорожка отпечатков ботинок остановилась, в воздухе прямо перед рёканом проявился человеческий силуэт. Он был тонким и прозрачным. Единственное, что выдавало его — это слабо светящийся блеклый контур. Вскоре силуэт будто бы обрел материальность, превратившись в костлявого человека. С такого расстояния нельзя было быть уверенным наверняка, но казалось, что кожа этого существа была вся иссохшая, лишенная жизни и красок. Назвать его человеком не поворачивался язык. — Что там? — почувствовав оцепенение Бакуго, Киришима подполз к нему, выглянул из-за плеча. — Дай посмотрю. — Видишь их? — одними губами беззвучно спросил Кацуки. — Вижу, — шепотом ответил тот. — Знаешь что-нибудь про такое? — Нет, — Киришима помотал взлохмаченной головой и вдруг чуть не подавился собственной слюной. Закашлялся, поймав на себе тяжелый взгляд Бакуго. — Что такое? Ну? — Я слышал, что существуют деревни-призраки. По легендам, они возникают, когда одзи убивают всех жителей за одну ночь. И не просто убивают, а выпивают кровь, оставляя тела гнить на земле. Но тела не гниют, а высыхают и становятся, как мумии в книжках. Истончаются, а души тех людей оборачиваются мстительными призраками и впоследствии служат одзи. И мстят живым за то, что их оставили лежать на земле, не похоронили, как должно, и даже фонаря в безлунную ночь не зажгли, чтобы они дорогу к своим мертвым родным отыскать смогли. — Еще неделю назад сказал бы: «Брехня». Но допустим, всё это правда, в чем тогда прок от амулетов на ториях? — Бакуго уже подтянул к ним оба рюкзака. Хорошо хоть на сборы не нужно было время тратить. — Чтобы не выпустить их? — пожал плечами Киришима. Он не знал ответа на вопрос. От одной мысли, что придется выйти наружу, мороз пробирал до самого сердца. — Может, утра дождемся? — Хочешь уснуть и не проснуться, дикобразище? Пока совсем не разморило, нужно уносить отсюда ноги. Да какого одзи?! — сдавленно выругался Бакуго. Он ударил кулаком по рюкзаку и зашипел. Забывшись, использовал раненую руку, и та яростно отозвалась острой болью. — Собрались куда-то, гости дорогие? Мальчишки синхронно обернулись. На пороге комнаты стояла хозяйка. В одной руке она держала топор, а в другой костлявую руку нечеловеческого существа, которое, присосавшись к ее запястью, по капле сосало из нее кровь. — Твою мать! — рявкнул Бакуго, мигом подрываясь на ноги. — Откуда здесь болотный одзи? — Где же ты, паршивец, болотного одзи увидел? Это мой ребенок! — возмущенно взвизгнула женщина и, выдернув изо рта мерзкой твари руку, бросилась на Бакуго. Тварь захихикала, обнажив ряд мелких острых зубов, заметных в свете ее ярко горящих глаз. Бакуго нащупал связь и ударил, не дожидаясь, пока сумасшедшая приблизится. Женщину невидимой волной швырнуло назад, она треснулась о дверь спиной, но быстро вскочила, словно не ее только что приложил о косяк всплеск чужой силы. — Похулиганили и будет, — протянула она ничего не выражающим голосом, из которого мгновенно пропали ранее звучавшие в нем визгливые нотки, как будто до женщины вдруг дошло, что больше нет нужды притворяться. — Давненько к нам никто не заглядывал. Право слово, неприятно быть спрятанными за амулетами. Давно ярмарка не звенела на наших улицах. Два маленьких подчинителя, как по заказу. Беру обоих! Она зашлась в диком смехе, выкрикивая какие-то неизвестные слова. А еще от нее стало нестерпимо вонять чем-то тошнотворно сладким. Словно завеса маскировки окончательно упала. — Призраки… — Киришима дернул Бакуго за рукав, показывая куда-то в окно. — Одзи… — Бакуго синхронно дернул Киришиму за рубашку, показывая в сторону