Будда терпит трижды

— Назад! — Бакуго схватил Киришиму за локоть и дернул на себя, стоило тому опередить его на шаг. Киришима, к счастью, послушался и не стал возражать. Тоже заметил. Его плечо заметно напряглось, а рука начала твердеть, заостряясь каменными наростами от кончиков пальцев к запястью. — Ты кто? — громко спросил Бакуго, раз уж прятаться смысла не было: кто бы ни сидел в конце вагона, не было и шанса, что он не обратил на них внимания. Слепой бы услышал, как они ворвались сюда, а спящий от такого точно бы проснулся. Фигура в конце вагона пожала плечами и словно нехотя поднялась с лавки, всё еще оставаясь в тени. — А вы кто такие? — спросила она скрипящим, будто несмазанная старая оконная рама, трескающимся на слогах голосом. Так, словно давно ни с кем не разговаривала. Слова сухой штукатуркой осыпались в темноту. — Разве здесь еще есть живые? — Где — здесь? — Бакуго не знал, сделать шаг назад или полшага вперед, чтобы лучше рассмотреть незнакомца. В итоге, не определившись, остался стоять на месте. Единственная лампочка в вагоне погасла, но через миг нервно зажглась вновь, высвечивая на расстоянии длины двух бамбуковых мечей человека в незнакомой одежде. Или, вернее сказать, смутно знакомой. Хоть убей, Бакуго не мог вспомнить, где ее видел, но точно не в родной деревне и не в монастыре. В книге? Только в какой? Бакуго не мог припомнить, как она называлась, как выглядела, и было ли у нее вообще название. Плотно сидящий костюм темного цвета из грубой и жесткой ткани, отороченный на воротнике мехом. В руках мужчина держал головной убор, не то ушанку, не то еще что из кожи да с «ушами». К ремню, продетому по краю этой странной «шапки», крепились два овала. Будто из стекла, но давно запылившегося, оттого мутного, хоть и без единого развода. Зато в приглушенном свете на нем были заметны мелкие, неглубокие, беспорядочно разбросанные царапины. Лицо незнакомца было бледным, и его можно было бы даже назвать молодым и красивым, если бы не кровавые прожилки, проступающие сквозь кожу и обезображивающие его. Таких лиц Бакуго никогда не видел. Одзи или человек? Невозможно было понять. Как и то, как этот человек сумел столь стремительно и бесшумно приблизиться. Связь с одзи то и дело натягивалась, и Бакуго прикладывал максимум усилий, чтобы ее приструнить, чтобы не напасть прежде, чем, например, задать ему интересующие вопросы, потому что ни одно движение незнакомца не говорило о том, что он собирается атаковать. Хотя в этом и состояла опасность. Если он одзи, то потеря концентрации и бдительности приведет лишь к их с Киришимой неминуемой гибели. Но мужчина не шевелился, смотрел внимательно и как будто бы с тоской. Или с невыразимой усталостью. С чем-то, что обычно хочется вытошнить из себя. Бакуго не мог отвести от него взгляд. — Невероятно, здесь все были мертвы, — проговорил мужчина, опускаясь на ближайшую лавку и устраивая диковинную шапку на своих коленях. Он разгладил ее меховые «уши», провел пальцами по овальному стеклу, не оставляя на нем следов, и поднял лицо. — В этом поезде я очень давно, и лишь раз здесь появлялся живой человек. Но ваши сердца бьются, а значит, вы не мертвецы. Это прозвучало с таким невероятным удивлением, как будто то, что Бакуго с Киришимой — живые люди, диковиннее, чем изуродованный вздувшимися капиллярами и венами человек в призрачном поезде. — Мы живые, — зачем-то подтвердил Киришима. — Я убил здесь всех людей, а потом каждого монстра, что приходил ими полакомиться, а сам не смог выйти, когда захотел, — в трескающемся голосе не было ни злости, ни отчаяния. Просто история из