Адамова Смерть

«Перелётная птица не даст мне соврать — в отчаянии я находил покой лишь в том, чтобы не забывать твоё имя».

Дата: 1937 год.       Утро выдаётся ясным, но прохладным. Небо над Бруклином серовато-жёлтое, ещё не определившееся, будет ли сегодня пасмурно. Асфальт под ногами потрескавшийся, а возле запасного входа в школу он усыпан пылью и прелой, слежавшейся листвой.       Ветер с Ист-Ривер несёт прохладу и сырость.       Вашингтонская средняя школа — одна из тех, где вечно не хватает учебников, а доски в классах давно покрылись сеткой царапин. Время сейчас тяжёлое, Великая депрессия всё ещё даёт о себе знать, и финансирование оставляет желать лучшего. Ученикам то и дело напоминают, что не у всех есть шанс на хорошее образование, а девочкам так и вовсе пророчат единственно верное будущее, будущее домохозяек.       Но Авелина не терпит этих разговоров и бунтует против.       Двор постепенно наполняется голосами учеников, ритмом шагов, скрипом двери у бокового входа. Младшие школьники играют в салки, старшеклассники, оглядываясь на окно учительской, курят за углом.       Первым идет Баки.       Он высокий, плечистый, сутулится чуть вперед, чтобы удержать тяжелую стопку учебников, прижатую к груди. Несколько книг то и дело норовят выскользнуть, но он ловко перехватывает их локтем.       На Барнсе светлая хлопковая рубашка, воротник расстегнут, открывая шею и часть ключицы. Левый рукав небрежно закатан, а на правом не хватает пуговицы. Он еще совсем юноша, но на подбородке уже упрямо пробивается щетина, которую он благополучно сбривает по воскресеньям острым лезвием.       Щетина, по мнению Авелины, колючая, как наждак. Неприятная. Она это точно знает — один раз летом на речке они поссорились, начали валяться в песке и драться, и она по ошибке влепила ему пяткой прямо по лицу.       Баки упирается подбородком в верхнюю книгу «Американская история: углублённый курс» и оглядывается на идущего позади Стива. У того, как всегда, ветер раздувает пшеничные волосы — так же, как и в день их первой встречи. Роджерс-старший упорно делает вид, что не замечает холода, но предательски шмыгает носом.       — Ты такой придурок, Баки! Ты не настолько старше меня, чтобы так себя вести! — недовольно шипит Авелина, пока её брат качает головой. — И Я. Не. Малявка!       Она резко оборачивается через плечо и, выгнувшись, едва не сбивает ему нос головой — Барнс опрометчиво наклонился к ней слишком близко. С дикими животными нужно быть осторожнее.       На лице Стива привычное выражение напряжения. Он несёт всего пять-шесть книг, но держит их так крепко, будто на них начертана Конституция. Он мог бы взять и меньше, если бы не гордость. По этой же причине он не просит Баки о помощи или о передышке.       — Следи за языком, малявка. — самодовольно ухмыляется Барнс, с явным удовольствием наблюдая, как её лицо краснеет от злости.       Его улыбка такая наглая, что Авелина решается со всей дури пнуть его ногой в бедро. Но Баки ловко уворачивается. Придурок. Хотя ей бы не стоило и вовсе с ним водиться, если бы не брат…       Баки старше. Сильно старше. Но даже будь это не так, в обществе важен именно тот статус, который определяется полом. Авелина это знает. Авелина умная девочка. Она знает, что от неё ожидают тишины, скромности, покорности. Но ей не хочется быть такой, как все. Не хочется так же надеяться с раннего возраста на единственную судьбу — стать хорошей женой и матерью.       И почему она не может дружить с тем, с кем ей хочется?       Ну и что, что она девочка?       Странно хотеть выйти замуж, когда тебе всего четырнадцать. По её мнению — хуже этой судьбы уж точно ничего нет! Ведь все мальчишки противные и глупые. Ну а Баки… Баки — это просто другое.       Баки — её друг, хотя и тот же глупый мальчишка.       Кашель Стив старается скрыть, но каждый второй шаг дается ему с усилием. Рукава его поношенного пиджака уже влажные от пота, он заметно дрожит, перехватывает книги, чтобы не уронить, и то и дело спотыкается.       — Тебе бы самому манерам поучиться, старикашка! — цедит, сверкнув глазами, Авелина. — Что ты там уже кряхтишь? — ядовито улыбнувшись, она показывает ему язык.       А Баки закатывает глаза.       Стиву бы сидеть в классе и ждать начала урока, но он, конечно, не смог отказать миссис Коулман, попросившей помочь донести книги до библиотеки. Роджерс согласился, не раздумывая, и Баки, верный друг, не посмел остаться в стороне.       А Авелина, как всегда, просто увязалась за ними.       Её шаги не совпадают с их ритмом. Она то подпрыгивает на одной ноге, то идёт спиной вперёд, то кружится на месте. Невысокая, как и брат, худенькая, с узкими плечами и короткими руками, она то и дело задирает подбородок вверх, словно прикидывая, сколько ещё ей не хватает до роста Баки, прежде чем проворчать:       — Ну ты и дылда.       Авелина не боится нападать на него, хотя Барнс выше её на две головы, явно сильнее. Он легко может дать ей не только пинка. И всё же самоуверенная Авелина даже готова к удару, хотя Баки руку на неё никогда и ни за что не поднимет.       — Старших нужно слушаться и уважать. Манерам поучись, лилипут, — улыбается Барнс.       — Очень умно, баран, — бубнит Авелина, прищурив глаза и крепко сжимая челюсть.       — Язык прикусишь, — смеётся Баки.       — Свой прикуси, тупица!       Младшая Роджерс с невыносимым упорством постоянно находит способ вывести лучшего друга своего брата из себя. То подкрадётся незаметно, чтобы хорошенько приложить его учебником или портфелем по голове, то подкинет куда-нибудь своих любимых букашек, а потом с дьявольской улыбкой будет наблюдать за тем, как Баки угрожающе цедит сквозь зубы, что прибьёт её, но только в следующий раз, — строя из себя добренького перед учителями, заставшими это.       Те, хотя и недолюбливают Авелину, но в обиду её не дадут. По мнению учителей, младшая Роджерс не подходит под привычное представление о «нормальной» ученице.       Авелина другая. Всегда. Слишком свободолюбивая, слишком смелая, слишком бойкая. Слишком неправильная и слишком умная. Но быть иной — это не выбор, а приговор. Человек либо отрезает от себя по кусочку, чтобы вписаться, либо остаётся целым, но в одиночестве.       Авелина выбирает одиночество, хотя так его ненавидит.       Но, может быть, с возрастом… это пройдёт?       Ведь девочек её возраста учат вести себя сдержанно, ведь от них ждут скромности. Они тихонько сидят за партами, аккуратно складывают руки на коленках и носят глаженые воротнички. А вот Авелина живёт по своим правилам — она бегает по коридорам, будто на скачках, смеётся громче, чем позволено даже мальчишкам, и появляется в школе исключительно с растрёпанными волосами, будто только что дралась за последний кусок буханки хлеба.       Авелина часто рушит все присущие шаблоны с оглушительным треском колготок.       И уж точно никто не может её упрекнуть в сдержанности: шумная, дерзкая, неуступчивая, она спорит с учителями и ссорится со всеми подряд считая что она — исключительно права. И что особенно раздражает её одноклассниц и почему у неё нет подруг, Авелина находит общий язык исключительно с мальчишками.       Хотя самой Авелине, кажется, всё равно и на девочек, и на мальчиков.       Сейчас на младшей Роджерс простое школьное платье с пришитым воротничком, чулки, сползающие гармошкой на коленях, поношенные ботинки со сбитыми носами и трещинами на подошве. Лента в ее светлых волосах давно сползла и болтается где-то на затылке.       Учителя смотрят на неё с неодобрением, но что они могут сделать? Авелина не хулиганка в целостном смысле этого слова, просто… сначала делает — потом думает. А даже когда наоборот, всё равно поступает так, как ей хочется. Оценки у неё хорошие, а если постараться, то она будет и вовсе лучшей в классе.       — Так это что, пришли новые учебники? Или зачем вы вообще всё это тащите? — вопрошает Авелина, кивая на стопку книг у Баки и предвкушая поход в библиотеку. На то, сколько книг несёт Стив, Авелине смотреть немного стыдно.       Барнс даже не оборачивается, лишь качает головой и чуть приподнимает плечо, чтобы удержать верхнюю книгу.       