открытой двери. В черноте дверного проема, не мигая, застыли пять пар глаз, а потом их стало шесть, семь, восемь. На десяти Бакуго перестал считать, а глаз всё прибавлялось и прибавлялось. — Что будем делать? — спросил Киришима, заметив, что женщина снова сделала шаг навстречу. Пока всего один, после удара Кацуки она явно осторожничала. — Ну чего же вы боитесь? Подчинителям не должно быть жалко своей крови для спасения других людей. Во мне еще хоть что-то осталось, а вот мой муж скоро не сможет выходить к гостям. Куда же это годится? Как нам рёкан содержать? Отдайте свою — и он выживет, — ее голос из бесстрастного снова преобразился и теперь заискивающе шепелявил. — Людей? — с вызовом переспросил Бакуго. — Ты себя человеком считаешь? Сколько лет вы здесь живете? От тебя же мертвечиной несет. — Наглый мальчишка! — ее лицо в гневе исказилось. От резкого движения кожа на щеках начала лопаться и сползать лоскутами. — Ну и страхолюдина! Что, решила полакомиться нами, пока мы спим? Не выйдет! — хищно оскалился Бакуго. — Киришима, выбирайся в окно, а я к херам спалю этот чертов рассадник мертвяков! Сила уже струилась между его пальцами, собираясь в ладонях. Снова будет жарко и больно раненой руке, но не впервой. — Бакуго, а ты? — раздался позади растерянный шепот. — Я за тобой! Ждать нападения Бакуго не стал, полыхнул с двух рук. Связь была тугой, привычной, без ощущения кипятка по венам. Вновь использовать слияние было опасно, да и ни к чему, поэтому Кацуки прибегнул к приему, который тренировал с Айзавой весь последний год. Отправил мысленное намерение, оно лавовыми стрелами вырвалось из центра ладоней. Стало жарко, но лишь оттого, что вспыхнула циновка и одежда на хозяйке рёкана. Еще через мгновение в комнате сделалось нестерпимо душно, но не от дыма, а от тлетворной вони, сводящей в судороге скулы. Тело женщины плавилось воском, но и оно не смогло бы исторгать из себя столь отвратительный, зловещий смрад. Так пахли болотные одзи, которых в комнату набилось несметное множество. Бакуго матюгнулся, не стесняясь в выражениях, и почувствовал, как крепкая рука оттаскивает его к окну, открытому настежь. — Нам с ними не справиться! Уходим! — закричал ему в ухо Киришима. Вырываться из хватки каменной руки всё равно, что бороться с жерновами. Бакуго спрыгнул на землю следом за Киришимой, который отпустил его только перед самым прыжком вниз, убедившись, что Бакуго не взбредет в голову сражаться с одзи. — Так глупо попасться и ничего не почувствовать! — ярость переполняла легкие Кацуки. — Что это вообще за чертовщина?! — Наверняка, дело в амулетах. Они не выпускают нечисть, но и почувствовать ее присутствие не дают… — Киришима споткнулся на полу-фразе. Его глаза вдруг широко распахнулись, и Бакуго посмотрел туда, куда был устремлен взгляд его ученика. Призрачных силуэтов больше не было. На юных подчинителей надвигались иссохшие тела, сквозь полуистлевшую кожу проглядывали жуткие скелеты, а между их ногами скакали вприпрыжку болотные одзи. Маленькие, костлявые, но крайне опасные твари, способные заговорить заплутавших путников, свести с ума, заманить в топи. Но откуда они здесь? По словам Киришимы, в здешних краях болот не было. Топи начинались гораздо дальше на севере. Похоже, его ученик тоже задавался этим вопросом, потому что выглядел до крайности растерянным. — Херово, — выдал Бакуго, притягивая Киришиму к себе поближе. — Придется драться. — Нет! — выпалил тот и потащил Бакуго за собой. — Мы попробуем сбежать! Ты что, со всей деревней драться собрался? Они же от нас живого места не оставят! Не всё можно