прошлого, смирение с неизбежностью и одиночеством. Как будто неведомое существо делилось тем, чем раньше ни с кем не могло поделиться. Это почему-то вызвало в Киришиме желание предложить ему воды из фляги. — Хотите попить? — Киришима всё-таки потянулся к молнии рюкзака. Бакуго на это лишь закатил глаза. — Попить? — растерянно переспросил мужчина, а затем негромко рассмеялся. — Мне больше не нужна вода, молодой человек. Я давно с этим смирился. Скажите, вас ведь не было в этом поезде с самого начала? Вы сейчас зашли, а не прятались всё время от меня? Помню, было двое мелких голодранцев, прибившихся к полку, да только их первых не стало. Не может же быть, что вы — это они… Мужчина всё размышлял и размышлял, но так, словно на совершенно чуждом языке, хотя большинство слов было понятно. Картинка не складывалась, кроме той, где человек в странной одежде убил всех пассажиров, а потом сражался с одзи, пришедшими на запах крови. — Мы только что сюда залезли, — прямо ответил Бакуго. — Сам же видел. Да и где тут прятаться? — А одзи? Вы с ними не заодно? — мужчина искоса посмотрел на замерших ребят. Его глаза сверкнули в полутьме. — Нет! Что за глупости? — разозлился Бакуго. Киришима сел на лавку через проход от той, где продолжал сидеть мужчина. — А как вы здесь оказались? — спросил он дружелюбно. Руки его, пусть и по-прежнему каменные, подрагивали. — Как я здесь оказался? — эхом повторил мужчина. — Я убил всех предателей. Один. Потому что выполнял приказ. Тогда проводились секретные эксперименты по слиянию с одзи. Я был одним из подопытных, кто добровольно согласился. Мечтал послужить родине и спасти ее от уничтожения. А потом что-то произошло, и я оказался запертым в этом поезде, с родными и одновременно чужими пейзажами за окном, с монстрами, которые хотели отобрать у меня трофеи. Я не позволил, они все там — в первом вагоне. И я по-прежнему хочу домой. Или, в крайнем случае, умереть, но это невозможно, я пробовал больше сотни раз. Сбился со счета на сто восьмом. Мужчина замолчал. И молчал долго, хмуря брови, стискивая в тонких пальцах с неестественно выпирающими суставами шапку. Но всё же продолжил, когда показалось, что он больше не вымолвит ни слова: — С такой силой мы могли уничтожить мир. Или подчинить. Или спасти. Но, кажется, все умерли. Все, кого я знаю, должно быть, умерли, сгинули, как и я, в этом чертовом перевернутом мире или под пеплом. Я слышал об уничтоженных городах. Мы лишь хотели отомстить. Бакуго жестом велел Киришиме медленно подняться и подойти к нему. Мужчина пошевелился, сжав шапку в кулаках. Его губы вытянулись в узкую линию, а спина распрямилась. Вот теперь Бакуго почувствовал опасность. Она окатила его с головой, ударила плетью по солнечному сплетению, собралась в подреберье тугим комом клейкого риса. Судя по тому, как Киришима встал рядом с ним, ему тоже передалось это чувство. — А возможно, я оказался здесь не просто так. Возможно, я должен сохранить тайну тайной. Возможно, я смогу вернуться домой. Возможно, я даже смогу выйти отсюда, если задобрю тех, кто был со мной все эти годы. Я чувствую. Вы оба воняете одзи, — скривился мужчина, зачем-то надевая шапку на голову. В следующее мгновение он выбросил руку вперед, намереваясь пробить грудь Бакуго. Но кулак с каменным стуком пришелся в грудь Киришимы. Эйджиро едва устоял на ногах, оставшись на месте лишь благодаря усилию Бакуго, который удержал его от падения. Эйджиро нанес ответный удар, слыша, как трещат чужие кости. И снова срастаются — этот звук был омерзительнее всего, что он когда-либо слышал. — Отступаем, — приказал Бакуго и выскочил