Будда терпит трижды

Деревня Сару давно не слышала ни детских голосов, ни дедовских наставлений, ни пьяных рассказов да небылиц. Лишь крики воронов по утрам оживляли окрестности, а по ночам — филинов и сов. С той неожиданной атаки одзи, весть о которой со временем разлетелась по всей Японии, прошло всего-то несколько лет, а казалось — столетие, не меньше. Чудом выжившие люди не только из деревни Сару, но и из соседней Накатоми собрали свой скудный скарб и расселились по деревням южнее, а опустевшие после их ухода дворы быстро заросли темно-бордовой травой. Столько крови было пролито, что, должно быть, всю она и впитала. На совесть сколоченные дома по-прежнему выглядели пригодными для жилья, но только веяло от них не запахом жареных овощей и риса, а сыростью и затхлым одиночеством. Теперь это было царство территориальных одзи. Каких здесь только не было: и ярко-алые ящерки, и длинноногие пауки с головами, похожими на кошачьи, и сухие веточки, которые, скрепя суставами, разбегались в стороны от любого движения воздуха. Киришима двигался аккуратно, чтобы ненароком не придавить невезучего одзи, в то время как Кацуки под ноги даже не смотрел — шагал себе и шагал, не обращая внимания на разбегающуюся из-под ног мелочь. Однако встретившуюся на пути корягу Бакуго осторожно обогнул, не решившись ни пнуть ее, ни переступить. — И что мы тут хотим найти? — спросил Кацуки, усевшись на ссохшееся деревянное крыльцо. Сёдзи этого дома были выломаны, изнутри глядела на мальчишек немигающими глазами лисица. Кацуки хмыкнул, когда она притушила свой взгляд и отступила в темноту — почувствовала, что не обычный человек присел у ее нового жилища. — Воду доставай, дикобразище! Как думаешь, эта лиса могла прийти из проклятых мест? — Отец отдельный дневник вел о проклятых местах. Обычные животные в них редко встречаются. Проклятый лес огромен. Если не поймем, куда направляются похитители, можем никогда их не найти. Бабушка рассказывала, что средоточие проклятого леса вовсе не в его центре, а там, где дерево растет с восемью корнями, что тянутся к небу, а не уходят в землю. А дыхание его — там, где озеро с белой водой: пальцем коснешься — считай, труп. — Хочешь сказать, если прочитаем дневник твоего отца, поймем, куда направляются похитители? — Да, — бодро улыбнулся Киришима. — А если не найдем дневник? Вдруг он был уничтожен во время атаки или потерялся? — Когда отец погиб, дневника при нем не было. Уверен, он сначала у нас дома побывал и только потом меня искать побежал. Если бы я был на его месте, спрятал бы дневник. Не верю, что он его в Накатоми оставил. Он пока тетрадь не дописывал, с нею не расставался! — Где твой дом? — спросил Кацуки, поднимаясь. Развернул Киришиму к себе спиной и сам достал из его рюкзака воду. Напившись, подтолкнул друга вперед. — Пошли. Понятия не имею, насколько мы обогнали похитителей и обогнали ли. Чем быстрее поймем, куда нам идти, тем быстрее вернемся. Киришима согласно кивнул и пошел первым. Пока они разговаривали, на деревню опустилось тяжелое облако. Вокруг становилось всё сумрачнее. Как будто и не в лесу вовсе, а на склоне горы. Облако потекло по кустам, заползая во дворы, гася краски и потрескивающие звуки от мелких одзи. Касалось лиц мальчишек колюче-влажным, осторожным, безмолвным дыханием. Заросли бамбучника в этой мгле напоминали косматых чудовищ, сбившихся в стаю. Дорога то появлялась, то таяла под ногами, так что Киришиме приходилось высматривать знакомые ориентиры. Еловые деревья низко склоняли свои призрачно-черные ветви, почти касаясь ими крыш невысоких домов. Казалось, вот-вот из ближайшего дома выскочит женщина и позовет заигравшихся детей обедать. Поторопит, чтобы не задерживались в сумерках и не волновали ее. Не стоит искушать одзи. Всякая мать на севере знает, как бесследно исчезают дети. Увлекают их одзи за собой в проклятые места, и родители с тех пор теряют покой — домой их чада больше не возвращаются. Откуда взялись эти