Будда терпит трижды

Бакуго проснулся от холодного порыва ветра, лизнувшего нос, подтянул куртку повыше, до самых бровей, и недовольно перевернулся на бок, поближе к источнику тепла. И едва не вскочил, ошпаренный воспоминаниями о прошедшем вечере. Аккуратно выбравшись из жаркого кокона курток, он досадливо поморщился, ощутив стянутую кожу на внутренней стороне бедер. Хорошо, что вчера сообразили набрать снега и вскипятить воды. Приведя себя в порядок, одевшись и забрав у дрыхнущего Киришимы свою куртку, он выскочил за дверь, крепко прикрыв ее за собой. Стояло раннее утро. Небо, лишившееся толстого одеяла из облаков, было нежно-голубым, а кое-где сиреневым. Ветер, подвывавший весь вечер, молчал. В воздухе танцевали одинокие снежинки. Было морозно, но дышалось легко и приятно. Мороз ласково покусывал щеки и все остальные открытые части тела, поэтому Бакуго спешно справил нужду, накинул на голову капюшон, спрятал подмерзавшие руки в карманы и огляделся. За железнодорожным полотном синела широкая полоса леса, в которой выделялись одинокие и длинные верхушки елей, словно поднятые вверх свирепые нодати* среди обычных мечей. За лесом сверкали в рассветных косых лучах горы. Однако, чем дольше Бакуго смотрел на это беззаботное лицо севера, тем отчетливее давила на сердце тяжесть. С каждой минутой явственнее ощущалась обманчивость утреннего умиротворения. Среди синеющих верхушек деревьев проступали черные корявые силуэты и внезапные проплешины, словно грозный великан схватил в горсть стволы и выдрал с корнем, пока Бакуго рассматривал снежные шапки гор, но стоило вернуться к ним взглядом — и вот их уже нет. Лесная полоса больше не выглядела цельной: в ней то тут, то там проступали черные кляксы призрачных провалов. Где-то над головой громко вскрикнула птица и скрылась в лесу за густо покрытым инеем домом. Так быстро, что Бакуго не успел разглядеть, кто это был. И снова стало тихо, но совсем не так, как было, когда он только вышел за порог. Отчего-то теперь тишина казалась мертвенной и предостерегающей. Неуютной, как и всё вокруг, еще несколько минут назад мнившееся безмятежным. Поежившись, Бакуго вернулся внутрь. Заново разжег очаг и, пока тот разгорался, набрал снега, чтобы вскипятить еще воды. Киришима спал, как убитый, его даже частые хождения Бакуго туда-обратно не разбудили. Поднимать его Бакуго не стал. Во-первых, пусть выспится: дорога предстояла долгой. А во-вторых, Бакуго было стыдно. И неловко. И вообще хотелось побыть одному пару дней. И ничего не обсуждать. Даже думать не хотелось о том, что произошло вчера. Не то что бы это было ужасно или неприятно, нет, просто его никто и никогда так не трогал. Тем более, в таких местах. Для него это было впервые. Он даже влюблен никогда не был. Да и в принципе не думал об отношениях. Они его, в отличие от многих учеников его класса, не интересовали. Ни девочки не привлекали, ни мальчики. Да и зачем тратить время на то, что может только навредить развитию духовных сил и связи с одзи. Он даже рукоблудием редко занимался, зная, что от него энергия перестает спокойно течь в меридианах*, а после можно весь день проходить, приводя ее в порядок. Чаще всего это случалось с талантливыми, сильными учениками, чья сила была податливой и плавкой. Из нее можно было вылепить, что угодно, а можно было взбаламутить так, что разбирайся потом с последствиями сутки, а то и дольше. Подчинение — тонкое искусство, как создание амулетов или магических ловушек. Бакуго прислушался к себе, погрузившись в неглубокую медитацию. Ничего не изменилось, кроме, пожалуй, одного. Потребовалась вся его сила воли, чтобы не выйти из медитации в тот же миг после сделанного открытия. Его огненная, стремительная, взрывная сила текла размеренно и внушительно, перекатываясь волнами, похожая на широкую реку лавы — плотную и густую, не выходящую из берегов. Она не искрилась и не пенилась, как раньше, пряча в глубине всё, на что была способна. К ней было даже боязно потянуться, не говоря уже о том, чтобы слиться с ней. Непонятно было, чего от нее ожидать. Бакуго медленно выскользнул