в соседний вагон, утягивая Киришиму за собой за локоть. Наспех закрыв двери, мальчики внезапно обнаружили, что за ними никто не гонится, а на дальней от входа лавке сидит тот же человек в той же позе. — Что за чертовщина? — одними губами, почти беззвучно, прошептал Бакуго. — Возможно, если с ним не разговаривать, всё будет по-другому. Киришима устало пожал плечами, усаживаясь на лавку. Бакуго последовал его примеру. Мужчина у окна не шевелился. Так, словно и вовсе их не заметил. — Хочу в баню, — пробормотал Киришима. — И звезды потом считать, и светлячков ловить. От Бакуго не укрылся его тихий вздох, который он попытался спрятать за покашливанием в кулак. — Я знаю, что в жизни у каждого есть свое место, и, чтобы вскарабкаться на гору, нужно не только постараться, но и заслужить, хотя это тоже не всегда работает. Я никогда ни на что не претендовал, даже не думал, что окажусь так далеко от дома. Учился и был уверен, что всю жизнь проторчу на севере. В мире нет справедливости, как таковой, иначе Хирю был бы жив, а тот ученый мертв. — Он и мертв, — глухо проворчал Бакуго, не понимая, к чему клонит его ученик и зачем вообще вздумал философствовать. В школе это надо было делать перед медитациями, чтобы лишнее из головы выкинуть, выговорить, вынести, словно мусор из комнаты. А не теперь, когда они оба должны быть начеку. — Я просто подумал, каково ему торчать в этом поезде, и сколько он уже тут. Без бани, воды и еды. И без сна, наверное, тоже. — Ты что, мертвяка пожалеть решил? — развернул его к себе лицом Бакуго. — А ну посмотри на меня! Ты что несешь? Совсем ума лишился? — Вот зачем ты ругаешься? — вздохнул Киришима. — Затем, что это место плохо на тебя влияет! — Неправда! Ты всё время ругаешься. С того самого момента, как открыл глаза в лазарете. А я всего-то хотел учиться в вашей школе, что в этом такого? Поверил, что так и будет. Знаешь, как хорошо было у вас? Просто хорошо, потому что не нужно ни от чего бежать. Не нужно думать о том, что будет завтра, как на меня посмотрит мама, и что мы будем есть. А ему хорошо? Нет! Потому что он заперт в этом проклятом поезде, вероятно, навсегда. Но мы ведь учимся на подчинителей, а подчинители помогают людям, даже если те в них не верят или сомневаются в их силе. Даже если те, кому нужна помощь, мертвы и ничего не могут с этим поделать. Некоторые вещи неисправимы, знаешь ли. — Ну и что ты собрался делать? — Бакуго исподлобья посмотрел на своего ученика. — Не знаю, — признался тот. — Хотел с тобой обсудить. Ты в сто раз умнее меня. Давай что-нибудь придумаем, чтобы ему помочь. — Если кто ему и поможет, так это Айзава или Всемогущий, — отрезал Бакуго. — Ты здесь видишь кого-нибудь из них? Я — нет. Раздражало, как же раздражало, что слова Киришимы имели смысл. Не было никакой справедливости, кроме той, что люди делали своими руками. Да что б Киришиму супом год не кормили! Лезет, куда не надо, как дебильный Мидория! — Как тебе помочь? — резко спросил Бакуго, поднимаясь с места и направляясь к сидящей возле окна фигуре. Киришима не успел его остановить, рука поймала воздух вместо локтя Бакуго, а человек на другом конце вагона поднял голову, отложив шапку на сидение. — Разорвать связь, — всё тем же рассыпающимся засохшими деревяшками голосом донеслось из темного угла. — Но тогда всё прольется. — Что прольется? — выдохнул Бакуго. — Всё. Память, связь с прошлым, ничего не останется. Мне сказали, что я один всё помню, больше никто. — Кто сказал? — спросил Бакуго, останавливаясь в нескольких шагах от мертвеца. Его лицо снова можно было разглядеть. Оно было таким же молодым