мысли, Кацуки разобрать не мог, поэтому пусть и неохотно, но поделился ими с Киришимой. — Это близость проклятых мест так влияет, а ты к тому же ученик подчинителей. Можешь чувствовать чужие эмоции, даже тех, кого уже давно нет в живых. Отец говорил, что некоторые территориальные одзи впитывают в себя людские тревоги, страхи и горести, — Киришима плечом невольно коснулся плеча Бакуго. — Так вот почему в нашей школе почти не увидишь территориальных одзи, — задумчиво проговорил Бакуго. — Их специально не пускают, только на склонах горы и живут. Может, кто случайно и пробирается, но не задерживается надолго. — Наверное, так и есть. — Как думаешь, почему о такой важной вещи учителя ничего не рассказывают? — нахмурился Бакуго. Он не обращался к Киришиме напрямую, это были просто мысли вслух, но Киришима всё же ответил. — Мне кажется, мастер Айзава и другие мастера ждут, когда ученики сами обо всем догадаются. — Не умничай, дикобраз, — буркнул Бакуго. — Долго нам еще идти? Ты не заблудился? — Нет. — Тогда почему оглядываешься? Эйджиро промолчал. Почему-то он не мог сказать другу, что в этой серой пелене рядом с ними движется кто-то еще. Словно это секрет, который нельзя выдавать. Чувствовал ли Кацуки что-то подобное, Киришима не знал. Во всяком случае, он тоже ни словом не обмолвился об этом. То ли усталость притупила его внимание, то ли этот некто решил выдать себя одному Киришиме. Тень выплывала то справа, то слева, то колыхалась посреди дороги, принимая очертания валуна или растопыренной еловой лапы. — Не знаю, — ответил Киришима. Совсем уж промолчать было бы странно. — Мы почти пришли. Вон мой дом. Бакуго окинул долгим взглядом лес за своей спиной и встающий над ним на еще светлом небе кривой клинок месяца. Удивительное дело — несмотря на облачное марево, охватившее деревенские улицы, небо было чистым. Эйджиро встал на пороге. Отодвинул скрипучую сёдзи в сторону. Дом, показалось ему, стал меньше, словно съежился в объятиях пустоты. Потемневшее дерево стен, крыша, покрытая туго сплетенной рисовой соломой, защищавшей от осадков, а внутри грубые камни очага в главной и самой большой комнате. Раздвижные сёдзи вели в четыре комнатки поменьше. Последняя была самой маленькой. От всего в доме веяло утратой. Пустовали старые низенькие скамеечки. К оставленному на столе чайнику в тот день так никто и не прикоснулся: он был весь покрыт пылью, и чаю в нем давно уже не было — высох, превратившись в черный осадок на дне. Обратились в бесполезную солому травы, собранные сестрой и оставленные сушиться в дальнем углу возле алтаря. Сиротливо лежали впопыхах сброшенные на пол домашние тапочки — тоже сестры. Принесенный в главную комнату материн футон был весь изъеден насекомыми, которых теперь никто не выгонял из дома. Киришима почувствовал, как сдавило грудь. Его отец ушел навсегда. Земля забрала его — не вернуть, не вытащить из цепкой хватки корней. Перед взором возникли его улыбающиеся глаза, гордые, ясные. Киришима опустился на футон и закрыл лицо руками. Как ужасна была эта тишина в доме. С того времени, как не стало отца, Киришима часто ловил себя на мысли, что ждет его возвращения, одновременно мучаясь сознанием того, что отец не вернется. Как будто бабушкины сказки — те, что со счастливым концом — могли стать реальностью, но никак не становились. Так не должно было случиться. Его отец был полон здоровья и сил. Он мог еще столько всего открыть и записать в своих дневниках об одзи. В то мгновение, когда рука отца хрустнула и сломалась в его руке, Киришима понял, что существует что-то за пределами пустоты. Полное отсутствие всего — не только окружающего мира, но и чувств о нем. А ведь он раньше не замечал этого моря одиночества. Были мгновения, когда он хотел вступить в его черные воды и утонуть. Как легко казалось сделать шаг и рухнуть с обрыва. Какая, должно быть, там была свобода от страха жить мертвым чудовищем. Но рядом были родные, которых он поклялся защищать. Поэтому он