Будда терпит трижды

Внутри было прохладно и пусто. В центре большой комнаты, единственной на первом этаже, располагался очаг, разжечь который не составило труда. На второй этаж вела покосившаяся лестница без перил. Это был даже не полноценный этаж, а, скорее, чердак, однако довольно чистый и ухоженный. Киришима предположил, что, хотя по назначению дом и не использовался, в нем всё же останавливались люди: заплутавшие путники, охотники или горе-торговцы, кого невезение забросило далеко от асфальтированной дороги. Во всяком случае, дом кто-то содержал в чистоте, и уже одно это добавляло заброшенному месту уюта и, пусть и иллюзорного, но чувства безопасности. Первым делом Бакуго повесил на дверь амулет. Еще один прицепил на чердаке к крючку над окном. Может, амулеты и не спасут от кого-то серьезного, но от мелких диких одзи, обычно доставляющих максимум неприятностей, защитят, не дав им войти без разрешения. Перекусив лепешками и рисовыми колобками, что им дали хозяева злополучного рекана (зачем, правда, если собирались убить?!), мальчики договорились спать по очереди. Бакуго решил, что первым будет отдыхать Киришима и, не слушая возражений, отправил его на футон, нашедшийся в дальнем углу. Удивительно, но в нем даже не обнаружилось клопов. Видимо, на холоде вся живность давно подохла и зародиться заново уже не могла. Пахло снегом. Дом переговаривался сам с собой тихим потрескиванием дерева и редкими всхлипами ветра на чердаке. Бакуго устроился у очага лицом к двери, наблюдая, как сквозь щели пробирается внутрь неяркий лунный свет, неожиданный и таинственный, ведь, когда они шли по шпалам, ни луны, ни звезд на небе не было. Смотрел, как танцуют редкие снежинки, залетевшие в просвет под дверью, и опускаются на порожек, заставляя его сверкать во всполохах огня. Но как бы близко он ни сидел к этому огню, тепло не шло. Оно словно обтекало его, устремляясь вверх. И как будто бы в подтверждение на футоне ворочался и стучал зубами Киришима. — Черт бы побрал этот север, — одними губами выругался Бакуго, призывая Хисуми. Динозаврик не появился, лишь искры хаотично заметались на ладонях. Сила не слушалась его. Связь словно превратилась в мягкую переваренную лапшу, потяни за которую — порвется. Бакуго в отчаянии застонал, прикусив язык, чтобы не вышло слишком громко. В следующее мгновение на плечи опустилась куртка. Не его, а Киришимы, потому что свою он натянул до самого подбородка.  Киришима сел напротив, заставив податься назад, чтобы тот не подпалил задницу в очаге. Разъяренное «Дикобразище!» пришлось проглотить, потому что ладоней коснулись теплые — какого черта?! — затвердевшие ладони Киришимы. Как тогда, когда они стояли на рельсах, и Киришима одним движением погасил бешено мечущиеся по ладоням искры. — Мне кажется, у меня тогда получилось успокоить твою силу, — улыбнулся Эйджиро. Заметил всё-таки, засранец! Бакуго фыркнул и отвернулся, чувствуя, как краснеет. И зарделся еще сильнее, когда крепкие руки обхватили его за плечи и прижали к груди. Не каменной, а вполне обычной. Вязаный свитер Киришимы уколол нос. — Так ведь намного теплее, — прошептал Эйджиро. — Подожди, я сейчас футон сюда принесу. — Зачем? — Бакуго поднялся вслед за Киришимой. Киришима не ответил, легко сгреб футон под мышку и потащил за собой, шаркая им по деревянному полу. — Будем вместе греться. Всё равно заснуть на таком холоде в одиночку не получится. Раздраженно цыкнув, Бакуго решил не возражать, а сделать вид, что помогает своему бедовому ученику. Это же он уснуть на футоне не может, а не Бакуго, и он как учитель обязан его поддержать и всячески обезопасить. Слава ками, Киришима додумался ничего по этому поводу не говорить, бережно расстелил футон у очага, расправил собравшиеся на нем складки и уселся прямо по центру в позе лотоса. Когда Бакуго устроился сбоку, тут же прильнул к нему со своими дурацкими теплыми объятиями, уткнувшись носом в точку между плечом и шеей. Скоро стало жарко. Но стоило Бакуго отодвинуться, как холод снова облизал его щеку и пальцы рук. Буркнув нечто несвязное, Бакуго пересел так, чтобы быть с Киришимой лицом к лицу, их коленки соприкоснулись, и ощущение жара вернулось. Вернулось и ощущение контроля над силой. Только до дрожи непривычное. Сила не просто разгонялась внутри его тела по энергетическим каналам, завязываясь узлом в солнечном сплетении, где пульсировал, дышал ее эпицентр, она тянулась к другой силе, бегущей по чужим каналам и меридианам. От чувства, что их силы могут коснуться друг друга, вело голову.  