Девочек учат быть хорошими жёнами, а Авелина, кажется, вообще не интересуется будущим. Ей ведь всего ничего. Она не боится испачкать руки, не боится говорить, что думает, не боится даже спорить со взрослыми мужчинами — что уж говорить о сверстниках.       Учителя, конечно, сбрасывают всё на то, что у девочки никогда не было отца. И ладно бы это, после великой войны многие семьи остались без кормильцев и жёсткой упряжки. Но миссис Роджерс не постыдилась родить Авелину вне брака, спустя несколько лет после того, как погиб её муж и отец её первенца.       — Миссис Коулман попросила просто отнести несколько стопок в библиотеку. Зачем — не говорила. Сказала только, что сильные руки пригодятся, — тихо поясняет Стив, и Авелина с сомнением хмыкает, гадая, точно ли учительница имела в виду её тщедушного брата.       — Ну и зачем вы согласились на это? — кривится Авелина.       — Не будем же мы спорить с пожилой женщиной, — ворчит Баки. У него, конечно, были и другие планы, помимо перетаскивания учебников.       — Фу, она такая грымза, — морщится Авелина, вспоминая, как та самая миссис Коулман таскала её за ухо за беготню по коридорам. — Зачем вы вообще согласились?.. Хотя постой-ка, Стив, я давно заметила твою тягу к женщинам постарше, — тянет она себе под нос, снова начиная кружиться.       Баки посмеивается, Авелина довольно улыбается, но, заметив помрачневший взгляд брата, тут же тараторит:       — Взять хотя бы миссис Шедел…       — Миссис Шедел не старая! — спорит Стив, и Авелина почти взвизгивает от радости. — Это все из-за того раза, да?!       — Какого раза? — заинтересованно вздёргивает бровь Барнс.       — Ты про тот день, когда ты, вернее, вы двое, заставили меня сидеть с ней вместо тебя, Стиви? — Авелина задумчиво прикладывает палец к губам. — А сами пошли в парк аттракционов и не купили мне обещанную сладкую вату? А потом ты очень-очень волновался о здоровье этой старушки и сам побежал её проведать? Или ты про…       Авелина не успевает договорить, слишком резво проскальзывая между юношами. Она нечаянно задевает брата плечом, сбивая его с равновесия. Стив спотыкается и роняет пару книг на землю. Баки отступает на шаг в сторону, глядя на Авелину и укоризненно качая головой.       — Осторожней, Лина, — устало вздыхает Стив, пытаясь улыбнуться, хотя по его лбу уже катятся капельки пота.       — Мы тут, между прочим, стараемся, — с легкой укоризной замечает Баки.       — Я тоже стараюсь! — задорно восклицает Авелина, подпрыгивая и поднимая упавшие книги. — Развлекаю вас, чтобы вы не умерли от скуки, верно? Верно!       Роджерс отводит глаза, а Барнс вскидывает брови:       — Ты как комар, который думает, что приносит пользу, — язвит он и цокает языком.       Авелина, не думая ни секунды, бьет его локтем в бок. Не сильно, но с размахом. Баки уворачивается, ухмыляется, смеётся. Авелина закатывает глаза, поворачивается к брату, но не успевает ничего сказать, как Баки ловко выдергивает из своей общей стопки книгу и аккуратно, но ощутимо стукает ею Авелину по макушке.       — Ай! — Авелина хлопает себя по голове. — Ненормальный!       — Помогай, если такая активная, — улыбается Барнс. — Держи.       Баки поправляет свою стопку книг всего одной рукой. Это слегка раздражает Стива, которому не хватает воздуха и у которого уже ноют запястья. Авелина закатывает глаза, корчит рожицу и, повернувшись к брату, с оттенком жалости спрашивает:       — А вам, к слову, на какой этаж?       — На второй, — кривит губы Стив, с трудом подтягивая стопку повыше.       Баки замечает у входа в школу старый деревянный облупившийся табурет, которым подперли тяжелую дверь, и вместо того, чтобы зайти в здание, внезапно опускает свою стопку на него.       — Давай, Стив, — бросает Барнс через плечо. — Мы сейчас.       Стив фыркает, зная, что сейчас будет, и кивает. На душе у него становится чуть легче. Баки и Авелина — вечные дети. Он подхватывает свою стопку поудобнее и, не задерживаясь, проскальзывает в школу. Его шаги быстро теряются на лестнице, ведущей на второй этаж. Стив привык оставлять их вдвоем, чтобы потом выслушивать жалобы с обеих сторон.       Баки тут же разворачивается к Авелине, которая       — Эй, малявка! — оживляется он.       — Даже не думай! — вскрикивает Авелина, инстинктивно отскакивая назад.       Но слишком поздно. Его длинные руки ловят её под мышки, поднимают в воздух, и прежде чем она успевает взвизгнуть, его пальцы впиваются ей в бока, безжалостно начиная щекотать.       — Сама напросилась!       Авелина визжит не своим голосом:       — Баки! Нет! Отстань! Пусти меня!       Авелина брыкается, извивается, её смех, сдавленный и захлебывающийся, рвется наружу, мешаясь с проклятиями.       — Ты ужасный! — хрипло восклицает Роджерс, пряча лицо в локтях.       — Это я-то ужасный?! — возмущается Баки.       Ведь это не он приклеил классную тетрадь миссис Бридж к парте, не он спрятал по одному ботинку всех своих одноклассников, пока те были на уроке физкультуры. И не он умудрился случайно разбить все горшки с цветами в коридоре, играя в догонялки.       При виде Авелины учителя хватаются в ужасе за головы, а она называет ужасным его — как иронично. Ведь точно не его боятся впускать в кабинет химии, опасаясь её нового прилива умственных способностей. Или в кабинет биологии — вдруг она снова наденет однокласснику на голову чучело.       — Я тебя убью! Честно! Щекотно! Баки, прекрати, я сказала!       Но Баки не останавливается, всё громче насмехаясь над ней. Авелина ловит воздух ртом, смех переходит в истерическое хихиканье. Её щёки горят румянцем, глаза блестят.       — Хватит! — вопит она, отчаянно ища глазами брата, который уже давно скрылся. — Помогите!       Баки смеется лишь громче. А у Авелины внутри становится странно и щемяще. Где-то глубже смеха, в животе, вспархивает что-то теплое и тревожное. Не боль и не радость, а скорее беспокойство.       Сердце бьется быстрее, чем нужно и это пугает её.       Поэтому, не раздумывая, Авелина, резко побледнев, бьет Баки пяткой по голени. Ей удается вырваться и отскочить в сторону. Она прижимает ладонь к груди, испуганно бегая глазами по земле. Баки не замечает её волнения.       — Джеймс?       Авелина замирает. Растерянная улыбка исчезает с её лица мгновенно. Она медленно поворачивается, хмурится, губы сами собой поджимаются.       Это Долорес.       — Доброе утро! — её тембр приторно-сладкий.       Баки чуть поворачивает голову, узнавая обладательницу голоса, а Авелина опускает глаза.       Она знает, что сейчас будет. Это повторяется каждый раз.       Долорес — одна из тех девушек, которых Авелина на дух не переносит. Она идеальная ученица, та, что следит за тем, чтобы все были ею довольны. Всё в ней кажется доведенным до фанатизма: от идеально уложенных каштановых локонов до немыслимо дорогой школьной формы и лакированных туфелек.       И её лукавая улыбка.       — Здравствуй, Долорес, — приветствует её Баки, и его тон мгновенно смягчается, становится слащавым.       Он всегда такой… с другими. Не с ней. Не с Авелиной.       — Ты сегодня выглядишь… изумительно. Впрочем, как и всегда, — Барнс окидывает взглядом её новое платье. Так одеваться в школу мало кто может себе позволить.       Долорес всегда окружена вниманием, как будто в её жизни нет ни одного дня, когда бы кто-то не говорил, какая она замечательная. И эти бесконечные комплименты раздражают до глубины души. Авелина даже не может вспомнить, когда последний раз кто-то говорил ей что-то подобное…       Авелина сжимает челюсть, чувствуя, как раздражение раздирает горло. Она старается не смотреть прямо, делает вид, что её совершенно не касается, как Баки разговаривает с Долорес. Но за глазами будто накапливается напряжение.       — Я слышала, тебя допустили на городской турнир по боксу? — интересуется Долорес.       — М-м, вроде того, — охотно кивает Баки. — Я прошел пробный отбор…       Для Баки Авелина — всего лишь назойливая младшая сестрёнка друга, чье единственное предназначение дразнить её, подшучивать над ней и корчить рожицы. Это скрашивает его школьные будни. А вот другим девушкам он говорит комплименты. Многим и часто.       В горле у Авелины встает ком, который невозможно ни проглотить, ни выплюнуть. Она касается шеи, сглатывает, морщит лоб, пытаясь не выдать себя. Её пальцы дрожат. Она тайком вытирает кулак о подол юбки, чтобы никто не заметил мокрых ладоней.