не смел, гнал подальше навязчивые мысли. До самой переправы гнал. А потом понял, что хочет выжить, несмотря ни на что. Сейчас он хотел жить тем сильнее, чем ближе узнавал Бакуго, чем острее чувствовал крепкую дружбу, зародившуюся между ними. Воспоминания о прошедшей ночи делали это желание еще сильнее. Бакуго молча сел рядом, протянул половину промасленной лепешки. Киришима, коснувшись кончиками пальцев кожи Бакуго, взял ее без привычной улыбки. — Как твоя рука? Покажи, — сказал Эйджиро. Бакуго буркнул: «Потом», и принялся за свою половину. Разделавшись с ней, он вдруг повернулся к Киришиме и зачем-то повторил то, что уже говорил ему: — Я рад, что ты со мной, и мне неважно, кто ты на самом деле. Ты слишком много думаешь, о чем не нужно думать сейчас. Бесишь! — Ну, хоть что-то не меняется, — хмыкнул Киришима. — Как думаешь, мой отец гордился бы мной? — Конечно, — серьезно ответил Бакуго. — На улице кто-то есть, — Киришима пересилил болезненную потребность смолчать об этом, а затем энергично поднялся, отряхнул штаны от въевшейся в футон пыли и праха насекомых. — Давай искать дневник. На севере темнеет быстро. Даже если найдем до темноты, предлагаю переночевать здесь — он сюда не войдет. Может, даже амулеты остались, если не тут, так в других домах. Ничего, когда дома заброшены, амулеты можно из любого взять, никто не обидится. Бакуго задумался, прислушиваясь к собственным ощущениям, и спросил: — Кто он? — Не знаю. Бродил вокруг, но за спину не заходил, сверлил взглядом виски и то держался на безопасном расстоянии, то вдруг корягой вырос посреди улицы. Помнишь, недалеко от того дома, где ты присел на крыльце, коряга была? А когда мы свернули к моему дому, отстал и больше не приближался. Но мне кажется, он всё еще наблюдает за нами со стороны. Бакуго решительно выглянул в окно. Сизое марево подобралось совсем близко. За смутными движениями тумана угадывалось чье-то присутствие, незамеченное им ранее, а за внезапным порывом ветра вдруг прозвучало приглушенное рычание. — Что это? — Киришима, хмурясь, подошел к Бакуго и тоже всмотрелся в серый туман. — Ветер, лес, звери иногда издают странные звуки. Совсем необязательно, что там, в этом ненормальном облаке, действительно кто-то есть. Однажды мой отец, когда мы собирали в лесу грибы, сказал, что не всё, что привиделось, реально существует. Часто нас преследуют воспоминания о жутких событиях или кошмарах. Вот и это существо может оказаться частью твоего страха и моего воображения. Сжав локоть Бакуго, Киришима потянул его от окна. — Тогда не будем много думать о нем, — сказал он. — Но амулеты всё же давай повесим. Почти все амулеты, что нашлись дома, были разбиты. Деревянные были расколоты на несколько частей. Из тех, что представляли собой подвеску с плетеным узором и янтарем в центре плетения, был выдран янтарь. Узелки и петельки оборвались и растрепались — не починить. Один целый, сделанный из вулканического камня и, словно паутиной, оплетенный нитями, нашелся под кроватью сестры. — Наверное, пряталась во время атаки и сжимала его в кулаке, — прошептал Киришима, вертя в пальцах находку. — Интересно, сколько сил в нем осталось? Сколько веры сделало его сильнее? Бакуго искоса посмотрел на Киришиму. Несмотря на то, что тот был развит не по годам и многое пережил, Бакуго еще не замечал за ним подобных размышлений. Словно перед ним был не совсем Киришима. Словно за время путешествия в Киришиме пробудился некто, с кем Бакуго до этого момента не был знаком. В кого тот превратился, побывав за гранью жизни. Или это только показалось? Перед глазами промелькнули картинки давно ушедших дней. В первую свою ночь в школе подземного дракона Бакуго долго не мог заснуть, ворочался с боку на бок, пока не услышал тихие шаги и негромкий стук в дверь. Мастер Айзава устроился на полу возле окошка и долго говорил о том, что, даже побывав в подземном мире одной ногой, человек не может вернуться тем, каким был до этого. И что он, Бакуго, не