решить силой! — кричал он уже на бегу. Бакуго удалось отпихнуть его от себя лишь у самой кромки леса, чернеющего за деревней в стороне от возвышающихся над крохотным миром призраков гор. Всё остальное время он даже руки не мог вырвать из нечеловечески сильной хватки. Во взгляде Кацуки полыхала злость: на трусливого Киришиму, на себя, не способного взять ситуацию под контроль, на север, который завел их черт знает куда. Под ногами опасно проминалась земля, стоило сойти с деревянных настилов. Неужели топи?! Преследовавшие их мертвецы и одзи заполнили округу тихими голосами, шипением и стонами. В свете полыхающей на ладонях лавы Бакуго увидел, что одзи полупрозрачными толстыми нитями управляют телами, когда-то бывшими живыми людьми. Они словно были связаны с ними физически. От зрелища жирных нитей, внутри которых перекатывалось нечто мерзкое и бесформенное, от одзи к мертвяку и обратно, к горлу подступила тошнота, и Бакуго чуть не вырвало прямо под ноги. — Я должен использовать слияние… — НЕТ! — Киришима бросил это так зло и резко, что Бакуго на мгновение опешил. — Не смей! Ты не можешь использовать его, когда захочешь! Что если ты умрешь? Что я буду делать? — Не ори! — рыкнул Бакуго. — Мы умрем раньше, если я им не воспользуюсь. Он хотел сказать что-то еще, даже успел встать в боевую стойку, с которой было удобнее атаковать перед тем, как начать слияние, на него ведь требовалось время, а значит, следовало отвлечь одзи прежде, чем нырнуть в натянутую связь. Открыл рот, но не проронил ни звука. Ночь разорвал в клочья гудок, за которым неслось меж черными стволами деревьев воронье карканье. Бакуго обернулся: далеко в лесу разгорался призрачный огонь, который становился всё отчетливее и ярче. Он приближался на огромной скорости, потом судорожно замедлился, проползая мимо, делая черную густоту леса еще плотнее. — Бежим! — теперь Бакуго схватил Киришиму за руку, увлекая за собой в лес на приближающийся свет призрачного поезда. — Что ты собираешься делать? — задыхаясь, выкрикнул на бегу Киришима. — А ты как думаешь? — Бакуго слышал, как ломаются позади ветки, как противно шуршит по земле за ними погоня: болотные одзи не могли быстро передвигаться по суше, зато могли окружить уставшую, больше суток не спавшую жертву, влезть в ее сознание, утешить, позвать отдохнуть. Хотелось остановиться, свернуться клубком под деревом и позволить спеть колыбельную. Или дать увести себя в наползающий со стороны деревни туман, в котором наверняка тепло и вкусно кормят. Бакуго потряс головой и со всей силы врезал в плечо вдруг вздумавшему остановиться Киришиме. Киришима очнулся и, осознав, что только что произошло, уже сам потащил Бакуго подальше от шепчущих за их спинами голосов, так похожих на голоса его родителей. Мамы здесь быть не могло, отца тем более. Лес быстро закончился, и от ослепительного света фары призрачного поезда стало светло, почти как днем. Они выбежали к песочной насыпи и, проваливаясь по колено в песок, полезли наверх. Когда ноги коснулись шпал, все звуки пропали. Не было больше ни зовущих голосов позади, ни карканья воронья, ни стука колес. Призрачный поезд медленно приближался, словно выбрал себе остановку, но всё гадал, стоит ли ее делать. Единственное, что чувствовал Бакуго — это плотный запах угля и собственное неистово заходящееся сердце. Но боялось оно не призрачного поезда, а того, что Бакуго слышал в лесу, когда до путей оставались считанные шаги: голос мастера Айзавы, звавшего на помощь. Привычные злость и раздражение, которые обязаны были привести его в чувство, бессильно отступали перед