Она ненавидит себя за эту слабость.

      За то, что сердце предательски стучит быстрее каждый раз, когда Баки говорит с другими. Когда он смеется над чужими шутками или смотрит с тем легким восхищением, которое ей самой не достается, что бы она ни делала.       Авелина чувствует, как у неё горят уши. Она стоит, сжав кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Не смотрит на них, делает вид, что поправляет волосы, но пальцы робкие, дрожат, вздрагивают, когда она слышит смех Долорес — легкий, серебристый, нарочито скромный.       Долорес специально игнорирует присутствие Авелины.       Сколько бы Авелина ни пыталась вспомнить, говорил ли Баки ей хоть раз, что она симпатичная, в голову ничего не приходит. Это обидно и больно. Не сладко, а завидно.       Авелина ревнует.       Ревнует не так, как когда была младше.       Не как Стива к его другу, а по-другому.       Об этом ей страшно даже думать.       Ведь это делает её будни тревожными, а ночи — бессонными.       Баки, почти мимоходом, касается ладонью спины Авелины и легонько подталкивает её к лестнице.       — Иди, — говорит он тихо. — Передай Стиву, что я скоро приду.       Этот жест, такой отстраненный, заставляет Авелину вжать голову в плечи. Баки, даже не обернулся.       Внутри всё гудит.       Как же легко у Долорес всё получается! Ей иногда так хочется, чтобы страх быть ненужной и отвергнутой исчез навсегда.       Авелина кивает и резко разворачиваясь почти влетает в школу. Делает шаг, потом другой, останавливается на первой ступени и оборачивается. Несколько секунд она смотрит в спину Баки. На то, как он стоит: уверенно и прямо, расправив плечи. Как он наклоняет голову, слушая Долорес…       Ей вдруг становится так неприятно, так плохо.       Авелина поднимается выше. Каждая ступень дается с усилием. Сердце стучит неровно, слишком громко. Она ненавидит это ощущение. Оно ноет и бубнит.       В библиотеке царит тишина нарушаемая лишь шелестом страниц да редким кашлем в дальних рядах стеллажей. Воздух пыльный, сладковатый от старости бумаги. Авелина, едва переступив порог, проскальзывает мимо стойки миссис Коулман, которая строго смотрит на неё поверх очков, но не успевает ничего сказать ведь девочка уже мчится к большому арочному окну в дальнем конце зала, откуда открывается вид на школьный двор.       Авелина прижимается лбом к холодному стеклу, запотевшему от дыхания.       Внизу всё еще стоят Баки и Долорес. Они разговаривают. Девушка слегка наклонила голову, кокетливо накручивая локон на палец. Барнс слушает её, чуть жестикулируя. Авелина не слышит слов, но видит его улыбку. Она видит, как Долорес смеется, прикрывая рот ладонью, как её плечи вздрагивают от этого.       В животе у Авелины всё скручивается в тугой узел. Знакомое чувство: смесь ревности, обиды и жгучего стыда за то, что она вообще это чувствует.       — «Почему он с ней? Почему он смотрит на неё так? Что в ней такого, чего нет… во мне?»       Мысли носятся в голове, бессвязные и ядовитые.       Авелина сжимает подоконник так, что костяшки пальцев белеют. Ей хочется разбить стекло, крикнуть, спуститься вниз и встать между ними, заслонить собой Баки и воскликнуть, что он её… друг.       Её и Стива, верно.       — Лина? — тихий голос за спиной заставляет её вздрогнуть.       Она оборачивается. Стив стоит рядом с взволнованным выражением лицц, уже без книг.       — Где Баки? — негромко спрашивает он. — И остальные книги?       Авелина поджимает губы и переводит взгляд обратно на окно. Роджерс подходит ближе, смотрит во двор и его взгляд становится понимающим.       Он всё понимает.       Он всегда всё понимал.       — Пойдем, — зовёт он тихо, без осуждения, с лёгким утишением. — Разберем то, что есть. Он сам донесет остальные книги, когда… закончит.       Стив кладет руку ей на плечо, но Авелина резко, почти грубо, отстраняется.       Она не хочет жалости.       В мире, полном жестких социальных правил и предвзятой предсказуемости, такие чувства всегда должны оставаться скрытыми. Авелина даже не может и подумать о том, чтобы поделиться переживаниями с кем-то. Это может стать предметом насмешек. Такие вещи не говорят вслух. Хотя, по правде говоря, у неё для сплетен и подруг-то нет…       Долорес прощается лукаво улыбнувшись, а после поворачивается и уходит. Авелина смотрит ей вслед, сжав челюсть. Кисти рук дрожат от напряжения. Она не двигается, не моргает. А Баки стоит на месте ещё минуту и только потом, спохватившись, хватает со стула стопку книг и быстрым шагом направляется внутрь.       Авелина отпрыгивает от окна и делает вид, что изучает ближайший стеллаж. Её пальцы нервно перебирают корешки. Она слышит, как открывается дверь, знакомые твёрдые и быстрые шаги. Слышит, как Баки, слегка запыхавшись, ставит книги на столик у входа. Слышит голос миссис Коулман:       — Мистер Барнс, вы заставили себя ждать. Надеюсь, у вас были веские причины.       — Виноват, — голос Баки звучит непринужденно, с извиняющейся улыбкой в тоне.       Он слишком радостный.       Авелина медленно поворачивается, а Баки уже подходит к Роджерсам, улыбаясь своей обычной, чуть кривой ухмылкой. У нём нет ни тени смущения или напряжения.       — Ну что, — тянет Барнс, хлопая друга по плечу. — Разобрались? Мисс Коулман не кусалась?       — Почти, — сухо ворчит Стив. Баки хмыкает и слегка толкает друга.       Авелина молчит. Она смотрит на Баки, пытаясь найти в его глазах что-то… что-то неясное, запутанное. И он смотрит на неё в ответ с любопытством.       — Чего уставилась, малявка? — спрашивает Барнс.       Авелина отводит взгляд. В груди колет.       — О чем ты говорил? — вырывается у неё сиплый и хриплый голос, будто чужой. — С ней.       Влюбленность — это слово невообразимо раздражает Авелину Роджерс. Потому что она не должна была влюбляться в лучшего друга Стива. Тем более если с детства ведёт с ним борьбу за внимание старшего брата.       Это неправильно.       Баки пожимает плечами, небрежным жестом поправляя рукав, щурит глаза как-то по-особенному задумчиво. Он всегда смотрит так… по-особенному. Возможно, Авелина просто много фантазирует. Но именно этот взгляд вызывает у неё тоску, потому что он не принадлежит ей. Он случайный, разбросанный по коридорам, переходящий от одной девчонки к другой…       И этого хватает, чтобы Авелине пришлось сжимать сердце в кулак и прятать боль так глубоко, чтобы никто и никогда не догадался о её существовании.       Ведь Авелина — всего лишь сестра его лучшего друга, не более.       — Да так, пустяки, — отвечает Баки, а потом всё же почему-то продолжает: — У Долорес есть два билета в кино для неё и её подруги. Но у Линди не выйдет, и поэтому она пригласила меня составить ей компанию.       Баки замысловато подмигивает, улыбается широко и довольно.       У Авелины внутри всё скручивает, немеют пальцы.       — Понятно, — бубнит она, глядя куда-то мимо него. Ей нужно что-то добавить, спросить, но слова не складываются.       — «Согласился ли ты?» — этот вопрос вертится в голове, жжет изнутри. Но она боится его задать. Боится услышать ответ.       Баки, конечно, пойдет с Долорес куда угодно. Авелина помнит, как он однажды рассказывал Стиву о том, что девочки любят в кинотеатрах целоваться на последних рядах. После этого младшая Роджерс ходила насупленная еще неделю…       Авелина поднимает быстрый, крадущийся взгляд и видит, что Баки уже отвлекся, смотрит на часы, потом на Стива.       — Звонок через пару минут. Не опоздать бы, — бросает он.       Барнс окидывает Авелину последним взглядом — не то чтобы равнодушным, но каким-то… рассеянным.       — Ты…       — Что ты сказала, малявка? — Баки оборачивается и приподнимает одну бровь.       Авелина качает головой.       — «Ничего», — хочет сказать, но не может.       — Ты согласился? — выдыхает она почти шепотом, уже не надеясь, что он услышит.       Но Баки всё же пожимает плечами. То самое небрежное, необязательное движение, от которого у Авелины дрожат колени. Что это? Страх?       — А почему бы и нет? — хмыкает он и снова улыбается.       Баки очень красивый. У него темные густые брови и выразительные серо-голубые глаза, острые скулы, полные губы, нос с небольшой горбинкой — он увлекается боксом и делает это превосходно. Но и без травм, конечно, не обошлось. И эта его кривоватая ухмылка. Слегка наглая и такая беззаботная.       Авелина её ненавидит.       Из коридора вдруг доносится резкий, визгливый звук школьного звонка. Долгий и пронзительный. Ей бы спросить, когда он идёт в кино, но…       Это ведь точно не сегодня?       Баки ведь не забыл, что обещал вечером сходить с ней в парк аттракционов?       Точно ведь не мог?       Авелина вздрагивает.       — Я… Мне пора, — выдыхает она, прижимая подбородок к груди и пряча руки по бокам.       Баки смотрит на неё, и его лицо смягчается усмешкой, он фыркает:       — Беги, малявка, — бросает небрежно. — А то опоздаешь, и миссис Бридж снова будет стыдить тебя перед всем классом.       Щеки Авелины вспыхивают. В груди ноет нещадно сильно. Он шутит. Он снова шутит с ней. Авелина кивает, не в силах вымолвить ни слова, разворачивается и почти бежит к выходу из библиотеки, смешиваясь с толпой других учеников.       Баки, проводив её взглядом, поворачивается к молча стоявшему рядом Стиву.       — Ну что, идем? — он хлопает друга по плечу и улыбается.       Баки улыбается. Он уже забыл        Для него всё в порядке.       Но для Авелины, которая задерживается у дверей и украдкой оборачивается, ничего не в порядке. Горькое послевкусие настолько явственно, что она чувствует его на нёбе, как привкус крови от прикушенной губы.       Но Баки с ней так не поступит.       Всё будет хорошо.

Правда ведь?

***

Дата: 2018 год.       За бортом самолёта раскинулась бескрайняя тайга Восточной Якутии. Снежные верхушки деревьев теряются в серо-голубой дымке. Где-то далеко внизу, под слоем облаков, простирается суровая, безмолвная Сибирь.       Пилот в военной форме тянется к рации и, не отрывая взгляда от приборной панели, нажимает кнопку передачи:       — Бастион, это Атлант. До точки прибытия ориентировочно два часа. Погода стабильная, держу курс. Приём. — его голос звучит уверенно, но внутри напряжение.

Когда везёшь на борту двух опаснейших убийц — это нормально.

      Ответ Базы приходит почти сразу:       — Атлант, вас понял. Подтверждаю маршрут. — едва слышный гудок и шипение.       В грузовом отсеке тишина. Её нарушает лишь равномерный щелчок то ли приборной панели в кабине, то ли какого-то внутреннего таймера, отмеряющего минуты до взрыва.

Тик-так.

Тик… так.

      Авелина вздрагивает и резко распахивает глаза.       Мир качается. Дыхание сбивается в судорожном спазме, грудь сдавливает тупой болью. В горле першит от застоявшегося воздуха, пропахшего оружейным порохом, потом и кровью. Тяжёлый, тягучий аромат насилия заполняет лёгкие, вонзается когтями в мозг.       В животе пульсирует, под рёбрами горит тянущая боль. Всё тело ломит. Ноет каждое сухожилие, каждый сустав. Словно её бросали, били, тянули за волосы.       Что-то сломано? Может быть.       Авелина дёргается, но всё бесполезно ведь её запястья стянуты за спиной.       Паника начинает душить её.       Белая ткань платья разорвана и по разлохмаченной бахроме расползлись пятна. Авелина опускает взгляд на собственные голые колени сочащиеся кровью. Корка ещё не взялась на садинах.

Чужие руки.

      Они всегда для неё.       Липкие, ледяные, грязные. Они везде — на её горле, на запястьях, на коленях. Они вдавливаются в плоть, раздирают до костей. Авелина мотает головой, пытаясь стряхнуть наваждение.       Рот наполняется металлическим привкусом разбитой губы.       Медный привкус паники.       В висках стучит так яростно, что кажется, череп треснет. Страх сковывает движения, забирается под кожу, пульсирует в венах ядом. Где-то в глубине сознания скребётся воспоминание: ладони в белых перчатках, иглы, прокалывающие плоть. Шёпот за дверью — безэмоциональный, как у мясников, решающих, какую тушу пустить на разделку первой.       Авелина зажмуривается, но тьма дышит ей в лицо.

Это всегда была она.

Всегдя для неё.

      Она заставляет себя поднять взгляд с дрожащих коленей. Иллюминатор выхватывает из мрака чужое лицо. Лицо, скрытое наполовину под тенью маски. Чёрный материал плотно облегает нижнюю часть челюсти, оставляя открытыми только глаза.

Они ей знакомы.

Давно знакомы.

      Зимний Солдат сидит напротив неё и молчит.       Неподвижный, словно его высекли и оставили в этом стальном гробу. Его поза нечеловечески прямая. Только металлическая рука едва заметно сгибается, и в этом движении есть что-то столь омерзительно точное, неестественное…       Сталь блестит в тусклом свете, покрытая тонкими полосами запёкшейся крови.       Её кровь.       В тишине Авелина не слышит ни вздохов Солдата, ни малейшего признака жизни. Актив неподвижен, словно труп, но в его глазах медленно тлеет безмолвная угроза. Он всё равно живее, чем все мертвецы, которых он оставил позади.

Живее и страшнее.

Опаснее.

      Его неподвижность — это не оцепенение, а ожидание.       Зимний Солдат просто ждёт команды, чтобы начать убивать.

Её готовили к этому.

      Ровная тень падает от линии его плеч к ладони которая по-прежнему лежит на кобуре, а в кобуре всё так же покоится пистолет.       Авелина ощущает, как её тело инстинктивно напрягается, мышцы наливаются свинцовой тяжестью. Она не может более смотреть на Солдата и поэтому отдёргивает взгляд.

Она его ненавидит.

Но это больше не помогает.

      Авелина чувствует его даже с закрытыми глазами — как тень, как ночной кошмар, который преследовал её все эти годы. Она видела его в последний раз, когда была ребёнком, а теперь Зимний Солдат в нескольких шагах от неё.       И теперь уже она — его цель.

Стирание памяти не убирает последствий…

      Авелина чувствует, как в животе разливается что-то вязкое, как ноги слабеют, а сердце вжимается в рёбра болезненной судорогой. Она начинает приходить в себя окончательно и холод медленно заползает внутрь…

Она снова там.

      Вот-вот заиграет проигрыватель, и они пустятся в вальс…       Колодки поезда щелкают, щелкают, щелкают…       Память — это как выстрел в упор.       Удары, рывки, чьи-то равнодушные взгляды сквозь стекло наблюдательного пункта…       Её собственный голос слабый и хриплый, рвущийся наружу сквозь сжатые зубы…       Шаги чёткие, уверенные, мерные — они идут к ней.       Её бросает в дрожь.       Они смотрят на неё. Смотрят, разглядывают. Выбирают…       Пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони.

Борись.

      Зимний Солдат снова не знает, кто она, а Авелина и не догадывается о его настоящем имени.       Актив снова бездушное оружие, а её всё ещё хотят сделать ему подобной.

Борись.

      Раньше она хотела верить, что внутри у Актива осталось хоть что-то человеческое — просто тогда она была ребёнком.

Она верила, что хоть кто-то, но спасёт её.

      Он предатель.       А она более и не человек.       Лишь то, что нужно исправить.       Именно память делает боль такой сильной.       Именно она заставляет её кричать, даже когда язык прилипает к нёбу от ужаса.       Когда-то доктор сказал ей, что страх — это слабость.