должен более ненавидеть своего дядю, так как прежнего дяди уже никогда не будет, а ненависть — утомительное, вредное чувство и, кроме беды, ничего за собой не принесет. «Интересно, как близко я умудрился подойти к этой грани, что думаю об этом сейчас?» — юркнула мышью мысль, поскреблась и затихла. Бакуго встряхнулся, прогоняя наваждение. — Дай посмотреть, — протянул он руку. Амулет теплой тяжестью лег на его ладонь. Бакуго закрыл глаза, потянулся силой к изъеденному, будто каменной молью, камню. — Твоя сестра — простой человек, а этот амулет явно маг сделал. Не Камихара, конечно, с его изощренными магическими ловушками и не Ночноглаз, но вложено силы в камень достаточно. — Это не сестра, — ответил Киришима, застыв на пороге следующей комнаты. — А Хирю. Он мне его дал, а я ей подарил. — Твой друг был очень необычным. — Да, — коротко согласился Киришима. Вместо того чтобы войти в следующую комнату, он повернулся к Бакуго и предложил поискать амулеты в других домах, пока не стемнело или туман не сгустился настолько, что невозможно будет различить улицу на расстоянии вытянутой руки. Особого желания прогуляться за пределы дома не было, но Кацуки не мог избавиться от чувства, что всё-таки лучше развесить над входом, снаружи и внутри, несколько амулетов. Дикое чувство для подчинителя, который должен полагаться только на свои собственные силы и связь с одзи. Однако избавиться от него не выходило, и Кацуки смирился, решив, что, вероятно, так ему подсказывает интуиция, а уж ее-то он привык слушать. Во время поисков в одном из домов у Бакуго начала болеть травмированная рука. Боль то усиливалась, то почти исчезала, лишь изредка касаясь затягивающегося ожога колючей лапой. Несколько целых каменных амулетов и даже один деревянный в форме лисицы с оплетенными красной нитью ушами нашлись в накренившемся доме погибшего старосты. Место, где лежало его тело, угадывалось по темным размытым контурам пятна на бамбуковой циновке. — Что стало с телами? — не удержался от вопроса Бакуго. — Не знаю, — честно ответил Киришима. — Может, выжившие люди перед отъездом похоронили своих родных. Завтра будем проходить мимо кладбища — увидим. Оно находится в направлении проклятого леса. Мы хоронили там мертвых, но никогда не ходили их навещать, только на следующих похоронах. — Вы, северяне, странные, — пробормотал Бакуго, выходя на улицу. Ему не хотелось задерживаться в мертвых домах. Перед глазами задрожал туман — так же, как дрожал, когда Бакуго всматривался в него из окна. Мелькнула тень и рассеялась в сумеречном мареве. Бакуго вдруг почудилось, что это существо из его старого ночного кошмара: наполовину дядя с окровавленным лицом, а наполовину — обожженный пень с гнилушками вместо глаз. Бакуго на мгновение увидел себя сидящим на кровати в своей комнате в доме родителей, а перед ним в миске дымилась тлеющая трава, которую специально приносил отец, чтобы прогонять болезни и волнения. Морок рассеялся, когда из тумана впереди выступили контуры искривленного гигантского дуба, растущего прямо на главной улице. Оно стояло, раскинув вверх и в стороны узловатые корни-руки, словно жаждало заключить в объятия зазевавшегося путника. Бакуго натянул связь — и оно тут же растаяло, затаившись в облаке. — Видел? — спросил Бакуго. — Что? — удивился Киришима. — Дерево с восемью корнями… — Бакуго потер ладонями лицо. — Бред какой-то. Мерещится всякое. — Тогда давай не задерживаться, этих амулетов достаточно, — Киришима схватил Бакуго за локоть и потащил за собой. Ему вдруг стало необъяснимо страшно. Только после того, как они развесили амулеты и закрыли внешние сёдзи на засов, Киришима смог выдохнуть и приступить к поискам дневника. Нашелся тот довольно быстро, в комнате Эйджиро. Отец словно предчувствовал, что однажды сын придет за ним, поэтому спрятал там, где мог найти только он — в потайном месте, которое когда-то они вдвоем вырыли в полу. Его страницы приобрели бурый оттенок и кое-где истончились