Если его сила была огненной, порывистой и стремительной, то сила Киришимы больше была похожа на каменную чашу, влиться в которую хотелось до зубовного скрежета. Она была твердой и совершенно не струящейся, как будто навечно застыла в его меридианах руслом каменной реки. «Интересно, что будет, если погрузить в нее пальцы, сплести со своей силой? Будет ли она такой же незыблемой и неподвижной?» — эта неуместная мысль прострелила основание позвоночника, и он шарахнулся от Киришимы, чем разбудил его. Оказалось, Киришима задремал, пока Бакуго барахтался в своих, как ему казалось, неправильных чувствах. — Мне приснилось, что я плаваю в твоей лаве, но со мной всё было хорошо, — пробормотал он, притягивая Бакуго обратно к себе. — Я даже каменным не был, плавал и грелся, так приятно было. Ты чего вообще шарахаешься? Почувствовал что? — Мне нужно кое-что проверить, — зло сказал Бакуго, шумно выдохнул носом, просунул руку под свитер Киришимы и положил ладонь на его солнечное сплетение. Мгновение ничего не происходило. Лишь мерещилось, что в том месте, которого он касался, вообще ничего нет: ни эпицентра силы, ни самой силы, ничего. Пустота. Холод. Так не бывает. Бакуго дернул Эйджиро на себя, лишая их пространства между собой. Вместо искр, на ладони появились капли лавы, но они почему-то не обжигали Киришиму, хотя его живот был обычным, мягким. — Не надо, — его отстранили, перехватив запястье. — Там ничего нет. Вероятно, призрачный поезд не только возвращает воспоминания, но и обнажает то, что было скрыто. И я… То-то Киришима вел себя не так, как всегда: мертвяка пожалел, философствовать вздумал, молчал всю дорогу до домика, но не как обычно, а так будто о чем-то напряженно думал. Отстранился от прикосновения, хотя всегда настырно лез к нему, грел или успокаивал. Зачем тогда сейчас сел с ним рядом, если не хотел, чтобы Бакуго что-то понял или почувствовал? Потому что пожалел? Потому что это по-дружески — прийти на помощь? Он и вправду был как чаша. Цельная, без единой грани или неровности. Внутри не было нитей связи, даже общего на двоих с одзи ядра силы не было. Киришима при всем желании не мог почувствовать связь так, как чувствовал ее Бакуго, поэтому все их попытки нащупать ее были тщетны. Ну точно, словно искал белую цаплю на белом снегу. Он был человеком, в котором жил одзи. И этот одзи стал его энергетическими каналами, и все они тянулись не к солнечному сплетению, как у всех подчинителей, а к точке между лопатками и точке, где располагался крестец. Бакуго отчетливо чувствовал два центра, даже не прикасаясь к ним. А еще он чувствовал, как неестественно бьется сердце Киришимы, как морозный холод, который бывает только от прикосновения к покрытому инеем камню, грызет кончики его пальцев. — Ты умер тогда… — ошеломленно прошептал Бакуго и прижал его к себе так близко, как только смог. На шею упало что-то горячее и мокрое, и Бакуго переместил руку с солнечного сплетения на поясницу, а затем выше, к теплому эпицентру между лопаток. И закрыл глаза. Бакуго был уверен, что это не воображение и не игра разума, увидев того, кто жил внутри Киришимы, кто заставлял его сердце гонять кровь по венам и взрослеть, как обычный человек. Исчезни он, и от Киришимы останется лишь мертвое тело. Он был похож на скелет птеродактиля из книг, которые Бакуго всегда считал фантастическими. Он был темно-бордовым, того цвета, который принадлежал первородным, тем, кого подчинил Хисаши — первый покоритель одзи. Тем, кто в итоге сразился на его стороне, вероятно, поэтому он не был агрессивен по отношению к Киришиме. Но как он оказался у того сумасшедшего ученого? Возможно, Киришима был не так уж и далек от истины, думая, что та атака произошла из-за него? Этот одзи стремился на юг и сделал всё, чтобы Киришима ушел из родной деревни? Или всё было не так? Он ведь не захватил разум Киришимы и никак не проявлял себя до тех пор, пока Киришима не оказывался в опасности. Бакуго тряхнул головой, прогоняя от себя вопросы, на которые прямо сейчас не мог найти ответы. Он хотел прогнать и влечение, волнами накатывающее на его тело тем сильнее, чем дольше они сидели, обнявшись. Его собственный подземный огненный одзи тянулся к этому первородному, пытаясь потрогать его через связь. И от чувства, будто через них встретились двое, не видевшие друг друга века, было радостно. Так, словно они сами были самыми родными друг для друга людьми, а не простыми учителем и учеником, даже не по собственной воле, а по воле Айзавы. Или судьбы, тут уж как посмотреть.  