Тогда почему он так яростно заставлял её бояться?

      Они научили её убивать, но забыли, что вместе с этим Авелина научилась ненавидеть. А ненависть — эффект хотя и задокументирован, но всё равно всегда неожиданный.       Резкий щелчок шеи пронзает сознание — так, будто кто-то насильно погружает её в ледяную воду. Прорубь. ГИДРА. Камеры. Эксперименты. Голос Волкова. Приказы Юрия. Алексадр Пирс. Солдаты — их равнодушные лица. Близнецы. Боль. Пытки. Кровь…       Металл, входящий под кожу.       Метель, забирающая последние остатки жизни.       Вопль, эхом разрывающий тёмные коридоры.       Её держат за руки и ноги. У неё больше нет выбора.       Нет глаз. Нет рта. Нет мыслей…

      Ей семь лет.

Восемь.

Девять.

Десять.

Одиннадцать.

Двенадцать.

Тринадцать и…

      На этот раз приступ накатывает моментально.       Авелина выгибается, как загнанное животное. Её тело мечется, колотится в истерике. Они снова возвращают её в ГИДРУ… Волна тошноты подходит к горлу. В ушах стоит звон. В глазах всё плывёт, образы дрожат, смазываются. Гул нарастает. Кожу жжёт, как будто на неё льют кипяток.       Авелина задыхается.       Кислород тяжёлый, липкий и его не хватает, снова… опять…       Доктор его смех, его улыбка, его руки, его крик… и кровь. Мясо.

— Ты сделала это с ним!

      Её накажут.       Паника — это состояние. Оно проникает в тело, сводит мышцы, заставляет внутренности скручиваться. Её бросает в жар, потом в холод, и кажется, что кожа отходит пластами, как после сильного ожога…       Чей-то голос всё же пробивается сквозь густую пелену:       — Эй, чего это с ней? — русский язык, но она понимает.       Понимает вбитыми через голод знаниями в её голову.

Нет… она не может вернуться туда снова…

Она не переживёт всё это заново.

Она не сможет.

      — Чёрт! Да говорю тебе: я вколол ей достаточно!       — Тогда какого хера она проснулась?!       — Дай сюда ошейник! Я же говорил тебе, идиот!       — Юрий сказал одевать его только в крайнем случае! Если она сдохнет, нас убьют!       — Заткнись и молись, чтоб она сама тебя не прикончила!       Их всего трое.       Если не считать Зимнего Солдата…

Умоляю, не нужно…

Пожалуйста…

Пожалуйста!

      — Какого… девка, слышишь меня?       Щеку обжигает лёгкой пощёчиной. Руки дёргаются, колени судорожно перескакивают. Разум кричит, требует спасения, требует движения — выжить. Не попасть в пасть ГИДРЫ снова, не дать впиться им зубами в её горло…       — Володя, блять, держи её! — вопит кто-то из солдат, когда Авелина, закидывая голову назад, падает на колени.       Рывок и чьи-то пальцы впиваются в её плечи.       Жёсткие руки сжимают тонкие запястья, пытаясь вдавить её обратно в кресло. Авелина пытается сопротивляться. Паника вырывается наружу хриплым, сломанным звуком. Руки связаны, и она слышит хруст собственных кистей, когда пытается спастись. Вырваться.       — Успокой эту дрянь! — вопит другой, когда на попытку сдержать её, получает случайным ударом затылка в свой нос.       — Прижми ей локти!       — Но Юрий…       — Закрой пасть!       Авелина, изнывая начинает выть от агонии. Из её носа начинает сочиться кровь. Она уворачивается и железный ошейник им не удаётся на неё надеть.

Снова приступ.

Снова. Снова. Снова. Снова…

Всё из-за тебя…

Во всём виноват доктор.

      — Блять!       Авелину бросают на пол…

Железо пронзает насквозь чужую плоть.

      Все они безликие.

Но крик — никто не слышит.

Никто ей не поможет.

      — Забудь! Забудь! Забудь! Хватит… Прекратите! — звучит мольба не её голоса.       Потому что боль — ничто.       Боль — иллюзия.       Они твердили ей это годами.       До тех пор, пока она не научилась терпеть.       Но терпеть — не значит забыть.       — Заткнись, дрянь! — рявкает один из солдат, грубо хватая её за волосы и наклоняя вперёд. — Или я пристрелю тебя нахер!       В следующий миг холодное дуло пистолета касается её затылка.

Щёлчкает, щёлкает, щёлкает…

      Солдат с силой толкает её головой вниз снова.       Глаза Авелины расширяются, дыхание сбивается в короткие резкие вздохи. Она не хочет умирать. Но она не может вернуться туда.       Жить — это больше, чем дышать.       Это помнить. А память не уточняет источники. Она сохраняет только те фрагменты, к которым человек возвращается чаще всего. Память — это единственная валюта, за которую можно купить себе смысл.       И в этой ярости рождается протест.       — Вколите ей транквилизатор ещё раз!       Они боятся её.       Боятся, потому что знают, что они с ней сделали.       Боятся, потому что Гидра сломала её, но не уничтожила.

Они видели, как её превращали в оружие.

      Они знают, что внутри неё всё ещё живёт это уродство — Моль.

Они сами её создали.

      Моль живёт в ней как тень на стене, голос в темноте, хищное дыхание за спиной. Авелина чувствует её. Особенно теперь, когда страх поднимается выше горла и зверь шепчет ей, подсказывая — как выжить.       Она знает, что делать.       Моль требует крови.

Щелчок.

      Курок встаёт на боевой взвод и в следующее мгновение её уже не станет.

Стреляй…

— «Умоляю, пристрели меня!»

      Моль расправляет крылья.       Холод пронзает позвоночник. Где-то в глубине сознания кричит чей-то голос, но Авелина не слушает его. Глаза распахиваются и по щекам начинают течь слёзы. Они снова заставят её страдать, снова будут её мучить, переделывать, уродовать…       Авелина не может перестать трястись. Не может. Не может остановить хаос в своём разуме, не может подавить судорожное желание жить. Губы приоткрываются. Дрожащий вдох врезается в грудь, а затем звучит выстрел.

Глухой звон.

Но мир не гаснет.

      А тело позади неё оседает…       Кровь повсюду.       Она тёплая, липкая, густая. Авелина видит, как капли оседают на её платье, оставляя зловещие пятна, впитываясь в ткань, стекая по разорванным коленям. Кровь брызгает на сапоги второго солдата.       Запах — соль и смерть. Сладко.       Она моргает, но мир не проясняется, а смазывается в багровое месиво.       Чужое тело падает медленно, слишком медленно. Колени подгибаются, ступни скользят в крови, и солдат оседает, оставляя за собой размазанный след. Его глаза остаются открытыми. Из приоткрытого рта сочится что-то мокрое, что-то уродливое. Последний вдох рвётся из горла пузырящейся кашей, прежде чем мир выбрасывает его прочь.

В его лбу зияет дыра от пули.

      Воздух тяжёлый, как мокрая тряпка, натянутая на лицо.       Авелина не в силах даже отпрянуть. Всё, что остаётся — это смотреть. Смотреть, как второй солдат в ужасе срывает оружие с плеча, как его рот раскрываются в беззвучном вопле, как его зрачки расширяются, застывая в животном ужасе.       Он даже не пытается выстрелить.       Он знает, что уже опоздал.

Щелчок и свист.

Выстрел.

      Голова второго наклоняется, дёргается назад, будто кто-то резко рванул его за волосы. Потом — всплеск. Горячие капли падают на лицо Авелине. На губы. На язык. Пуля пробивает череп солдата. Его тело дёргается и оседает, валится замертво.       Желудок Авелины скручивается в плотный узел и она давится тошнотой, но ничего не выходит.       — Пожалуйста…       Она не знает, кого просит. Бога, которого нет. Солдата, который не слышит. Смерть, которая уже заглядывает в иллюминаторы, примеряется, чья очередь…       Пилот стягивает наушники, поворачивается, белый как смерть. Его глаза расширяются при виде развернувшейся картины, и он тянется к тревожной кнопке. Но третья пуля находит его руку, а затем четвёртая уже горло.       Он не успевает закричать.       Только сдавленный сип, прежде чем он валится лицом на приборную панель.       Зимний Солдат стоит в центре кабины и сжимает пистолет, дуло которого накалилось. Его безжалостные глаза отражают тусклый алый свет аварийных ламп. Пустота внутри него требует поглотить всё вокруг.       Авелина помнит, как однажды слышала, как Волков говорил о нём:       — «Он программа с лицом погибшего человека».

Быть человеком — это выбор.

      Злость подразумевает выбор, а у него его нет.       Огоньки аварийной панели падающего самолёта рвут темноту, оставляя после себя кровавые подтёки. Самолёт вздрагивает, как раненый зверь, и гул сменяется пронзительным скрежетом разрушения.       Пол уходит из-под ног, наклоняется и внезапно становится стеной.        Где-то в кабине мёртвый пилот всем весом давит на штурвал, и самолёт идёт вниз.       Моль вскрикивает, падая вниз.       Цепляясь за косяк, Авелина с трудом поднимается с коленей. Её взгляд, скользнув по полу, поднимается к массивному силуэту, застывшему в другом конце салона.       Зимний Солдат не теряет равновесия. Он лишь слегка сгибает колени и вписывается в новый угол падения. Резкий всполох выхватывает из мрака его левую стальную руку. Он шевелит пальцами, сгибает их в кулак.

Щелчок.

      Моль видит, как меняется его взгляд, а вместе с тем и хватка на рукояти пистолета.       Прицел выравнивается, и ледяные глаза Солдата, в глубине которых пляшут красные точки, снова устремляются к ней. Но время, отведённое на призраки, истекает.

Щелчок.

      Зимний Солдат уже вычислил свою следующую цель.       Мышцы под кожей его уцелевшей руки напрягаются. Актив резким, выверенным движением переводит пистолет.       Пуля, которую он выпустил мгновение назад, едва успела найти покой в чужом теле, а он уже готов нажать на спусковой крючок снова.

Так выглядит смерть?

      Самолёт заваливается на бок.       Кресла, люди, кровь на полу, всё съезжает, летит, смешивается. Авелину швыряет в сторону, и она теряет Актива из виду на секунду. Когда находит взглядом, то он уже рядом. Стальная рука вцепляется в её запястье, сжимает до хруста, до синевы.

Он тянет её к себе.

А самолёт идёт к земле.

      Вой двигателей срывается в визг, но вдруг, вместе с ослепительно белой вспышкой, все звуки пропадают полностью. Ветер рвётся внутрь, выстужает лёгкие. Авелина кричит, но не слышит своего голоса.       Пламя не щадит и не выбирает, кого сжечь — живого или мёртвого.       Хватка Зимнего Солдата соскальзывает.

А затем приходит ударная волна.

Щелчок, а за ним новый взрыв разрывает пространство.

      Самолёт визжит, словно живое существо. Раскалённые обломки летят в хаосе разрушения. Мир теряет очертания, превращаясь в смесь обугленных теней и разорванных тел. На какой-то миг Авелине кажется, что огонь добирается и до неё…

Щёлкает. Щёлкает. Щёлкает.