настолько, что страшно было прикоснуться. Одно неловкое движение, и бумага безвозвратно порвалась бы. В нем было много того, чего ребята никогда не видели. Загадочные предметы, о предназначении которых можно было лишь фантазировать. Заметки о том, как преодолеть блудные участки, окружающие проклятый лес. Рисунки и описания видов одзи, что не встречались Бакуго ни в одной из книг в их библиотеке в школе подземного дракона. Размышления о стране, которой когда-то была их Япония. Несколько абзацев о водной границе и о том, что мир, в котором они живут, не тот, откуда они изначально родом. По предположению отца, за водной границей был мир, в котором находилась их настоящая страна — вернее, то, что от нее осталось: бескрайние пустоши и пепел. И много других стран, в которых тоже жили люди. Отец Эйджиро считал, что граница эта непреодолима, и всё, что осталось за нею, больше никогда не станет частью их жизни. Что Япония оторвана от своего родного дома навсегда, и нет ни единого шанса преодолеть этот барьер — сколько бы государство ни пыталось, сколько бы средств и сил ни вкладывало в Академию подчинителей. Если уж Всемогущему не удалось даже на миллиметр поколебать барьер, то и никому не удастся. Их дом потерян для них на веки вечные. — Не понимаю, о чем он пишет, — нахмурился Бакуго, несколько раз перечитав вслух абзац о возможном прошлом Японии. — Он пишет о том, что за водным барьером есть огромный мир без проклятых мест, без одзи и без нас, — произнес Киришима. — Не может же быть так, что за барьером пустота… — Это всего лишь предположение, — зло сказал Бакуго. Поверить в то, что под боком существует огромный мир, в который они и за тысячелетие не смогут попасть, было бы больно. И Кацуки предпочел не зацикливаться на этом. В конце концов, перед ними были размышления собирателя легенд, не более того. — Ты прав, — потер затылок Эйджиро. Страницы, на которых рассказывалось о символах проклятого леса, они заложили тонкими щепками. Там говорилось и о дереве с восемью корнями, и об озере, пожирающем людей, и о том, что за деревом и за озером находится невысокая гора, на которой стоит храм. Вот только, кому он посвящен и кем был построен, неизвестно. Упоминалось, что автор дневника, завидев храм издали, несколько раз пытался добраться до него, но каждый раз возвращался либо на берег озера, либо под сень дуба. В том храме, по легенде, могли исполняться желания, а если принести в него сутру и правильно прочесть, можно было попасть за водный барьер. — Так вот зачем им сутра, — пробормотал Бакуго. — Это еще не всё, — Киришима перевернул страницу. — Тут написано, что после прочтения сутра либо исчезнет, либо разделится надвое, всё зависит от того, в чьих она руках и силы какого одзи ее питают. За каждой сутрой стоит один первородный одзи из тех, кого Хисаши не просто покорил, а сделал своими союзниками. Никто не знает, в действительности ли он исполнит желание просящего или решит уничтожить барьер, а может, раз Хисаши больше нет, и он станет свободным… Что сделает один из сильнейших одзи? Будет ли он по-прежнему на стороне людей? Ты знаешь, какой одзи заключен в сутре, которая хранилась в школе подземного дракона? — Одзи, чей истинный облик — вулкан, — голос Бакуго споткнулся. Киришима поднял на друга беспомощный взгляд. — Отец рассказывал, что не все первородные сразу же согласились следовать за Хисаши. Первородный водный и одзи металла были самыми мирными из всех. Они не захотели, чтобы мир, в котором они жили веками, разрушился, и потому пошли на соглашение. Вскоре одзи земли последовал их примеру, так как был тесно связан с одзи металла. Два огненных приняли сторону великого подчинителя только после того, как тот покорил их силой: они были восхищены им. Сложнее всего Хисаши пришлось с воздушным, древесным и подземным огненным одзи. Воздушный и древесный до последнего не желали покориться. Это были самые агрессивные одзи. Отец говорил, что так и не нашел сведений, как