Адамова Смерть

«И всё это время я не могу избавиться от чувства, что это не ты».

Дата: 1938 год. Весна, середина апреля.       Весна в этом году приходит поздно. Но когда она наконец добирается до Бруклина, то врывается в него стремительно и без осторожности: запахом влажной земли, тонкими почками на деревьях, пением птиц и теплом, которое пока ещё не может до конца победить утренний холод.       Первые солнечные лучи разливаются по спальне Авелины мягким золотистым светом. На подоконнике уже стоит маленькая вазочка с первыми весенними цветами, которые утром принёс Стиви, а рядом лениво растянулся рыжий кот. Его шерсть отливает медью на солнце, а хвост едва заметно подёргивается во сне.       Джинджер живёт у Роджерсов уже давно.       Когда-то Авелина нашла его на заднем дворе булочной, грязного, худого, с порванным ухом, и просто не смогла оставить там. А сейчас она невольно улыбается, когда кот приоткрывает один глаз, сонно зевает и снова сворачивается клубком.       Из приоткрытого окна тянет запахом цветущих деревьев, а в комнате разлился аромат духов, маминой пудры, утреннего кофе и свежей выпечки. Последнее особенно непривычно. Ещё год назад сахар приходилось экономить чуть ли не по ложке, а теперь миссис Роджерс иногда приносит домой сразу несколько банок печенья.       На радио негромко играет джаз, который так любит Сара.       А Авелина стоит рядом с Джинджером, обхватив себя руками. Внизу, через двор, бегают дети, вдоль протоптанной дорожки идут несколько женщин с продуктами в сумках, а в соседних домах уже все окна распахнуты.       Роджерс вдруг ловит себя на мысли, что ей впервые за долгое время спокойно.       — Как тебе? — раздаётся голос за спиной.       Авелина оборачивается.       Сара стоит в дверях, сложив руки на груди, и смотрит на дочь с гордостью, которую даже не пытается скрыть.       — Прекрасно, мама, — Авелина осторожно разглаживает ладонями ткань платья.       — Все мальчишки на ярмарке сегодня потеряют головы, — с улыбкой говорит Сара, подходя ближе.       Авелина закатывает глаза, хотя где-то глубоко внутри ей всё равно приятно это слышать.       Она до сих пор не привыкла к подобным вещам.       Когда Авелина была младше, она часто носила вещи Стива: свободные брюки, старые рубашки, потрёпанные свитера. В них было удобно двигаться, бегать и не страшно испачкать. И только вот недавно она с неожиданным раздражением поняла, что штаны Стива ей теперь попросту малы.       Её бёдра стали шире, талия тоньше, грудь наконец обрела очертания. И теперь ей всё чаще кажется, что собственное отражение принадлежит кому-то другому. Девушке, которая больше не может носиться босиком по двору, не думая о разодранных коленках, грязи на одежде и дырках на локтях.       Платья внезапно стали привычнее брюк, туфли удобнее старых сапог, и от прежней Авелины осталось совсем немного.       — Да, конечно. Особенно сын мистера Уилсона из булочной, который каждый день продаёт мне хлеб на пару центов дешевле, — фыркает Авелина.       Сара смеётся, а Авелина быстрым шагом подходит к туалетному столику и почти падает на пуфик, недоверчиво глядя на своё отражение. Её мать подходит сзади, осторожно касается её подбородка и приподнимает лицо дочери вверх.       — Не прячь улыбку, милая.       Авелина послушно приподнимает уголки губ, но взгляд её всё равно становится печальнее.       С первого этажа доносится голос Стива. Резкий, уверенный, чуть раздражённый, как всегда. Он о чём-то спорит с Баки.       Баки.       От одного только его имени внутри что-то предательски сжимается.       Авелина тихо выдыхает, опуская взгляд.       Баки здесь. И в этом нет ничего удивительного. Его присутствие давно стало такой же привычной частью дома, как скрип лестницы или мамин голос на кухне. Только вот с каждым годом рядом с ним ей становится всё тяжелее дышать.       Она слушает их разговор и вдруг думает, что когда-нибудь всё обязательно изменится. Не сейчас. Позже. Пройдёт время, и ей больше не придётся сбегать через окно, лишь бы случайно не столкнуться с ним в коридоре. И она сможет спокойно пройти мимо, не чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.       Когда-нибудь ей станет всё равно.       Наверное.       — Эй.       Сара мягко проводит пальцем по её щеке.       — Не уходи в себя. Ты ведь сильная девочка?       