и изуродованным. — Он назвался подчинителем. Только кого он собрался подчинять? Кроме меня, горки скелетов в первом вагоне и маленького одзи, запертого здесь со мной, никого и нет в этом проклятом поезде. Он пожалел меня, когда я испугался умирать навсегда. Сказал, что я еще могу послужить родине, уничтожая одзи. Да вот я ослушался, одного так и не смог убить. Но он совсем мелкий и дурного не делает, зато с ним светло по ночам, пусть и не как днем, но всё же, одна лампочка лучше, чем ни одной. — Как он выглядел? — Бакуго оторопело посмотрел на застывшую в полутьме фигуру. — Высокий. Страшно высокий. Широкоплечий и светловолосый, как ты. С челкой, похожей на перевернутый иероглиф «человек». — Не ври! — взбеленился Бакуго. Ярость удушающим туманом оплела сознание, натянула связь до лавовых искр на ладонях. Не мог Всемогущий оставить мертвеца кататься на призрачном поезде. Он бы уничтожил этот поезд к чертям собачьим. Сколько людей могло пострадать, повстречавшись с ним? В приоткрытой двери, ведущей в первый вагон, были видны скелеты, смешавшиеся белые кости от разных частей тел, чуть ли не до потолка заполнявшие его. Кого он здесь убил? И кого убивал после того, как убил всех пассажиров? Не мог же Всемогущий всё оставить, как есть, не разобравшись и не уничтожив страшный поезд? — Подожди, стой! — услышал Бакуго за бьющейся в ушах кровью голос ученика. Неизвестно было, к кому он обращался в этот момент, потому что незнакомец в мгновение ока очутился с Бакуго лицом к лицу. — Стал бы ты врать на моем месте? — без тени эмоций спросил мужчина. Бакуго промолчал. Между его бровей залегла глубокая складка. — Ты лучше меня знаешь, что не стал бы. Ты можешь мне помочь. Ты ведь не просто так предложил? Не зубоскальства ради? — Говори, — хмуро сказал Бакуго. — Но если ты врешь, он придет за тобой. — Вот об этом я и хотел попросить. Приведи его ко мне. Мы были наивны и глупы, быстро перестали быть детьми, но по-прежнему ничего не смыслили ни в жизни, ни в самих себе: ни когда случилась война, ни когда стало понятно, что мы в ней проигрываем. Мы оказались на передовой в битве за собственную родину против нее же самой, потому что решили, что можем управлять стихией. Что можем стать богами, договорившись с теми, кто назвался равными им. Это было очевидно с самого начала. Наши розовые очки превратились вот в это, — он поднял шапку с прозрачными овалами и отбросил, словно ненужную рухлядь, на пол. — Когда пришли они, мы вдруг резко обрели понимание тех вещей, в которых раньше ни черта не соображали. В тот день мы все решили, что можем стать всемогущими и бессмертными, но, кажется, только потеряли человечность. Обрели ужасающую силу и в то же время стали бесполезными для исхода сражения. Никакими не богами. Даже не демонами. Бесполезными, никчемными монстрами. С той лишь разницей, что от нас бесполезных всё же зависело очень многое. Мы стали бабочками, чей взмах крыла уничтожил нашу родину. За окном всё те же пейзажи, но они навсегда чужие. И ничего хорошего наши крылья, если кто-то из моих соратников и остался в живых, принести уже не смогут. Приведи его ко мне, и я расскажу ему, как избавиться от проклятых мест, в обмен на остановку, на которой я сойду. Киришима напряженно слушал, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть нежданное признание. Шокированный тем, что Бакуго не повелся на провокацию или на то, что было на нее похоже, и так же внимательно слушал. Оказавшись на территории чужого откровения, они оба потерялись вместе с бдительностью, которую должны были сохранять, что бы ни происходило вокруг. Хоть и в