именно Хисаши смог договориться с ними. Однако, в конце концов, Хисаши это удалось. Но вулканический одзи так и не был им покорен: они оба едва не погибли, сражаясь друг с другом. На пороге жизни и смерти Хисаши спросил: «Чего ты хочешь? Каково твое условие, чтобы встать на мою сторону?» Он понимал, что без подземного огненного не сможет одолеть стихийных, подвластных ему, и подарить людям подобие мира. И одзи-вулкан поставил условие, а великий подчинитель принял его. На мой вопрос отец ответил, что тот одзи отдал Хисаши свое сердце. И вскоре Хисаши погиб. Никто точно не знает, как это произошло. Правда это или легенда, достоверно неизвестно. Но факт остается фактом: одзи-вулкан — единственный непокоренный. Нельзя позволить похитителям освободить его, — сказал Эйджиро едва слышно, словно боялся, что от одного его слова тот может проснуться, несмотря на расстояние, их разделяющее. Бакуго сжал кулаки. Впервые в жизни ему стало настолько не по себе. Осознание того, кто постоянно находился рядом с ним, его одноклассниками и учителями, его родной деревней и родителями, тошнотворной волной поднялось в теле. Раньше он не особо задумывался над этим, считая, что покоренные Хисаши одзи навечно слились с сутрами. Причем сделали это добровольно. Он понятия не имел, что те могли освободиться. Могли стать угрозой для всей Японии. В этот момент хотелось верить, что он многого не понимает от незнания, и, возможно, всё не так уж и страшно, но для этого им нужен Айзава или Всемогущий, чтобы объяснили, развеяли сомнения или признали угрозу, что всегда существовала рядом с ними. — Нет смысла гадать, дикобразище, — глухо сказал Бакуго. — Заберем сутру, вернем в школу и обо всём расспросим Айзаву. Ты говорил, что у отца было много таких дневников. Где остальные? — Вероятно, в его доме в Накатоми. Но он куда-то уезжал, так что мог забрать их и отдать кому-то. Этот последний, над которым отец работал. Если всё будет хорошо, на обратном пути заглянем к нему домой. — Попросим учителей вернуться за ними, если хоть что-то сохранилось. Ночноглазу будет интересно изучить их. А пока давай поищем, как дуб с озером найти. — Уже нашел. Отец оставил несколько ориентиров на полях и небольшую схему. — Отлично. Тогда ждем восхода солнца и выдвигаемся. У этих идиотов нет дневника твоего отца. Надеюсь, блудные места задержат их, и они не успеют натворить дел. Киришима отвернулся, дергано потягиваясь и разминая затекшие плечи. — Я видел горелку возле очага. Жрать охота, дикобразище! Соберись, некогда слезы лить! Забыл, что я твой учитель?! В ответ прозвучало лишь стрекотание сверчка, но Бакуго и не ждал, что Эйджиро что-то ему ответит. — Готовим, едим, упражняемся с призывом, медитируем, спим по очереди. На тварь за окном не обращаем внимания. Ночью без особой нужды на улицу не выходим. Киришима сдержанно кивнул, соглашаясь с Бакуго. За чередой опасностей и молниеносно сменяющих друг друга событий он позабыл, что Кацуки назначили быть его учителем. Вот уже много дней Эйджиро думал о нем, как о лучшем друге. Ночью неведомое существо никак не проявлялось: не ломилось в сёдзи, не стучало в окна, выдавая себя лишь смутными подвываниями, напоминающими голос ветра. А может, это и был ветер, к вечеру разогнавший облачный туман. На небе зажглись бесчисленные звезды, и мальчишки не удержали себя в тепле и безопасности, выскочили наружу полной грудью вдохнуть морозный воздух. Среди звезд была и знакомая им тигрица. Только здесь, на севере, ей всё же удалось зацепиться самым длинным когтем своим за хвост рыбины. Но удержать ее она так и не могла. Рыбина неумолимо ускользала от нее в черные воды леса за домом. Примечание: В названии главы использованы строки из буддийского стихотворения Кобо Дайси: Прекрасные [цветы] источают аромат, Но должны увянуть; Кто из живущих в этом мире Может жить вечно? Давай, перейди через высокие горы Жизненных иллюзий, И не будет больше ни мелочных мечтаний, Ни пьяного угара.