из медитации, так и не решившись дотронуться до нее сознанием. Она просто была и ощущалась даже тогда, когда погружение в себя завершилось. Это открытие сбило его с толку и отвлекло от неуместных, неловких мыслей о стонущем под ним Киришиме, который как раз в это время заворочался на футоне, разрушая остатки кокона из свитера и куртки. Эйджиро энергично потянулся, хрустя суставами, но, почувствовав, что полностью голый, торопливо отыскал валяющуюся неподалеку одежду. Одевался он правда заторможенно, несколько раз выворачивая носки то на верную, то на изнаночную сторону, то снова на верную, и еле-еле справился со штанами. Зато довольно шустро выбежал за дверь, с запозданием осознав, что терпеть нет мочи. Вернулся он окончательно проснувшимся и ни капли не смущенным. С мокрыми пятнами в районе бедер и коленок: видимо, оттирал последствия того, что они натворили, не кипяченой водой, а снегом, не решившись делать этого при Бакуго. Кацуки в очередной раз восхитился его морозостойкости. Киришима плюхнулся рядом и молча принялся рыться в рюкзаке, выискивая, что бы перекусить на завтрак. — Это был мой первый раз, — вдруг ни с того, ни с сего сказал он. И совсем не обратил внимания на предостерегающий взгляд, брошенный в его сторону. — Я даже не целовался ни разу, а ты? Хотя мы и не целовались. Бакуго даже боком чувствовал, как тот улыбается, скотина дикобразья. Вместо ответа Кацуки выскочил на улицу, прихватив с собой пустой котелок. Раз уж у них был очаг, можно было не только кипяток попить, но и пару картофелин сварить. Вернулся он с полным котелком снега, в то время как Киришима наоборот вышел из дома, чтобы стереть с картофелин землю и хорошенько отмыть их. Когда Эйджиро вновь устроился у очага, Бакуго, по-прежнему не глядя на него, мрачно ответил: — Мой тоже. — Что? — недоуменно спросил Киришима. — Это был мой первый раз тоже. И я тоже ни с кем не целовался. Сам же меня спросил, дикобразище. Память отшибло? — Мне понравилось, — ничуть не стесняясь поднятой темы и проигнорировав язвительный вопрос, с улыбкой произнес Киришима. — Ты мне вообще нравишься. Ты красивый и сильный, и... — Заткнись, — грубо прервал его Бакуго. — Лучше картошку вари, а не болтай о всяких непотребствах. Тошно слушать. Киришима ни капли не обиделся, бросил чистые картофелины в воду и принялся ждать, пока вода вскипит, чтобы добавить немного соли, которую раздобыл вчера на полке в углу. — Знаешь, что там за лес впереди? — загадочно посмотрел он на хмурого Бакуго. — Ну? — Бакуго раздраженно посмотрел в ответ. Глаза в глаза, чтобы не надумал лишнего: с этой дикобразины станется решить, что Кацуки неловко или он смущается интимных тем, как маленький. — Блудный лес. Как думаешь, почему его так называют? — И почему? — Бакуго нетерпеливо повел плечом. Киришима выдержал небольшую паузу. — Местные так этот лес прозвали. Потому что люди там блуждают: ходят по кругу и не могут выбраться на дорогу. Или дорога заводит в одно и то же место, в какую бы сторону ты по ней ни пошел: хоть на север, хоть на юг, а в итоге всё равно окажешься либо перед деревом с большущими корнями, нависающими над оврагом, либо пещерой, либо того хуже — домом, построенным не пойми кем. — Ясно, — Бакуго задумчиво посмотрел на тонкие нити пузырьков, поднимающиеся со дна котелка. — А моя деревня неподалеку, но ее отсюда не видно. А знаешь еще что? Блудный лес на северо-западе переходит в проклятый. Правда так далеко я не заходил. Мы с отцом только в блудный ходили, он меня и научил, как распознавать коварные места и обходить их. А к проклятому соваться под страхом смерти запретил. Я его слушался, да и страшно было, стоило представить, что в этой проклятой чаще живет. Особенно после рассказов бабушки, но вряд ли она сама лично видела. Наверняка чудом выжившие охотники разбалтывали, а она из их разговоров страшилки для меня сочиняла. Хотя бабушка у меня странная была: строгая, рассудительная, но как будто не от мира сего. Сказки уж больно реальными казались, хоть и жуть жуткая. Может, и правда, бывала в тех краях и вернулась. — Погоди, — прервал