последний момент, Бакуго успел подумать, что за такую беспечность Айзава наказал бы его недельным чтением с утра до ночи на коленях сутр о внимательности, концентрации и отсутствии стремления быть первым. Недоумение пригвоздило его к полу: он заслушался историей мертвеца, как будто только что перед ним раскрыли тайну мироздания, и пропустил момент нападения. Или того, что было замаскировано под него. В следующую секунду мир перевернулся, и их выбросило из поезда в глубокий снег. Бакуго чудом сумел сгруппироваться, хотя удара о землю не избежал ни он, ни Киришима, благо поезд замедлился, как перед остановкой на станции. Киришима завозился где-то под боком, отплевываясь из-за набившегося в рот снега. Послышалось воронье карканье гудка, а мир окончательно потемнел. Поезд растворился в молочной серости волнообразных холмов, уходящих за горизонт, с одной стороны путей и густой, чернильной темноте леса с другой. На пепельно-сером небе не было ни единой бреши, сквозь которую могла бы выглянуть луна или хотя бы тусклая звездочка. Мир вдруг сделался похожим на пещеру с низкими сводами, где они занимались до того, как ушли из школы. Только в отличие от знакомой пещеры, здесь было неуютно и хотелось поскорее выбраться на солнечный свет, подальше от теней и от холода, заставлявшего зуб на зуб не попадать. — Смотри! Там что-то есть! Домик станционного смотрителя! Видишь? — Эйджиро подергал Кацуки за рукав, указывая вперед, на крохотный дом, едва угадывающийся черными очертаниями в ночных сумерках. Три тории, возвышающиеся над путями, располагались на той же зрительной линии, что и дом. Кацуки бы и не заметил его, если бы не зоркий глаз Киришимы. По снегу пробираться было непривычно и тяжело, пришлось, поскальзываясь и проваливаясь по пояс, вернуться обратно на пути. Пальцы рук онемели и плохо слушались. Бакуго впервые видел столько снега — не искристо-белого и почти воздушного, как в родной деревне, а угнетающего своей равнодушной, стылой белизной. Казалось, мир поглощен ею основательно, давно пережеван и превращен в силуэты, будь то силуэты леса, дома вдалеке, торий, шпал, идущего рядом Киришимы. Так холодно ему еще никогда не было. От постоянного оборачивания назад голову вело так, словно он выпил кружку браги, забытую отцом на столе. В тот раз Бакуго даже не получил нагоняя от матери, которая испугалась так, что просидела у его кровати полночи, вслушиваясь в его сбивчивое дыхание. Он недавно почувствовал силу, и та отреагировала на алкоголь жаром и ознобом. После этого Бакуго к алкоголю не прикасался, даже когда его школьный приятель звал попробовать сакэ и посмеивался на полученный отказ, за что получил по лбу и синяк под глазом. Попытавшись согреть руки собственной силой, Кацуки к своему ужасу обнаружил, что та откликается слабо, как будто между ними толща снега, спрессованного и жесткого, сквозь который не проходят ни свет, ни звуки, ни чужие молитвы о спасении. — Твою ж мать! — Бакуго? — встрепенулся Киришима. — Ты чего? — Моя сила… Не могу ее контролировать из-за холода. Не реагирует. Черт! Твою ж мать! Натягивается и обрывается. — Не паникуй! — Киришима схватил его за руки, гася хаотично мечущиеся по ладоням тусклые искорки своими каменными ладонями. — Кто тут паникует?! — взревел Бакуго и осекся, быстро оглянувшись по сторонам. — Ты меня за кого держишь? — уже шепотом зашипел он. Зло и нервно. — Ладно-ладно, прости, мне показалось. Только больше так не делай, ты же все ладони себе обожжешь и рану разбередишь, она только затягиваться начала. Дойдем до дома и разберемся. — Надо сейчас разобраться, — не унимался