      Что-то, не прекращая, щёлкает.

Авелина открывает глаза.

Где ты?

      Высокие ели обломаны, искорежены, но всё равно тянутся вверх. Верхушки торчат чёрными сломанными пальцами, обугленными спичками молящихся к Богу, и в их изломах запутался снег.       Небо над ними тяжёлое, низкое, набухшее тишиной.       Идёт снег. Снежинки крупные, ленивые, они кружатся в воздухе, цепляются за ресницы, за обломанные ветки и распятые тела. Холод касается щёк, губ, закрытых век. Моль чувствует, как он тает на коже, смешивается с чужой кровью. Тонкие струйки стекают по вискам, будто слёзы, которых у неё больше нет.       Авелина не поворачивается и больше не бежит.       Сил нет. Или страшно. Или уже всё равно…

***

Дата: 1937 год.       Снаружи раскалённое солнце плавит день, густой и вязкий, как перебродивший сироп. В крошечной кухне Роджерсов воздух дрожит от жары, пропитанный запахом подгоревшей с утра овсянки, сладковатым угольным дымком и пылью, въевшейся в щели половиц.       Авелина сидит за столом, поджав под себя босые ноги. Кончик языка, испачканный чернилами, выглядывает из уголка губ в минуты наивысшего сосредоточения. Пальцы левой руки ритмично постукивают по стеклянной банке, стоящей на самом краю стола.       Внутри, по прозрачным стенкам, суетливо снуют несколько уховёрток. Их хитиновые брюшки поблёскивают бронзой в потоке света. А тихий стук ногтей по стеклу вторит шелесту переворачиваемых страниц дневника Авелины.       Скрип половицы разрывает вязкое безмолвие.       В дверном проёме появляется Стив. Его дыхание едва слышно, с хрипловатым свистом простуды. Он молча проходит к плите, где на примусе шипит чайник, и на ходу скользит взглядом по сестре.       Задерживается.       На Авелине чистое, тщательно выглаженное платье, одно из тех, что мама когда-то перешила из старья, подаренного миссис Шедел. Ткань уже чуть вытерлась на локтях, но складки на юбке лежат ровными стрелами. А в её соломенных волосах, собранных в небрежный, неумелый пучок, алеет бантик, который, скорее всего, перекочевал из маминой шкатулки.       Авелина вся светится тихим, трепетным ожиданием, похожим на пламя свечи, укрытое жестяным колпаком от сквозняка.       Стив наливает в кружку кипяток, бросает туда щепотку поджаренных яблочных корок. Пар поднимается к потолку ленивыми клубами. Только после этого он снова оборачивается к сестре.       Его глаза, обычно ясные, подёрнуты тревогой.       — Ты… куда-то собираешься? — спрашивает он осторожно, делая глоток обжигающего напитка.       Авелина тут же поднимает голову. Её глаза, обычно колючие, сейчас сияют почти задорно. Она улыбается так открыто, что у Стива щемяще сжимается под ложечкой.       — Ты что, забыл? — щебечет она, откладывая ручку. — Баки же сегодня ведёт меня на ярмарку!       Она произносит это с такой верой в нерушимость обещанного, что Стив невольно сжимается и втягивает голову в плечи, будто от внезапного порыва ветра.       Он опускает взгляд.       — Я… Баки вроде как… — он запинается, подбирая слова, которые причинят меньше боли. — Помнишь, он говорил что-то про кино? С Долорес.       Чужое имя звучит в тесной кухне невкусно.       Авелина тут же морщится, будто почувствовала горечь.       Её светлые, редкие брови ползут к переносице.       — Ну и что? — она резко вскидывает на брата злой, упрямый взгляд. — Кино это кино. А ярмарка сегодня последний день открыта! Завтра её уже не будет. Баки не мог забыть. Он ведь обещал мне!       Она улыбается снова, и Стив понимает, что спорить бесполезно.       Её уверенность слишком оголённая, слишком хрупкая. Такая, что Роджерсу хочется схватить сестру за руку и вытащить из этого самообмана, пока ещё не поздно, но увы, он не успевает.       В дверь стучат.       Три уверенных, звонких удара костяшками пальцев.       — Вот! Это Баки! Я же говорила тебе! — торжествующе восклицает Авелина.       Она подскакивает, смахивает со складок платья невидимые крошки.       — Я сейчас! — трепещет она и, подхватив юбку, пулей вылетает из кухни.       Её босые ступни стучат по деревянным ступеням, ведущим наверх к её комнате.       Стив тяжело вздыхает, отставляет кружку и без всякого энтузиазма бредёт открывать. А на пороге, залитый багрянцем вечернего солнца, и вправду оказывается Баки. Роджерс удивлённо осматривает его.       Барнс одет в свои лучшие, пусть и не новые брюки, аккуратно заглаженные, будто он долго и старательно оттирал их мокрой тряпкой. На нём рубашка из грубого хлопка, ослепительно белая, с по-щегольски расстёгнутым воротником. Сверху накинута спортивная куртка, которая, на удивление, смотрится совсем неплохо. Волосы, обычно падающие на лоб непослушными прядями, зачесаны назад. И, конечно, он не забыл надушиться резким одеколоном.       — Можно? — широко ухмыляется он. Его серо-голубые глаза довольно блестят.       Переступив порог, Баки по-хозяйски оглядывает прихожую, а затем расправляет плечи так, что куртка натягивается на его крепкой фигуре.       — Скажи честно, как я? Ничего?       Баки вертится перед Стивом, и тот с горькой ясностью понимает: его друг никогда бы не стал так наряжаться для похода на ярмарку с его сестрой.       С Авелиной.       Для этого был старый Баки. В растянутом джемпере, с насмешливым прищуром и руками в карманах.       — Ты… как всегда, — выдавливает Стив, заставляя уголки губ поползти вверх в подобии улыбки. — Отлично.       — Вот и славно.       Баки дружески хлопает его по плечу и проходит в кухню. Стив уже хочет что-то спросить, но взгляд Барнса падает на банку с уховёртками. Он фыркает и качает головой.       — И сколько ещё этой дряни она притащит в дом? Чего она с ними возится?       Он наклоняется, постукивает указательным пальцем по стеклу, заставляя букашек метаться в панике. На мгновение его лицо искажается гримасой отвращения.       — Не понимаю этого её увлечения, — бросает он через плечо. — Вы не боитесь, что это может ночью сбежать из банки? Они хоть не ядовитые?       В это время на лестнице слышатся шаги.       Не громкие, не стремительные, а осторожные, почти робкие.       Авелина спускается и на мгновение замирает у небольшого зеркала на двери шифоньера. Поправляет бант, то отводя взгляд, то снова всматриваясь в своё отражение.       В ушах звенит. Пальцы слегка дрожат. Щёки горят.       Она очень взволнована.       Авелина торопливо похлопывает по щекам ладонями, будто это может вернуть ей самообладание, и глубоко вдыхает, пытаясь унять ком волнения, подкативший к горлу.       Всё хорошо. Он не мог забыть…       Баки ведь уже здесь…       Авелина застаёт их в гостиной.       Стив показывает другу свой новый рисунок, угольную зарисовку старой церквушки у склона. Барнс стоит к лестнице полубоком и рассматривает рисунок с искренней улыбкой, которую чаще всего хранит только для Стива.       — Да ты станешь новым Рембрандтом или… как его там, — смеётся Баки, называя первое пришедшее на ум имя из школьной программы.       — Он вообще-то портреты писал, — хмыкает Стив.       — А это что?       — А это пейзаж, — тычет пальцем Роджерс.       — Да ладно тебе, — отмахивается Барнс, отворачиваясь.       И тут же его взгляд натыкается на Авелину.       Быстро, оценивающе, он скользит по ней с ног до головы. По платью. По приглаженным волосам. По этой дурацкой, трепетной алой ленте.       — Ого, — тянет Баки, и его губы растягиваются в широкой, беспечной ухмылке. — Ты чего это так принарядилась? Неужели ради меня? Выглядишь почти как настоящая леди.       — «Почему только почти?» — хочет спросить Авелина, но лишь поджимает губы.

Почему всегда недостаточно?

      Сердце ёкает и проваливается куда-то в пятки.       — А ты, как всегда, возомнил о себе невесть что, — бормочет она, проходя мимо него на кухню и стараясь, чтобы походка казалась развязной, а спина оставалась прямой.       И почти спотыкается о вздувшийся паркет, едва не растеряв остатки своей гордости.       Авелина ждёт, что Баки скажет что-то ещё.       Например: ну что, малявка, готова идти?       Или, может быть, подшутит, как ей хотелось бы: придётся мне отбивать тебя от мальчишек на ярмарке!       Хотя бы какую-нибудь их общую, привычную шутку.       Хотя бы просто подмигнёт.       Но Баки, почему-то, всё ещё молчит.       Более того, он почти сразу теряет к ней интерес.       Авелина нервничает, опершись о столешницу костяшками пальцев, и краем глаза ловит его отражение в оконном стекле. Он такой красивый в этом своём взрослом наряде. А потом её взгляд расфокусируется, и она видит уже себя: девочку в глупом платье с глупым бантом, искривлённую стеклом. Какая-то она кривая, не такая и…       Зачем она только так вырядилась.       Ей уже стыдно.       Тем временем Баки наклоняется к Стиву и, понизив голос до шёпота, кивает в сторону кухни:       — Чего это она так расфуфырилась? Собралась куда-то?       Стив мрачно сверлит друга взглядом.       — Ты сам утром сказал ей, что она вечно ходит как оборванец, — недовольно бубнит Роджерс.       Баки не выглядит ни раскаявшимся, ни пристыженным. Он морщит лицо в искреннем недоумении и вскидывает ладони, будто отмахивается от надоедливой мухи.       — Да я же пошутил!       Он снова сжимает плечо Стива, но теперь жест выходит небрежным, торопливым. И тут его взгляд падает на настенные часы, чей маятник лениво отсчитывает секунды. Лицо Барнса меняется.       — Чёрт, — выдыхает он. — Я уже опаздываю!       Он даже не смотрит на Авелину.       Не оборачивается.       Не говорит ни слова.       Просто бросает на ходу:       — Я побежал!       И шагает к выходу.       Дверь за ним захлопывается с таким оглушительным хлопком, что Авелине кажется, будто потолок рушится ей на голову.       Стив медленно, очень медленно поворачивается к сестре.       Она стоит посреди комнаты, застывшая и бледная. Губы приоткрыты, а улыбки больше нет. Всё её тело, ещё минуту назад наполненное трепетным ожиданием, теперь кажется хрупким, окоченевшим.       В груди такая тревога и пустота, будто из неё выдернули что-то важное и забыли положить обратно.       Воздух не сразу идёт в лёгкие.       Она вдыхает рывками, неглубоко, как после удара в солнечное сплетение.       И не сразу понимает, что именно произошло.       Не он ушёл.       Не он забыл.       А просто тишина.       В горле встаёт ком.       Может быть, это слёзы.       Где-то неподалёку гремит детский смех. Карусель визжит ржавыми осями. А Баки уходит быстро и держа руки в карманах, походка спешная, воодушевлённая. Он совсем не ожидает что уже секунду спустя на крыльцо выскочет Авелина, даже не помня, как рванула с места.       В её груди колотится сердце.       Что-то безымянное, взбесившееся, перепуганное.       Двор перед домом залит белым светом, и жёлтые листья кружатся в нём золотой россыпью. Баки уже переходит к широкой дороге двора. С той лёгкостью, которая всегда выводила Авелину из себя: будто ему ничего не стоит быть таким уверенным, самовлюблённым и взрослым.       — Баки, постой! — кричит она.       Голос глухо разносится по улице, отскакивает от кирпичных стен.       Он тут же удивлённо оборачивается.       — Авелина? — его голос мягкий, с тенью улыбки.       Но, заметив, как её плечи подрагивают от быстрого дыхания, а щёки пылают, он тут же настораживается. В её глазах есть что-то слишком… испуганное.       — Баки! — выкрикивает она снова, уже громче, и бросается к нему, не чувствуя под ногами ни шершавых досок крыльца, ни неровного тротуара.       Её ступни ноют. Подол платья хлещет по ногам. Подбежав ближе, Авелина едва не врезается ему в грудь и тут же хватает за руку выше локтя. Пальцы цепкие, почти онемевшие.       — Ты чего босая выбежала? — Баки хмурится, хочет сказать что-то ещё, но Авелина перебивает его с надорванной, болезненной ревностью в голосе:       — Ты обещал!       Из её горла вырывается уже не крик, а какой-то сиплый, сорванный звук:       — Ты же обещал мне!