его разглагольствования Бакуго. — Как это блудный лес? Мы что, так далеко на севере? — Да, — спокойно и бесхитростно, как о чем-то обыденном, ответил Киришима. — Не знаю, как так получилось, но призрачный поезд забросил нас очень далеко, практически к моей деревне. Отсюда до нее полтора дня пути. Вероятно, мы даже похитителей сутры обогнали. Они идут к проклятому лесу, а значит, мимо моей деревни не пройдут. Если, конечно, им одзи передвигаться не помогают. Вот доберемся до моего дома и решим, что делать. — Мне это не нравится... — выдавил из себя Бакуго, но что именно ему не нравится — не объяснил. Сам толком не понимал. Киришима ни о чем его расспрашивать не стал, лишь пожал плечами и кинул щепотку соли во вскипевшую воду с картошкой. *** Долина, за которой располагалась деревня Сару, была тихой и настороженной. Завидев ребят, двое диких кабанчиков испуганно шарахнулись из кустов, хрюкнули и пустились улепетывать по заросшей травой дороге, огибающей долину с востока. Поразительно, но снега здесь почти не было: он белыми хаотичными пятнами прятал кое-где землю, инеем застыв на кустарниках и камнях, а не накрывал ее целиком. Встречавшиеся по пути лужи не походили одна на другую: то в них свободно плавали водомерки, то, казалось, всё живое погибло под толстой коркой льда, то эта самая корочка была такой тонкой, что расходилась в стороны паутиной трещин, из которых то и дело высовывала усики водяная живность. Бакуго ничего подобного не видел, зато Киришиме, судя по всему, это зрелище было привычным, и он проходил мимо, не задерживаясь. Только ждал Бакуго, когда переставал слышать звук его шагов. И не торопил, давая вдоволь насытить свое любопытство. Хорошо, что в ту ночь они как следует отдохнули, потому что идти пришлось, пусть и с остановкой на обед, но без ночевок, а перекусить можно было и на ходу. Лесных сторожек по пути им так и не встретилось. Киришима знал короткую дорогу, а шагать по рельсам, по которым курсировал призрачный поезд, они не рискнули. Кто знает, что бы ждало их, повстречайся они с ним во второй раз. Иногда меж разбросанных снежных островков скакали небольшие, похожие на ящерок, одзи, прячась в неглубоких рытвинах, за камнями или высокой растительностью. Они были темно-бордовыми, но на фоне черной земли зачастую настоящий цвет сложно было разглядеть. Деревня Сару поприветствовала их молчанием, когда солнце ярко и довольно тепло светило прямо в макушку. Но стоило выйти из долины и подойти к домам на опушке леса, стало прохладнее. С чувством холода и снегом здесь и вправду творились удивительные вещи. Дорогу им преградила прозрачная и не особо широкая речка, которую Бакуго мог легко перепрыгнуть, используя свою силу, но отчего-то замялся, стоя у кромки воды. Киришима поманил его за собой. Они пошли вдоль речки, пока под высоченной елью не обнаружился каменный мостик. Кое-где на нем не хватало камней, но на его устойчивость это никак не повлияло. Камни под ногами не шатались, и мост не ходил ходуном, стоило чуть ускорить шаг. — Река неглубокая, но ноги мочить не хочется, — пояснил Киришима и первым ступил на противоположный берег. *** Все-таки великие мастера есть великие мастера, в очередной раз убедился Изуку Мидория. Он не знал, ступали ли его учителя хоть раз на земли севера. Во всяком случае, проблем с ориентированием на местности у них не было. Станция портового городка давно осталась позади. В поезде было тепло и уютно. Пассажиры вот уже который час обсуждали случившееся несколько дней назад. Повезло, что смотритель запомнил двух юношей — ершистого светловолосого и улыбчивого с ярко-красными волосами. Его друзья пошли пешком, не став дожидаться возобновления движения поездов, но Полночь здраво рассудила, что им так поступать не следует — не ровен час разминуться, пойти не той дорогой или и вовсе попасть туда, где можно до бесконечности блуждать. Таких мест в этом районе Хоккайдо было немного, однако же торговцы не часто, но пропадали. — Киришима ведь родом с севера? — спросил Шото, ни к кому конкретно не обращаясь, и тронул Изуку за