страшным осознанием. Айзава бы не позвал. Да и откуда он здесь?! Но стоит Бакуго обернуться, посмотреть с насыпи вниз на утопающие в тумане деревья, и тишина закончится, и он снова услышит его, и не сможет не отозваться. Поэтому, запретив себе прокручивать в памяти тот зов о помощи, что терзал его сердце в лесу, Кацуки прыгнул на подножку поезда, с облегчением отметив, что Киришима последовал за ним. Открыть дверь между вагонами не составило труда. Внутри оказалось довольно тепло, а на дальней от входа лавке, прислонившись плечом к окну, сидел человек. Его чуть сгорбленный силуэт чернел в вагонных сумерках, которые не были полными из-за тускло горящей в углу лампочки. Ее света не хватало, чтобы развеять мрак, но благодаря ей мгла вокруг была словно выцветшая: зыбилась тусклой рябью, выдавая того, кто мог бы в ней спрятаться. Примечания: *В названии главы использована первая строчка из дзэнского стихотворения. Вот оно: Листья лотоса круглее, чем самое круглое зеркало; Шипы водяного каштана острее, чем самое острое шило. Это высказывание Дайэ Соко (1089-1163). Круглые листья символизируют устойчивый разум, который свободно отражает любые обстоятельства; игольчатые шипы водяного каштана представляют собой острый ум, который четко реагирует в конкретной ситуации. Для того чтобы поразить противника, атака должна быть острой как бритва. Острый ум возникает из круглого ума; все это потому, что круглость и острота содержатся в сознании, которое обитает нигде. Это объяснение стихотворения взято из сочинения мастера боевых искусств Тэссю. *Тории — выкрашенные в красный цвет ворота без створок. *Символика ирисов. В мае в Японии расцветает ирис, являющийся эмблемой пятого месяца года. Существует традиция любования ирисами, растущими в парках и при синтоистских храмах рядом с прудами. А пятого мая в Японии отмечается особый праздник — День мальчиков — непосредственно связанный с симво­ликой ириса. Истоки праздника лежат в первых веках нашей эры, когда он ознамено­вывал начало полевых работ и был связан с мистическими охранительными церемониями. В этот день в каждом доме, где есть мальчик младше 15 лет, на всеобщее обозрение выставляют букеты с ирисами и множество самых разных предметов с их изображением. В День мальчиков из цветов ириса и померанца готовится особый маги­ческий талисман — «майский жемчуг» — который должен защитить от бо­лезней и вселить в души будущих мужчин отвагу. Также в этот день принято готовить тимаки — рисовые колобки, завёрнутые в листья ириса — символ здоровья и стойкости. Для японцев ирис является чем-то вроде оберега — защитником от бед­ствий и несчастий. В деревнях ирисы часто сажали на крыше — считается, что цветок спасает от тайфунов. Иногда цветы и листья ириса просто раскла­дывали на крышах домов, под карнизами, у входа в дом — для отпуги­вания злых духов. Чтобы укрепить здоровье, японцы принимают ванну из листьев ириса. Считается, что она наделяет доблестью, дарит успех и препятствует различ­ным заболеваниям. Долгое время такие водные процедуры могли себе позво­лить лишь члены высокопоставленных и благородных семей. Также японцы уверены, что ожерелье с листьями ириса предотвращает простуду и очищает от грехов. А в средние века официальные лица носили парики из листьев ириса. Скорее всего, такое представление об ирисе вызвано особой формой его листа, напоминающей меч. Название же ириса «сёбу» в японском языке омони­мично слову, обозначающему такое понятие, как «воинский дух», благодаря чему цветок ириса стал символом мужества, воинской доблести, успеха и крепкого здоровья.