Разве этого мало?

      Баки на секунду теряется.       — Что? О чём это ты?       Он правда не понимает?       Или забыл?       Или делает вид?       Барнс морщится, пытаясь высвободить руку, но пальцы Авелины впиваются в рукав куртки только сильнее.       — Обещал что? — его брови ползут к переносице в искреннем, неподдельном непонимании.       Он действительно не помнит.       Эта мысль ударяет её в грудь с новой силой.       — Малявка, я спешу. У меня дела и сейчас не время игр, — настаивает он.       — Нет!       И вместо того чтобы отпустить, Авелина тянет его назад, к дому, с иррациональной, слишком юной надеждой, что всё ещё можно отмотать. Вернуть его в гостиную, где он только что смеялся. Исправить этот день. А потом всё-таки пойти вместе в парк.       — Ты обещал, что сводишь меня на ярмарку!       Наконец в глазах Баки что-то проясняется.       Не раскаяние.       Нет.       Скорее досадливое осознание мелкой, но неприятной помехи. Оплошности.       — А, это… — он тяжело вздыхает, и его рука окончательно обвисает в её хватке. — Ярмарка? Серьёзно? Пойдём в другой раз, ладно? Я сейчас не могу.       — Что? Нет! Ты говорил что…       — Ну и что? — качает головой Баки. — Пойдём в другой раз, Авелина, я правда спешу.       Авелина моргает.       Он даже не оправдывается.       Произносит это так, будто всё само собой разумеется. Будто их договор ничего не значит. Будто Авелина всегда была и останется чем-то, что можно отложить на потом.       На секунду внутри неё что-то колеблется.       Она не хочет говорить про ревность. Не хочет произносить вслух, что её тошнит от взглядов Долорес и других девушек, от их улыбок, предназначенных ему, от того, как они стоят к нему ближе, чем ей кажется позволительным.       Но всё это есть.       Авелина злится не только потому, что Баки изменил планы.       А потому, что он, почему-то, выбирает Долорес.       И делает это так, будто для него это совершенно нормально.       Будто это ничего не значит.       А Авелина остаётся… одна.       Он её бросает.       — Нет! Не в другой раз! Завтра ярмарку уже закроют! — протестует она.       Баки отводит взгляд, морщит лоб, будто устал от всего этого.       Он коротко озирается по сторонам, словно ищет Стива. Будто надеется, что тот вмешается. Но Роджерса здесь нет.       Авелина снова дёргает Баки в сторону дома.       А он уже злится.       Цокает языком.       Теперь его глаза холоднее.       Он делает короткий вдох, будто перед тем, как вырезать из себя терпение.       — Прекрати, — отрезает он с раздражением. — Ты можешь сходить на аттракционы со Стивом. Не веди себя как капризный ребёнок. Не могу я сегодня, понимаешь? У меня свидание!       От этих слов Авелину прошибает жаром.       Её лицо остаётся почти спокойным.       Почти.       Но внутри всё полыхает.       Ей тут же хочется убежать отсюда, из его поля зрения, из этого дня. Бежать, пока не останется сил, пока мысли не перестанут рвать её изнутри. Но вместо этого она только сильнее сжимается, сворачивается в болезненный узел, внутри которого начинает нарастать злость.       — С Долорес! — вопит Авелина. — Ты идёшь с ней! Ты забыл про меня из-за неё!       — Да что ж такое?! — Баки резко дёргает рукой. — И что с того? Хватит, Авелина! Отпусти меня, потом поговорим.       Авелина отшатывается и резко отдёргивает ладони.       — Ты не можешь!..       Кулаки сжимаются так сильно, что ногти впиваются в кожу.       Баки хмурится ещё сильнее.       — Авелина, это не твоё дело, — произносит он, с заметным усилием удерживая голос ровным. — Я не обязан с тобой всё согласовывать. Планы изменились, ясно?! Такое бывает. Прекрати препираться! Ты ведь уже не маленькая.       Воздуха не хватает, как перед контрольной.       На секунду весь мир будто глохнет.       И Авелина чувствует: если сейчас промолчит, если проглотит это, то потом будет ненавидеть себя за молчание.       А его — ещё сильнее.       — Не моё дело?! — она делает шаг назад. —Ты прекрасно знаешь, что если не пойдёшь со мной, меня вообще не отпустят гулять так поздно!       — Да какая разница?! — шипит Баки, уже почти отвернувшись. — Скажешь маме, что пошла со мной. Соврёшь. И всё! Ты чего из этого трагедию устраиваешь?       — Разница есть! — вновь протестует Авелина и делает шаг вперёд, почти наступая ему на ноги. — Я хотела, чтобы со мной пошёл ты! Не кто-то, а ты! Потому что ты мой друг! А не её!       И после этих слов в воздухе повисает странная пауза.       Будто что-то надломилось.       Баки прищуривается глядя на Авелину, будто только сейчас по-настоящему понимает, насколько для неё это важно.       В его лице мелькает что-то неясное и странное.       Но он лишь качает головой.       Неважно.       — Ты что, ревнуешь? — спрашивает Баки с удивлением, не скрывая неприязни к самому слову.       — А если и так? — тут же бросается в ответ Авелина.       Щёки у неё пылают, подбородок дрожит.       — Ты вечно прикрываешься тем, что это якобы ничего не значит! Всё, что тебе удобно, всё, что выгодно, ты называешь ерундой! Только это не ерунда. Не для меня!       На мгновение в лице Баки проступает растерянность, но почти сразу её сменяет защитная злость. Брови опускаются, черты его лица грубеют.       — Иди домой, Авелина. Я не хочу сейчас об этом говорить.       Она опускает глаза, поджимает губы. Где-то позади хлопает дверь. Из-за долгого отсутствия сестры Стив всё-таки выходит на улицу, уже не в силах делать вид, будто ничего не происходит.       — Ты… ты ужасный, — медленно выдыхает Авелина сквозь зубы.       — Хватит. Сколько можно?!       Баки хватает её за плечи и встряхивает. Авелина дёргается раз, другой, пытаясь вырваться, потому что ей нужно хоть немного пространства, но Барнс не отпускает.       — Эй! Ребята, хватит! — вмешивается Стив, вовремя подоспев.       Он кладёт руку Баки на плечо, но тот резко отшатывается и толкает его локтем. Стив делает шаг назад, едва не теряя равновесие.       — Пожалуйста, прекратите, — говорит он уже громче, твёрже, но оба будто не слышат его.       Авелина отводит глаза.       — Ты правда пойдёшь с ней? — спрашивает она снова, всё ещё надеясь, что хотя бы сейчас он скажет «нет».       Она не смотрит ему в лицо.       Боится увидеть в его глазах полное отсутствие сомнения.       Баки коротко передёргивает плечами, словно пытается стряхнуть с себя что-то липкое и неприятное, и отвечает грубо, почти раздражённо, как будто не понимает, чего от него вообще ждут:       — Да.       А Авелина и без того всё понимает.       Баки действительно не осознаёт, насколько для неё это важно. Не видит в случившемся ничего особенного. Для него это просто мелочь, досадная обида, которую можно пережить, пустяк, не стоящий такого шума.       Он и правда думает, что всё это ничего не значит.       Когда-то его лёгкое пренебрежение казалось ей почти забавным. Теперь нет. Теперь в нём слышится совсем другое: объяснение, почему от неё так легко можно отказаться.       — Но ты ведь обещал, — не унимается Авелина, сводя свои светлые брови.       — У тебя есть брат, — устало отрезает он, бросая взгляд на Стива.       Роджерс стоит напряжённый, нахмуренный и молчит.       — Пусть Стив тебя и ведёт. Это его дело за тобой приглядывать. Не моё.       Авелина вздрагивает так сильно, будто её толкнули.       Значит, вот как.       Значит, он и правда никогда не видел в ней ничего, кроме младшей сестры Стива. Обязательства. Обузы, доставшейся вместе с дружбой.       — Значит…       Она сглатывает. Голос застревает где-то глубоко. Мысли спотыкаются одна о другую, и собрать их в ровную цепочку почти невозможно.       Авелина и сама не понимает, почему именно сейчас боль чувствуется так оголённо. Может быть, потому, что она верила. Потому, что с самого детства думала: Баки всё равно останется рядом.       Потому, что ей казалось, будто он знает её по-настоящему.       Знает, как ей тяжело в толпе, как она теряется среди чужих лиц, как цепляется за близких, когда не может справиться, и как ей всегда легче показать неприязнь, чем признаться в любви.       — Долорес для тебя важнее? — спрашивает Авелина прямо, желая услышать точное признание.       Голос у неё хриплый, но теперь уже спокойный.       Без упрёка. Без осуждения. Только с просьбой о честности.       Баки не привык к такой её серьёзности.       Он тут же отводит глаза. На его лице проступает напряжение. Ему неприятно чувствовать себя виноватым, неприятно, когда на него давят, и уж точно он не считает, что сделал нечто ужасное.       Он тоже устал.       И сейчас ему кажется, что Авелина требует слишком многого, будто каждый её упрёк превращается в проверку на верность, как будто он не имеет права выбрать что-то для себя без последствий.       Но у Баки есть право на собственную жизнь.       Даже если Авелине это невыносимо.       — Ты не можешь требовать от меня того, чего я не обязан тебе давать.       Он просто говорит правду. И, по его мнению, правда предельно проста: он ей ничего не должен. Ни времени, ни внимания, ни обещаний, ни заботы. Ничего, кроме того, что сам захочет дать.       — Я опаздываю, Авелина, — повторяет он сухо. — Мне нужно идти.       Она делает полшага назад, ближе к брату, но не замолкает.       — Я тебе мешаю?       Баки не отвечает сразу. Только опускает плечи, коротко вдыхает, и наконец будто сдаётся самому себе.       — Я устал.       Это странное признание на секунду выбивает Авелину полностью из равновесия. И именно оно помогает ей понять страшное: всё остальное было плодом её собственных ожиданий.       Баки сейчас такой, какой он есть с теми, кто ему не слишком важен.       Его участие. Его близость. Его особая теплота.       Ничто из этого никогда не было взаимным.       Авелина и раньше знала что она для него не самая особенная. Где-то глубоко. Но знание было смутным, терпимым, будто припорошённым надеждой. Теперь же оно встаёт перед ней во весь рост.       Для Баки она не приоритет.       И это, как ни странно, вполне буднично для него.       И всё же…       — Ты мог сказать мне сразу. Мог сказать честно, — проговаривает Авелина.       Её уши горят. Лицо тоже. Стыд и унижение душат так, что трудно вдохнуть. Ещё утром, да что там утром, пять минут назад, ей и в голову не приходило, что всё может обернуться так резко, так безвозвратно.       — Я и говорю, — отрезает Баки.       Может быть, позже ему и станет жаль.       Может быть, потом, когда злость схлынет и свидание уже потеряет смысл, он вспомнит это иначе. Но сейчас он раздражён, опоздал и не готов жалеть её так, как ей нужно.       Авелина открывает рот, чтобы сказать совсем другое.       Например: мне больно.       Или: это ведь важно для меня.       Или просто: не уходи… пожалуйста.       Но слова застревают где-то глубоко, тяжёлым комком, от которого хочется задохнуться.       И вместо них вырывается другое:       — Ты предатель, Баки.       Авелина глотает подступившие всхлипы, сдерживается, не даёт ни одному звуку сорваться в слёзы. Только смотрит на него и держится из последних сил, потому что не позволит ему увидеть, как сильно он её ранил.       Баки будто спотыкается о её слова.       Его рот приоткрывается, брови резко взлетают вверх.       — Что ты… сказала?       Он и правда не ожидал услышать это именно от неё.       От Авелины.       — Ты выбираешь не меня, — медленно, но уже твёрже повторяет она. — А её. Значит, ты предатель.       На секунду Барнс выглядит так, будто не знает, что на это ответить, но почти сразу в нём вспыхивает ответная грубость. Не злая, нет, скорее задетая, оборонительная. Она бьёт туда, где и без того больно.       — Может, и так, — хмыкает он. — Но Долорес, в отличие от тебя, не воюет со всеми подряд.       — Баки, при чём здесь вообще она? — подаёт голос Стив, до сих пор не решавшийся вмешаться в ссору этих двоих, но даже он уже понимает: Барнс слишком вспылил.       Но Баки игнорирует его.       И говорит резче, чем собирался, и всё равно не останавливается:       — Это ведь ненормально, Авелина.       Он прав.       И именно поэтому от этих слов так больно.       — Я… ненормальная? Так ты думаешь? — она чуть вскидывает подбородок, и глаза у неё блестят. — Ну и отлично.       Баки никогда не был её другом.       Или всё-таки был, но теперь больше не хочет им быть.       Почему он отказывается от неё так внезапно? Неужели она что-то сделала не так? Он больше не хочет её терпеть? А если бы она не начала спорить, если бы стерпела, если бы не воспротивилась, если бы просто промолчала…       Тогда ничего бы из этого не случилось?       — Наверное, мне и молчать стоит почаще, да? — выдавливает Авелина с колкой, ломкой насмешкой. — Я ведь надоедливая. Постоянно лезу, куда не просят.       Она усмехается, едко и упрямо.       — Наверное стоит, — угрюмо соглашается Баки.       И этого оказывается достаточно.       — Да пошёл ты, — выдыхает Авелина, стискивая зубы.       Челюсть ноет. Только бы не расплакаться при нём.       — Ты мне больше вообще не друг!       Она смотрит ему прямо в глаза.       — Ты так думаешь?       Голос Баки звучит странно, глухо.       Авелина резко вдыхает, рвано, как после долгого бега.       — Ненавижу тебя, слышишь?! — кричит она. — Ненавижу!       Плечи у неё вздрагивают, всё тело сжимается от собственного крика, но Баки не двигается. Даже не моргает.       И от этого становится только хуже.       Тогда Авелина понижает голос до шёпота, до едва слышного:       — Предатель.       Она не позволит ему так с ней разговаривать.       Не позволит выбирать между ней и кем-то ещё.       Не позволит никому.       Но сейчас она просто стоит перед ним: бледная, с растрёпанным бантом, в сарафане, который ветер дёргает за подол. Чулки сползли, колени покраснели от холода и пыли, босые ступни потемнели от земли.       Всё, что было важным, личным, теперь выставлено наружу.       — Не подходи ко мне больше, — шипит Авелина сквозь зубы.       — Ладно, — фыркает Баки и отворачивается так, будто разговор и правда окончен.       — Ладно, — повторяет Авелина тем же тоном.       Она резко разворачивается к дому, еле как отскакивает от брата и идёт, не оглядываясь, не замедляя шага.       Уходит.       Глотает слёзы, рвущиеся наружу рыдания, жгучую обиду и стыд, который пронзает всё тело. Перед глазами мутнеет, но она не останавливается. Только быстрее поднимается по ступеням, будто бегством ещё можно стереть всё, что только что случилось.       На крыльце она поскальзывается и едва не падает.       Всё происходит так быстро, что у Баки на одно короткое мгновение сердце подпрыгивает к горлу.       Она могла удариться.       Но Авелина тут же выравнивается и почти бегом скрывается в доме.       А Баки остаётся стоять на месте, растерянный, с тяжёлым, почти невыносимым порывом рвануть за ней и сказать хоть что-то ещё. Пусть даже глупое, неуместное, злое. Просто не дать ей уйти вот так.       Но он не двигается.       Всё ещё злой.       Всё ещё задетый.       Всё ещё виноватый.       Только вина не равна раскаянию. Он понимает, что сделал что-то неправильно, но не понимает, как теперь это исправить. Грудь сжимает странная тяжесть. Он зашёл слишком далеко.       И уже пожалел почти о каждом сказанном слове.       Но Баки упрям.       Извиняться не станет.       Но гнев, ещё минуту назад кипевший в нём, вдруг тает без следа.       Остаётся только понимание.       Он сделал что-то ужасное.       — Баки, — сухо зовёт Стив после долгого молчания.       Барнс вздрагивает почти незаметно. Он уже успел забыть о присутствии друга, и от этого становится на душе ещё паршивее. Повернуться он не может. И так знает, что увидит у Стива на лице.       Ему стыдно.       — Ты не имел права так разговаривать с моей сестрой, — голос Роджерса сдержан, но в нём такая тяжесть, что от неё не спрятаться. — И я… я должен был вмешаться раньше.       Он делает шаг в сторону, как будто сам себе не находит места.       Стив всегда винит себя даже в том, в чём не виноват.       — Мне жаль, что я не остановил тебя, Баки. Правда жаль.       Баки не отвечает.       Только опускает взгляд себе под ноги.       — Иди. Ты опаздываешь на свидание, — бубнит Роджерс и, не дожидаясь ответа, разворачивается и уходит.       — Да какое свидание, — сквозь зубы выплёвывает Барнс.       Баки и сам знает, что предал Авелину.       И если бы кто-то другой сказал ему это, он, наверное, начал бы спорить, кричать, оправдываться, сжимал бы кулаки и упрямо сопротивлялся до последнего. Он всегда был слишком резким, слишком вспыльчивым.       Но это сказала Авелина.       И он не нашёлся, что ответить.       Баки криво и горько усмехается.       Вот чёрт.       — Заслужил, — повторяет он самому себе.