рукав. — Наверняка знает дорогу, в отличие от нас. А Бакуго сильный и ловкий, так что не волнуйся раньше времени, хорошо? Затем положил ладонь на напряженное плечо друга и легонько сжал. Изуку накрыл его руку своей. — Опять ты много думаешь. Это, безусловно, полезная привычка, но... — выражать свои мысли, находясь рядом с Изуку, всегда было легко, и Шото удивлялся этой его способности так на него влиять. Он привык молчать: дома, чтобы не навлечь на себя гнев отца; при поступлении в школу, чтобы не привлекать к себе и своему происхождению внимания; на тренировках, чтобы не отвлекаться; на турнире, чтобы не казаться тем, кем ему не хотелось быть. Но в его жизни появился Изуку, и всё безвозвратно изменилось. Сначала он воспринимал его в штыки, чувствуя неладное. А потом... Потом он смирился с тем, что впервые в жизни не просто хочет дружить, а нуждается в дружбе. Нуждается в парне, чье лицо захватили «солнечные пираты» — так называла сестра Шото веснушки. Нуждается в его доброте. Раньше он шугался этих мыслей. Прогонял их, как мог. Но со временем смирился и просто тайком восхищался и любовался другом, иногда ловя на себе ответные взгляды. Что в них было, он пока не мог разобрать. Шото сглотнул, осознав, что слишком откровенно пялится на Изуку, а тот всё еще не убрал руку с тыльной стороны его ладони. — Я уверен, с ними всё будет хорошо. — Спасибо, — сказал Изуку и совершенно неожиданно уткнулся носом в его плечо. — За что? — удивился Шото и замер, боясь спугнуть прикосновение, чувствуя, как краснеет шея. — За то, что пошел вместе со мной. — Мы же друзья, — пробормотал Шото, уставившись в окно, но так и не пошевелившись. И сделал вид, что не заметил, как посмотрела на них Полночь. В ее глазах мерцали озорные, веселые, всё понимающие искорки. Конечная станция встретила промозглым ветром и редкими хлопьями снега. Солнце клонилось к закату. По мере того как оно подкрашивало золотом дальний лес, погружаясь всё ниже в его черноту, небо становилось похожим на переспелую сливу: темно-фиолетовым с редкими зеленовато-желтыми облаками у самого горизонта. Появлялись первые звезды, еще робкие и нерешительные. Следующий поезд был ночным и шел до городка, где железная дорога совершала петлю и возвращалась обратно. Дальше только на лошадях через долины и лес по остаткам хоженых путей или по старой железной дороге. Но в последнем случае риск встретиться с призрачным поездом, в существовании которого ни Полночь, ни Камихара не сомневались, был неиллюзорным. — А вы видели призрачный поезд? — спросил Изуку, когда они устроились в таверне. От основного зала их отделяла ширма, на которой была изображена темная вишня в снегу. Здесь же, в укромном углу, стояло всего три стола, разлученных друг с другом полупрозрачными бамбуковыми перегородками и неглубокими каналами, в которых плавали среди кувшинок карпы кои. Каких здесь только не было: и ослепительно-белые с причудливыми красными пятнами по всему телу, и золотистые, и перламутрово-черные с малиновыми отметинами на головах и плавниках, и нежно-белые, будто покрытые чернильными разводами, и даже иссиня-черные с посеребренными инеем хвостами. Изуку наклонился, коснувшись пальцами воды, в которые тут же стали тыкаться своими округлыми головами рыбы. Рассмеявшись щекотному ощущению, он потянул оторопевшего на миг Шото за руку, погружая и ее в воду. Дождавшись, пока ребята наиграются, Полночь всё-таки ответила на вопрос: — Я — нет, а вот Камихара видел. Вместе с твоим наставником, кстати. Камихара недовольно посмотрел на Полночь и стал остервенело перемешивать карри с рисом. Затем резко отодвинул тарелку в сторону и принялся за суп, который они взяли в большом котелке на всех. Опустошив маленькую мисочку и съев половину онигири с копченой грушей — его любимое лакомство, он недовольно окинул взором ребят и произнес: — Им много знать не положено. Кто тебя вообще за язык тянет, Полночь? — Да брось. Мы в любой момент может встретиться с призрачным поездом. В некоторых местах старая железная дорога довольно близко подходит к новой. Ребята имеют право знать. — Знать — что? — проворчал Камихара. — Это Всемогущий был внутри поезда, а я... я тогда учился на последнем курсе Академии, и он запретил мне следовать за ним. Да и как бы я смог? В тот момент я сдерживал двух стихийных. И потом, угнаться за ним — та еще задача. Он вернулся, и мы покинули Хоккайдо. А на все мои расспросы ответ был один: «Я увидел то, что и так знал. Наше прошлое». Думаешь, так легко выдавить из него признание? Заставить рассказать? Если он кому-то и говорил, то только своему учителю. Мне кажется, даже главы Академии получили типичные объяснения. — Возможно, — пожала плечами Полночь. — Тебя что-то тревожит? — Меня всё тревожит, и в первую очередь наши ученики, которые сейчас здесь, а не на занятиях в школе, — прошипел он и принялся за острое карри. — Камихара, ты не сможешь подружиться с учениками, если будешь... — Моя работа не дружить с учениками. Моя работа учить. И твоя тоже. Я должен учить их тому, что поможет им в будущем побеждать одзи и выживать, а не тащить черт знает куда за такими же, как и они, бестолочами, — отрезал он, прекращая бессмысленный, по его мнению, разговор. — Мы не... — возмутился Шото. — А ты вообще помолчи! Забыл, кто твой отец и что он может сделать мастеру Айзаве, если с тобой что-то случится?! — Камихара! — Полночь дернула его за широкий рукав. — А что, разве я не прав? Они не в детском саду и должны понимать последствия своих же действий, нравится им это или нет. У каждого следствия есть причина, а у каждой причины — предпосылки. И какими бы раздражающими ни были предпосылки, их нужно принимать и действовать, исходя и из них тоже. Иначе им просто нечего делать среди подчинителей. — Я это понимаю, учитель, и хочу извиниться, — сказал Шото. Встал и как положено поклонился сначала Камихаре, затем и мастеру Полночь. — Сядь и ешь, — строго, но уже добродушнее отозвался Камихара, подвигая к мальчишкам котелок с супом. — Оба. Поезд никого ждать не будет, так что не рассиживайтесь. А ты, сопли утри и прекрати злиться, — посмотрел он на Изуку. — Я тебе не Всемогущий. Не будешь слушаться, свяжу по рукам и ногам и отправлю как багаж обратно. Понял меня? — Угу, — сжав губы, закивал Изуку. — Раз понял, принимайся за суп. Холодный утиный суп — самое поганое, что только может быть. Полночь на это широко улыбнулась и, потянувшись через стол, потрепала мальчиков по волосам. От ее ненавязчивой искренней ласки обоим стало спокойнее, и за столом наконец-то воцарилось умиротворение. Напряжение, висевшее в воздухе, растворилось в непривычно жирном горячем супе и остро-пряном карри. Таким острым, что слезы выступили на глазах не только у Изуку, но и у мастера Полночь. Шото доедал карри столь мужественно, что у него начала подрагивать тонкая жилка на лбу, хотя он не проронил ни одной слезинки. Пожалуй, только Камихара получал истинное удовольствие и даже заказал добавки. Уже сидя в следующем поезде, он поделился своими планами: — Как приедем на конечную станцию, найдем проводника. К счастью или к сожалению, так далеко на севере я не был. Будь с нами Всемогущий или мастер Айзава, проводник бы не потребовался. Но, когда они нас догонят и догонят ли, неизвестно. Рассчитывать на это мы не можем, и ждать тоже. Поэтому выспитесь, как следует. Дальше придется передвигаться на лошадях, а, возможно, даже пешком. *** Люди в небольшом северном городке, куда они прибыли ближе к полудню, были расторопны и сметливы. Деньгами Камихара быстро добился своего: нашел проводника. По словам главного городского стражника, лучшего в своем деле. Теперь предстояло проделать непростой путь на лошадях. Проводник явился за ними прямо в рёкан. Комнаты Камихара не брал, решив дождаться на первом этаже в скромной домашней таверне, что вместе с рёканом держала семья, состоявшая из хозяина, встречавшего гостей, хозяйки, а также двух сыновей и одной дочери. Последняя помогала матери по хозяйству. Весь их дом был каким-то безликим, без разноцветных фонариков и милых безделушек, которыми так любили украшать рёканы в Аките. Словно никто и не пытался смягчить его суровую неуютность, хотя еда