Любое движение в сторону — и холод облизывал тело, несмотря на одежду. От любого движения друг к другу становилось нестерпимо жарко. Бакуго не заметил, как они оказались без одежды. Просто сидели, прижавшись: лицом к лицу, согнув ноги в коленях, хватаясь друг за друга, как за спасительный бамбуковый шест. Так хотя бы было не удушающе жарко. Зато предательски стыдно и хорошо. Киришима мелко подрагивал, и Бакуго крепче прижал его к себе, греясь в его надежном, никуда не исчезающем тепле. Он был горячее очага. Горячее раскаленных, только забранных из печи пампушек — тех самых, что в итоге привели их сюда. Горячее лучей июльского солнца. Горячее камней в их школьной бане. И в то же время не обжигал. Бакуго подумал, что, остановись они — непременно замерзнут. Или, вернее, замерзнет он, а Киришима заживо прорастет инеем, перестанет дышать, и он уже не сможет его отогреть. — Я тебя обожаю, — прошептал Киришима, спрятав лицо в изгибе шеи Бакуго. — Но… я… тебе, наверное, противен… — Не неси чушь, — рыкнул Бакуго, не зная, как справиться с нахлынувшими болезненными эмоциями и возбуждением, которое вот-вот грозило стать заметным. Киришима был слишком близко, он был слишком теплым и родным и продолжал заботиться о нем, бережно переплетая их пальцы, стараясь не тревожить затянувшийся ожог. — «Когда твое сознание пусто, то можно легко справиться с любыми обстоятельствами». Так мастер Айзава учил. Не думай об этом сейчас, всё равно ничего путного не придумаешь. Я уже говорил, Айзава поможет во всем разобраться, когда вернемся. Он от тебя не отвернется, не думай. Мне не противно, ты же спас меня, ты всё время меня защищал, даже когда я отталкивал тебя, всё равно меня защищал. И лечил. И в школе, и в дороге. И волосы твои не дурацкие. И их цвет тоже. Ты самый живой из всех, кого я встречал. И я тоже от тебя не отвернусь. Никогда. Не смей так думать, понял? Эйджиро, ты меня понял? Стремясь успокоить, убедить в своих словах, Бакуго подался вперед, усаживаясь на бедра Киришимы, и чуть не захлебнулся воздухом, почувствовав его возбуждение своим. Но первым ощущением было не жаркое, пробирающее мурашками в районе копчика прикосновение стояка к стояку, а острое, едва ли не болезненное натяжение его собственной силы, которая, сдерживаясь и замирая, прильнула к чужому энергетическому полю. Скользнула в него и устремилась вдоль позвоночника Киришимы, оплела костяной скелет, который так и виделся перед глазами, стоило их прикрыть. Киришима поерзал, притянул Бакуго к себе еще ближе, коснулся губами его выпирающей ключицы, слизнул капельку пота, скользнувшую вниз от шеи к соску, и двинул бедрами. Бакуго вскинулся и в ответ потерся.  Кроме желания согреться и избавиться от мучительного напряжения в паху, в животе ненасытно пульсировало желание узнать, как бывает, когда абсолютно чужая сила плавно, с согласия двух сторон, касается средоточия духовных сил, ласкает изнутри, расходится по каналам и достигает солнечного сплетения. У Киришимы это был крестец. Бакуго поместил на него свою раскрытую ладонь. Под плотно прижатыми пальцами к влажной от пота коже билось сердце каменной чаши. Дрожало основание хвоста каменной твари, и Бакуго начал двигаться в такт этой пульсации.  Под ягодицами горело: пальцы Киришимы словно приклеились к ним, надежно удерживая, не позволяя упасть, облегчая напряжение в коленях и пояснице. Когда горячее и липкое растеклось между ними, пачкая бедра и футон, Бакуго опрокинулся на бок, утягивая Киришиму за собой. Эйджиро обвил его руками и ногами, как гигантская коала, уткнулся носом в шею. Его дыхание быстро стало ровным и тихим, хотя еще пару минут назад сбивалось и щипало потную чувствительную кожу. Бакуго накрыл их обоих колючим свитером Киришимы и двумя куртками и провалился в сон. Перед тем как его веки окончательно потяжелели, он перестал чувствовать покалывающее ощущение от вязаной ткани, а еще одзи, что всё это время были с ними, но отчего-то знал, что в эту ночь их никто не потревожит. Не посмеет заглянуть туда, где встретились огненный стихийный с первородным. Примечание: В название главы использована строчка из учения Кайсю: «Сядь и обо всем забудь. Когда твое сознание пусто, то можно легко справиться с любыми обстоятельствами».