***

Дата: 1991 год.       Приборы окончательно оживают, и лабораторию заполняет мерный гул. С каждой секундой он становится всё громче, всё плотнее, пока не начинает напоминать чудовищное биение сердца.       Жёсткие кожаные ремни впиваются в запястья и лодыжки, будто хотят срастись с его телом. Грудь рвано поднимается и опускается в отчаянной попытке вдохнуть больше воздуха, но с каждым мгновением это становится всё труднее. Волосы на затылке встают дыбом.       Это не страх.       Это что-то хуже.       Глубже и отчаяннее.       Бессилие.       Аппарат над его головой похож на орудие пыток. В сущности, им он и является. Массивные металлические пластины окружены беспорядочной паутиной проводов, свисающих вниз, как змеи. Они вздрагивают от малейшего движения, словно уже готовы напасть.       Ток уже заполняет систему.       Электрические всполохи с шипением скользят по кольцам, вращающимся над его головой. Звук движется рваными толчками, то приближаясь, то отдаляясь.

Смерть играет с ним в прятки.

      Стеклянный экран на приборной панели мерцает, выводя ряды незнакомых ему символов. Где-то позади раздаётся голос оператора. Холодный, ровный, лишённый даже тени человеческого участия.       — Запустить оставшиеся уровни. Активировать полную очистку.       Актив уже знает, что это значит, и потому пытается сосредоточиться хоть на чём-то, что не вызывает невыносимую дрожь в ослабевшем теле. Но воспоминания уже предательски ускользают.       Раздаётся сухой треск, и металлические пластины с глухим стуком опускаются ему на голову. Острые края впиваются в кожу черепа, вызывая слабое покалывание. Холод железа почти успокаивает, но это затишье длится всего одно мгновение.       Через пластины проходит первый разряд тока.       Мир вокруг схлопывается.       Яркий свет бьёт в глаза, ослепляя, а следом приходит тьма. Густая, липкая, словно она просачивается в каждый уголок его разума. Ток уходит глубже, разжигая в голове нестерпимый огонь. Мышцы сводит, тело дёргается, ремни натягиваются до предела, удерживая оболочку, бьющуюся в агонии.       Затем приходит боль.       Она выдирает из него все воспоминания, всё то, что когда-то делало его самим собой.       Голоса из прошлого кричат, зовут, воют, но почти сразу захлёбываются и растворяются во вспышках света. Ладони. Тепло солнечных лучей. Смех друга, лучшего друга. Её голубые глаза. Голубое небо. Шум моря. Прикосновение пальцев. Голоса. Холодная зима. Её улыбка. Слёзы. Крик…

Кто все эти люди?

      Веки дрожат, но не смыкаются, будто приросли к черепу.       Глаза жжёт сухой, болезненной резью.       Актив хочет закричать, но горло сжато, голосовые связки онемели и пересохли.       Пот стекает по вискам, однако тело остаётся ледяным, словно его окунули в прорубь и оставили там на сутки. Мышцы немеют, волокна рвутся под напором тока, но он уже не может понять, настоящая это боль или лишь сигнал в его разрушающемся мозге.       Он пытается вспомнить своё имя, хотя бы одну букву…

Зимний Солдат.

      Сколько букв в его имени?       Три?       Четыре?       Нет, больше.       Но какие?

Щелчок.

      Он пытается ухватиться за другие звуки среди хаоса.