оказалась вкусной и сытной, а комнаты для постояльцев наверняка были теплыми. Очаг щедро одаривал гостей теплом. В таверне было несколько столов с грубыми деревянными скамьями вдоль них, в углу находилась дверь, ведущая на кухню, а с противоположной стороны — дверь на задний двор, где в ряд стояли бочки с водой, в одной из которых им предложили умыть лицо и руки. Вместе с проводником, представившимся Тайширо Тойомицу, пришло еще двое мужчин крепкого телосложения, с суровыми, неприветливыми лицами. Оба, как выяснилось, в прошлом были моряками, а сейчас подрабатывали у Тойомицу в качестве охранников. Они не обладали силой подчинения, но, по всему выходило, либо владели магическими практиками, либо умело использовали систему талисманной защиты, раз, по словам проводника, вот уже несколько лет ходили с ним к проклятым местам. Зачем и кому еще были нужны их услуги, Камихара уточнять не стал. Эти слова лишнего не скажут. Хочешь воспользоваться услугой — плати, и договоренность достигнута. — Беру сразу всю сумму, — припечатал Тойомицу, переходя без лишней болтовни и ритуалов вежливости сразу к делу, и, отхлебнув чая, пояснил. — Вы хоть и матерые подчинители, сразу видно, но пути на север не знаете, раз проводника ищете, а значит, и опасностей его не ведаете. Даю гарантию, что доберетесь до проклятого леса живыми. Это моя забота. Возвращение из проклятых мест гарантировать не могу. Всё, что случится с вами там, — ваша забота. На всё воля богов. Поэтому никакой оплаты по частям. Будет кому возвращаться, верну в целости и сохранности. А если уж не судьба — возвращаться нам с парнями всё равно придется, с вами или без вас. Согласны? — Да, — сухо ответил Камихара и протянул черный замшевый мешочек с нужной суммой. Он прекрасно знал, что ни вера, ни реальность не могут существовать порознь. Бывает, они так тесно переплетены, что и не распутать клубок. Сейчас же реальность была такова, что север был для них полем с запутанным сонмом дорог, разобраться в которых несведущий человек не мог. Тем более, тот, на ком камнем лежала ответственность за детей. Вера же заключалась в том, что Камихаре, решившему идти с проводником, приходилось принять как данность слова Тойомицу и его чистые намерения. Однако он не был бы одним из сильнейших подчинителей своего времени, чьими изобретениями пользовались в столице, если бы не относился к вере, лишь как к части реальности. А раз так, то ни одно действие, ни один жест или невольно брошенное слово проводника и его охранников не имели теперь ни малейшего шанса проскользнуть мимо него. Ловушки на одзи можно было с таким же успехом ставить и на людей. — Тогда дождемся окончания дождя и выдвигаемся, — сказал Тойомицу и набросился на подобие овощной похлебки с мясом, которую подала ему сама хозяйка рёкана. Должно быть, знала его, раз пожелала приятного аппетита и не сдаваться в пути. — Дождя? Но... — Камихара выглянул в окно, находящееся за его спиной. Дождь заштриховал весь мир, что простирался за пыльным стеклом. Ему вдруг почудилось что-то за дождем, но видение вмиг пропало. Ирреальный страх заставил желудок сжаться. Мастер Камихара давно такого не испытывал, поэтому нахмурился, поднялся из-за стола и вышел на улицу. Но ощущение исчезло так же внезапно, как и появилось. Нереальное, полузабытое. Слишком похожее на то, что настигло его тогда, когда он следовал за Всемогущим на севере. В полукилометре, за полем, где в беспорядке громоздились серо-стальные валуны, лежала широкая река, которую им предстояло пересечь на пароме, чтобы не ехать в обход. Она свирепо билась о берег, и фонтаны яростных брызг вздымались в воздух, выталкивая к пристанищу валунов крупные куски льдин. Камихара взглянул на небо — дождь больно захлестал по лицу, и он вернулся внутрь. — Такое бывает, — пожал плечами Тойомицу. — Вот увидите, часа не пройдет, как дождь закончится. Проблем не будет, пересечем реку и дальше двинемся на лошадях. Надеюсь, вы привычны к холоду и влаге. Правда, есть условие, — выражение лица Тойомицу сделалось мрачным. — Какое? — стоя у двери, спросил Камихара. — Вы