Бакуго. — Что если там одзи, и придется сражаться, как я… Бакуго закашлялся, хлебнув слишком много холодного воздуха. — Бакуго! — сердито одернул его Киришима, но тут же смягчился. — Во-первых, ты не один. Во-вторых, сейчас мы в чем разберемся? Нужно тепло, чтобы всё вернулось, как было. А уже потом что-нибудь придумаем, как сочетать твою силу с морозом. Если дом принадлежал смотрителю, возможно, в нем остались его вещи. Не похоже, чтобы станция была действующая. Может быть, перчатки найдем или чем их заменить. Или ты поймешь, как силу по-другому использовать. Чем дольше мы на холоде, тем хуже для нас обоих. Сам-то вечно меня ругаешь за неосмотрительность и то, что могу заболеть, если не буду тепло одеваться. Если заболеем вдвоем, да даже если кто-то один из нас, не сможем идти. Болеть на севере хуже некуда. Я как-то раз заболел, лежал с лихорадкой неделю, родители думали, что умру, да я и сам так думал, но не боялся, настолько плохо было. Лежал и мечтал, чтобы меня забрал сон или то, что на него похоже. И не выпускал в ходящую ходуном реальность. — Ладно, дикобразище, уговорил. Отпусти уже руки, не хочу без кожи остаться. Что ты так вцепился?! Бесишь! Показалось, что Киришима на это мягко улыбнулся, но руки отпустил тут же, без уговоров. Бакуго отвернулся, резко вскинув подбородок, чтобы тот не заметил растерянность на его лице. От прикосновения каменных рук к ладоням стало теплее, искры перестали хаотично метаться, а сила плавно натянулась, хотя и не поддалась окончательно. Как будто его одзи среагировал на чужого одзи и заинтересовался, подавшись навстречу. Совсем немного, еле уловимо. Бакуго отчаянно взмолился, чтобы Киришима ничего подобного не почувствовал, потому что ощущение пусть и оказалось теплым, но было неприятным, отталкивающим, пробирающимся под кожу, как змея между фундаментом и домом, ищущая в досках щель. Как будто текущей в его теле силы, чистой и первозданной, коснулась чуждая ей сила. Не просто коснулась, а попыталась вплестись в ее течение, проникнуть на глубину, перемешаться. От ужаса Бакуго готов был сам выдрать руки из прикосновения и вымыть их в снегу, но Киришима отстранился раньше, кажется, так ничего и не заметив. Мыть руки в холодном снегу Бакуго не стал, потому что ощущение тут же исчезло, вернувшись в стылое состояние и полное отсутствие чувства натянутой силы. Внутрь снова точно плотного снега затолкали. Впереди действительно была не иллюзия, созданная игрой снежной белизны и чернотой тени, и не коварная увертка севера, как Бакуго опасался. Их встретил добротно сложенный дом станционного смотрителя в один этаж. Он примостился на высоком краю оврага, поэтому был виден издалека, среди деревьев, которые в этом месте не теснились друг к другу, а словно расступились, чтобы их не вырубили, раз уж угораздило вырасти подле станции, такой же заброшенной, как и в портовом городке. Примечания: В названии главы использована вторая строчка из дзэнского стихотворения. Вот оно: Листья лотоса круглее, чем самое круглое зеркало; Шипы водяного каштана острее, чем самое острое шило. Это высказывание Дайэ Соко (1089-1163). Круглые листья символизируют устойчивый разум, который свободно отражает любые обстоятельства; игольчатые шипы водяного каштана представляют собой острый ум, который четко реагирует в конкретной ситуации. Для того чтобы поразить противника, атака должна быть острой как бритва. Острый ум возникает из круглого ума; все это потому, что круглость и острота содержатся в сознании, которое обитает нигде. Это объяснение стихотворения взято из сочинения мастера боевых искусств Тэссю.