Щелчок. Гул. Новый удар.

Щелчок. Гул. Новый удар.

Ещё один.

      Что-то важное, что-то бесценное снова теряет своё имя. Он был так близок к разгадке. Впрочем, он и раньше не помнил, как звучит его имя. Не помнил даже, сколько в нём букв. Оно никогда не принадлежало ему. Разве что его телу.

— Это ведь уже привычно, правда?

— Ты согласен?

      В ответ только холодное:

— Зимний Солдат.

      Словно настоящего его никогда и не существовало.       Очередной электрический разряд пронзает нервные окончания, и во рту появляется медный привкус.       Рядом слышатся равнодушные голоса учёных:       — Резистентность падает.       - Уровень подчинения девяносто пять процентов.       — Реакция в пределах нормы.       — Повышаем мощность.       Новый разряд оказывается сильнее предыдущего.       Тело содрогается и выгибается дугой. Ремни натягиваются, трещат, прорезая кожу и оставляя следы. Пальцы впиваются в металлическую поверхность кресла, а затем, сжавшись в кулак, раздирают кожу на уцелевшей ладони.       Больно.       Ему больно.       Наконец из горла вырывается звериный крик, сдавленный зубами.       Глухой электрический удар пронзает череп, словно гвоздь, вбитый до основания. В тот же миг мир сжимается до раскалённой точки агонии. Воздух наполняется липким, неправильным запахом. Это не гарь и не обычный дым, а нечто горькое, плотоядное, почти живое.       Смесь палёной плоти, озона и запёкшейся крови.       Этот запах липнет к нёбу, въедается в ноздри, вгрызается в кожу, оставляя ощущение, что он навсегда застрянет где-то в глубине памяти, если память у него вообще ещё осталась.       Агония изматывает.       Кажется, будто внутри головы что-то кипит, пузырится, раздувается. Мысли трещат, а внутри разливается слепое, истерическое тепло, которое невозможно остудить. Боль не остаётся на месте. Она пульсирует вдоль позвоночника, отдаёт в зубы, в челюсть, в глазницы.       И тогда перед глазами вспыхивает силуэт.       Бледный, нечёткий, словно фигура в густом тумане. Ни лица, ни ясных очертаний, только образ. Светлые волосы. Тёмное очертание её хрупкой фигуры…       Это девушка.       Незнакомка.       Нет.       Подожди... Не уходи!

Кто ты?

      Она стоит перед ним, но с каждым новым разрядом становится всё бледнее, пока не исчезает вовсе.

Кто она?

Кем она ему приходилась?

      — Продолжайте.       — Зафиксируйте показатели.

Очередным заданием?

Очередной миссией?

Очередной жертвой.

      Веки тяжелеют, но не смыкаются.       Взор мутнеет, искажая всё вокруг, превращая мир в вязкую мерцающую кашу. Где-то на периферии зрения пляшут тёмные пятна, будто выжженные шрамы на сетчатке. В черепе нарастает давление, словно мозг вот-вот разорвётся.

Щелчки.

Щёлкает. Щёлкает. Щёлкает.

      Сканеры завершают последние корректировки.       Каждый фрагмент памяти переписывается.       Воспоминания заменяются холодными командами.

— Убей. Подчинись. Исполни.

      Боль начинает отступать, но вместе с ней уходит и всё то, что когда-то делало его кем-то. Каждая частица его существа. Это уже необратимо. Тело всё ещё содрогается, но мозг больше не воспринимает агонию.       Актив слишком истощён.       Учёные без лишних слов отключают приборы. Пластины со звонким стуком отстёгиваются от его головы, и он делает хриплый вдох полной грудью.       Он дрожит.

Задохнись.

Замолкни.

Заткнись.

      Актив ведёт челюстью в попытке избавиться от вкуса меди на зубах.       Никто не смотрит ему в глаза.       Для них он не человек.       Лишь объект.       Актив.       Инструмент.       Задача, которая успешно выполнена.

Хватит!

      - Всё готово.

Баки Барнса здесь нет.

Есть только Зимний Солдат.

      А он не человек, и чувства ему ни к чему.       Он здесь навсегда.       Прошлого больше нет.       Будущего тоже.              Осталось только исполнение.       Только приказы.       Только холодный голос, который всегда будет решать, кем он является.       Рано или поздно они снова приведут его сюда.       Для него это всегда будет всего лишь завтра.       И это будет продолжаться бесконечно.

Снова, снова и снова.

      Его жизнь ему не принадлежит.       И Актив уже не помнит, что когда-то было иначе.

***

Дата: 1937 год.       Вечер медленно оседает на Бруклин густой липкой синевой. Огни редких фонарей тонут в ней почти без следа. Воздух всё ещё хранит дневной зной, и дышать тяжело.       Баки медленно идёт по пустынной улице. Его руки глубоко спрятаны в карманы брюк, плечи ссутулены под невидимым грузом. В висках стоит гул. Нарядная рубашка, ещё днём такая белая и аккуратно выглаженная, теперь кажется ему нелепой, а запах одеколона назойливым до тошноты.       Ноги сами приводят его к дому Роджерсов.       Барнс останавливается у покосившегося крыльца.       Свет горит только в гостиной.       Значит, миссис Роджерс ещё в госпитале.       Несколько секунд он просто стоит, слушая, как где-то в отдалении лает собака и скрипят колёса автомобиля. Потом, пересилив себя, поднимается по скрипучим ступеням и стучит костяшками пальцев в дверь.       Тихо. Неуверенно.       Слишком поздно для уверенности.       Проходит пара минут, прежде чем дверь распахивается. Его не ждали. В проёме застывает Стив. Худое лицо напряжено, а в обычно ясных глазах лежит непривычная суровость. В ней читаются разочарование, усталость и что-то ещё.       Может быть, жалость.       — Стив, — хрипло выдавливает Баки, чувствуя, как у него горят уши.       Горло сжимается, и он тяжело сглатывает.       — Баки, — коротко кивает Роджерс.       Голос у него ровный. Слишком ровный.       Взгляд Барнса тут же метается за спину друга, в полумрак коридора, выискивая знакомый силуэт: взъерошенные светлые волосы, сердитые голубые глаза.       Он ищет и не находит.       Взгляд скользит по прихожей, цепляется за мелочи, за гвоздь на косяке, за старое пальто миссис Роджерс, за коробку с карандашами Стива, и вдруг останавливается на кухонном столе. Там, среди чашек и разбросанных бумаг, лежит лента.       Тот самый бант, который днём алел на солнце в волосах Авелины.       Теперь он брошен здесь, как что-то больше не нужное.       Внутри всё болезненно сжимается, заставляя его ещё сильнее ссутулиться. Он переводит взгляд на Стива и тут же натыкается на его пристальное молчание. Баки сразу отводит глаза, уставившись на собственные ботинки.       Стыд, острый и едкий, подступает к горлу таким густым, горьким комом, что он едва не кашляет.       — Она… Авелина дома? — выдавливает он наконец.       Злость всё ещё пульсирует у него в висках. Потому что Баки всегда казалось, что он имеет право говорить то, что хочет. Ему до сих пор кажется, что Авелина была несправедлива. Что её обвинения были слишком резкими, слишком болезненными…       И всё же внутри уже ворочаются совсем другие вопросы.       Зачем ты довёл всё до этого?       Зачем позволил себе говорить с ней таким тоном?       Почему не сдержался?       Ты ведь старше.       Баки вдруг кажется, что он до сих пор чувствует в ладонях ту дрожь, с которой тогда слишком грубо схватил Авелину за плечи.       Жёстко. Наверняка больно.       Он никогда раньше не поступал с ней так.       Стив отвечает не сразу. Он отворачивается, и его взгляд уходит куда-то в сторону, в тень, где висит старое пальто его матери.       — Она дома, — говорит он наконец. — Но… Авелина не хочет тебя видеть.       Баки не спорит.       После нескольких секунд, в которых будто проходит целая вечность, он только коротко кивает, не находя в себе сил сказать хоть что-то в ответ.       Он не помнит, когда в последний раз чувствовал себя так неправильно.       Всё, что он сделал, ещё недавно казалось ему логичным.       Он просто хотел немного свободы.       Немного выбора.       Немного личного пространства.       Хотел, чтобы вокруг было меньше возни, меньше чужих ожиданий, меньше обязательств, от которых нечем дышать. Он впервые за долгое время захотел не отвечать ни за что, кроме самого себя.       Но теперь всё это ощущается как предательство.       Потому что он вырвался и бросил её одну…       А наверху, прижавшись лбом и ладонями к прохладной двери своей комнаты, стоит Авелина.       Она знает, что Баки здесь.       Знает, что он на крыльце.       Слышит его голос.       Слышит как теперь он звучит жалко и потерянно.       Она слышит его вопрос, и в голове у неё один за другим вспыхивают ответы:       — «Да, я здесь. Нет, я не хочу тебя видеть. Убирайся к своей Долорес!»       А шёпотом, едва слышно, почти беззвучно:       — «Почему ты так поступил со мной?..»       Ей до боли в сжатых пальцах хочется выбежать из комнаты, рвануть вниз, вцепиться в Баки, трясти его за плечи, кричать, пока не сорвётся голос, колотить кулаками по его груди, может быть, даже попасть в скулу или в глаз, кусаться, обзывать последними словами, сделать что угодно, лишь бы эта жгучая, рвущаяся изнутри обида, эта боль, эта унизительная, непонятная тоска наконец нашла выход.       Пальцы впиваются в косяк двери, оставляя на старой краске едва заметные царапины.       Она слышит и тихий вопрос Стива:       — Как прошло свидание?       Авелину скручивает.       Под сердцем тянет так сильно, что ей становится трудно дышать. Она сразу представляет Баки рядом с Долорес. Тёмный зал кинотеатра. Его улыбку, обращённую к другой. Его руку, сжимающую чужую ладонь.       Они целовались?       Что, если он поцеловал её?       Нет.       Авелина так не может.       Она резко отстраняется от двери и делает несколько шагов назад, вглубь комнаты, в густеющую темноту, которую не хочет и не может разгонять светом. Опускается на край своей узкой скрипучей кровати, не в силах остановить дрожь в подкашивающихся коленях.       Авелина смотрит на смутный прямоугольник двери, подсвеченный снизу светом из гостиной.       Её мутит.       Больше она не слышит ни слов, ни шагов.       Только тишину, гулкую и давящую, и собственное сердце, которое бешено, неровно бьётся где-то в висках, в горле, в пальцах.       Больно.       Ей больно.       И тогда наконец по её щекам, опровергая все попытки держаться, все детские клятвы никогда не плакать из-за какого-то дурака Баки Барнса, начинают катиться тяжёлые, горькие слёзы.       Они липнут к светлым ресницам, затекают в уголки губ, падают на пальцы, сжатые в кулаки, оставляют солёные дорожки на коже и тёмные разводы на юбке сарафана.       Это единственное свидетельство той бури одиночества, предательства и первой по-настоящему взрослой боли, что бушует внутри Авелины.       А за окном, равнодушный ко всему, медленно гаснет вечерний Бруклин, провожая Баки Барнса, идущего домой…