не уходите от нас далеко. Я должен постоянно видеть каждого из вас. Так и случилось, как он говорил: стоило закончить с обедом и обсуждением подробностей путешествия, вышло солнце, и мир переменился. Река успокоилась, а меж голубоватых льдин принялись вальяжно расхаживать похожие на птичьих профессоров кваквы. *** Айзава поморщился. Нападение на школу Подземного Дракона — исключительная глупость и безрассудство. Так он думал еще в начале наступившего года. Так он думал, когда учился в Академии. И еще раньше, когда ребенком помогал учителю управляться с небольшим стадом коз. Однако ему не следовало забывать и о том, что привело его, замкнутого, тихого юношу, на пост главного мастера. Время заштопывает даже самые изодранные в клочья раны. Правда, от боли не избавляет до конца. Учитель лишился рассудка из-за злодея, подчиняющего чужих одзи себе. Всемогущий когда-то расправился с этим монстром в человеческом теле. И вот теперь, глядя на двух молодых людей и девушку, использующих связь сразу с несколькими одзи, Айзава впервые засомневался в победе Всемогущего. Похоже, Всемогущего одолевали те же мысли. Мог ли тот, кто обучил эту молодежь множественному подчинению, быть тем самым злодеем? Выжившим, несмотря на смертельный удар? Но ведь Всемогущий тоже выжил, хотя и терял стремительно нить связи со своими одзи. Именно поэтому он когда-то выбрал Мидорию Изуку в преемники и лично наставлял его. Где-то еще должен был прятаться маг. Но его пока нигде не было видно. Мастера крепко держали оборону, но долго разрываться между защитой прилегающих деревень и школы сил не хватит даже у самых опытных. Как назло, гонца в столицу всё никак не удавалось отправить: лес вокруг то тут, то там вспыхивал синим пламенем, да еще несколько диких одзи словно чуяли подчинителей и оповещали своего хозяина, стоило избранному в качестве гонца инструктору покинуть пределы школы. Юноша с пепельно-голубыми волосами, которые из-за сырости после сильных дождей казались безжизненными и мертвенно-серыми, тут же обрушивал свою злобу, ненависть и ярость на деревню. Так что инструктору приходилось разворачиваться и возвращаться обратно, а Айзаве и Всемогущему бросать все силы на защиту местных жителей. Несколько раз свою помощь предлагал Иида Тенья, но Ямада, когда его терпение иссякло, потому что парень, похоже, не воспринимал его слова должным образом, пригрозил запереть его в комнате с помощью талисмана, если тот не послушается и хоть нос сунет за пределы школы. Дисциплинированный Иида на это кивнул и больше помощь не предлагал, тут же найдя себе новое занятие — за младшими учениками нужен был глаз да глаз. Он уже видел, как быстрее пожара в лесу распространяется паника, если ее не сдерживать. Кроме того, кто-то должен был координировать действия сверстников, которым инструкторы давали поручения по дополнительному обеспечению безопасности школы: изготовлению амулетов и выставлению дозорных в пару к инструкторам на Синюю гору. Тем временем, жители в ужасе прятались в домах и молились. — Хочу, чтобы они все сдохли, а потом мы поговорим с тобой, Всемогущий! — разносилось над деревенскими улицами, и Всемогущему приходилось прикладывать вдвое больше усилий, чтобы прогнать с них диких одзи и не дать проникнуть в запертые дома с наглухо закрытыми бамбуковыми ширмами окнами. Чтобы даже взгляда дикого не пробралось внутрь, не зацепилось за человека и не вынудило его открыть дверь. Дикие стихийные поначалу бесчинствовали и в школе, но быстро были утихомирены Ямадой и другими мастерами. — Что есть «нет-ничего»? — будто насмехаясь над главными подчинителями, вопрошал надрывный, ехидный, как у гиены, голос Шигараки. — Ненависть, — грубым, хриплым голосом отвечал парень с изуродованными шрамами и швами шеей и лицом. Его звали Даби, и магия разносила его ответ на всю округу вслед за вопросом. — Любовь, — визгливо хихикала девушка, скалясь подобно летучим мышам-вампирам, когда тех случайно потревожишь резким звуком или светом. — Смерть всего живого, — хрипло шептал Шигараки, кроша кости попавшейся под руку лошади. Поднялся такой шум в загоне, что все собаки, его охраняющие, удрали, кроме одной — та завязла в кустах и тоже стала жертвой длинных скрюченных пальцев. Шкура на ней моментально обвисла. Казалось, собака вот-вот из нее выпадет. Тощая, рыжая, она недолго трепыхалась и подвывала. Айзава поморщился еще сильнее. Кто вообще объяснял этим детям учение Дарумы*, патриарха одной из школ буддизма, человека из мифической страны, что звалась Поднебесной? По преданию, записанному в одной из книг столичной библиотеки, Император Поднебесной строил в огромном количестве храмы и святилища для буддизма. Монахов становилось всё больше, а сельским жителям приходилось работать всё усерднее, снабжая их провиантом. Тогда Дарума пришел к нему и сказал: «Всё, принадлежащее миру, — иллюзия. Монастыри и монахи столь же нереальны, как ты и я». И когда вконец запутавшийся Император спросил: «В чем же тогда суть буддизма?», Дарума ответил: «Пустота и никакой сути». — Что есть «нет-ничего»? — Мастер Айзава посмотрел в грустные, сердитые, но такие неизменно теплые и полные надежды глаза Всемогущего. Тот лишь нахмурился и глубоко втянул носом воздух. Айзава впервые за многие годы, прошедшие со дня победы над злодеем, лишившим его наставника, видел Всемогущего таким рассерженным. Раздраженным, но даже сейчас не взбешенным. В отличие от него самого. Айзава ненавидел, когда обижали животных и часто ругал Бакуго, если тот обходился с ними грубо. По затихшему скулежу стало понятно, что собака отмучилась. Остальные, навострив уши, тявкали на убийцу с другого конца улицы, не решаясь приблизиться к своему собрату. Устало прислонившись спиной к забору, за которым стоял деревенский дом и цвела одинокая локва среди многочисленных грядок, Айзава ответил сам себе, потому что Всемогущий не мог не знать ответа на вопрос. — Прохладные и зеленые горы, прозрачная и быстрая река. Сознание в чистоте, деяния — в узде принципов, а созерцание — в пустоте мыслей и чувств. Ссутулившись, он посмотрел на темнеющее на востоке небо. Облачности там уже не было: она как будто сгрудилась над их головами, оставив восток — первым звездам, запад — пылающему диску солнца, что не спеша тонул в туманном вечернем мареве гор, а север — холодной беспредельной синеве с черным росчерком горизонта, словно какой-то мстительный бог, выхватив кисть, обмакнул ее в тушь и разделил его с Бакуго. Примечания: В названии главы использованы строки из стихотворения Тэссю: Это отпечаток Разума нет-ничего. Что есть «нет-ничего»? Прохладные и зеленые горы, Прозрачная и быстрая река. Нодати — японский полевой меч, особый тип двуручного меча для сражений в чистом поле. Как правило, нодати имел длину клинка не меньше четырех сяку, т.е. от 122 сантиметров. Рукоять — не менее одного сяку — 30,3 см. Минимальная масса меча составляла 1,5 кг, так как клинок был достаточно тонким. В Китае аналогом нодати является «меч, подрезающий коня», чжаньмадао. Согласно большинству сохранившихся источников, нодати был «противокавалерийским» мечом. Им с размаху рубили всадника или его лошадь. Кому интересно, про нодати можно почитать тут — https://dzen.ru/a/W82PI16bpgCvHAr8, а про чжаньмадао тут — https://dzen.ru/a/Y_-cIfkoJCpJ3gk1. Тати — японский меч. Чаще всего он длиннее и более изогнут, чем катана (длина клинка свыше 2,5 сяку (75,7 см), но не более 3-х сяку (90,9 см)). Меридианы — согласно донаучным метафизическим представлениям традиционной китайской медицины, область циркуляции энергии ци в живом теле. Меридиан является одним из основных понятий в чжэнь-цзю. Дарума (санскр. Бодхидхарма) — одно из популярнейших божеств японского народного буддизма. Дарума считается первым патриархом буддийской школы дзэн (тянь), первым монахом, активно следовавшим многолетней практике «созерцания», в результате чего у него отнялись ноги (отсюда безногие скульптурные изображения Дарумы). Дарума приносит счастье и исполняет желания. В Японии в дни религиозных праздников торгуют безглазыми изображениями Дарумы, на которых рисуют один глаз, загадав желание, и дорисовывают второй, когда желание исполнится.