Она легко щёлкает Авелину по кончику носа.       — Не знаю, мам, — фыркает в ответ младшая Роджерс.       — Сильная. Потому что ты моя.       Авелина невольно снова улыбается.       — Так что хватит сутулиться. Расправь плечи и выпорхни уже на волю. Хватит тебе всё время грустить.       С этими словами Сара протягивает ей длинный яркий футляр.       Авелина хмурится, но тут же подхватывает его обеими руками. Неожиданно ощущая лёгкое волнение, она осторожно открывает крышку. Внутри оказываются жемчужные бусы.       Аккуратно свёрнутые мягкой спиралью, они поблёскивают в солнечном свете нежным молочным перламутром. Жемчуг, конечно, ненастоящий. Роджерсы не могут позволить себе такую роскошь. Но бусины отполированы так бережно и красиво, что это почти невозможно заметить. А на маленькой золотистой застёжке даже выгравирована надпись.       — Мама… — поражённо выдыхает Авелина.       — Я знаю, что все девочки в школе мечтают о таких, — Сара улыбается теплее. — И моя девочка тоже.       Авелина вскакивает с места так резко, что пуфик жалобно скрипит по полу.       — Спасибо!       Она бросается матери на шею, смеясь звонко и искренне. Её смех разлетается по комнате, переливается, как весенняя вода под солнцем. И где-то глубоко внутри Авелина вдруг надеется, что Баки слышит это.       Слышит, как ей хорошо.       Слышит, как она счастлива без него.       — Осторожнее, милая, — смеётся Сара, прижимая дочь к себе и поглаживая её по спине.       Авелина тут же послушно возвращается к столику, снова берёт бусы в руки и рассматривает их с детским восторгом. Когда-то ей казалось, что все эти девичьи вещи никогда не станут для неё важными.       Некоторые вещи слишком красивы, чтобы оставаться к ним равнодушной.       Люди, к сожалению, тоже.       — Сейчас мы сделаем тебе причёску лучше, чем у кинозвёзд, — усмехается Сара, беря щётку.       Она начинает медленно расчёсывать светлые локоны дочери, осторожно распутывая пряди и комната снова погружается в тихое спокойствие. С улицы доносятся голоса соседей, детский свист, далёкое урчание автомобиля. Обычное утро их квартала.       Сара ловко перебирает волосы Авелины, а сама думает совсем о другом.       Иногда дети бывают жестоки.       Особенно к тем, кто не похож на остальных.       А Авелина всегда была другой. Слишком громкой, слишком упрямой, слишком резкой для мира, в котором от неё ждут мягкости, послушания и красивой улыбки. И при этом слишком чувствительной. Она привязывается к людям так сильно, будто каждый раз вручает им собственное сердце.       Сара всегда всё замечала.       И шёпот за спиной дочери. И неодобрительные взгляды учителей. И то, как матери других девочек смотрят на Авелину с плохо скрытым презрением. Но Сара любит её именно такой.       Без условий.       Без «если» и «но».       Даже если окружающим кажется, что её дочь слишком своевольна. Почти пугающе свободная. Даже если Авелина не вписывается в чьи-то представления о норме. Даже если её будут считать за это плохой матерью. Даже если мечты её девочки и идеи расходятся с чужими взглядами и суждениями.       Авелина склоняет голову, и её пальцы медленно тянутся к шее, поглаживают тонкую цепочку с медальоном. По глазам дочери Сара замечает, что та мыслями всё ещё там, в той снежной ночи, которая оставила след в её юном ранимом сердце.       Сара ничего не говорит.       Тогда, когда Авелина вбежала домой заплаканная и продрогшая до дрожи, она тоже не задавала вопросов. Матери иногда и без слов всё понимают. Нелепое устройство мира.       Сара делает вид, что ничего не замечает, потому что так нужно.       — Кстати, — вдруг с лукавой мягкостью произносит она, — а что насчёт того милого рыжего мальчика? Как его звали… Итан?       Авелина смущённо передёргивает плечами и тут же отводит взгляд.       Её пальцы снова касаются медальона.       — Он хороший, — тихо отвечает она.       Сара едва заметно улыбается, закрепляя в её волосах маленькую заколку с бусинками.       — Хороший, значит? — шутливо вторит она, — Главное, чтобы он умел обращаться с тобой бережно.       Авелина кивает, делает глубокий вдох.       Ей правда легче.       Впервые за долгое время.       С улицы снова доносится смех мальчишек. Радио тихо щёлкает, меняя волну, и голос диктора начинает зачитывать утренние новости. Авелина вновь ныряет в свои мысли, но внезапно Сара резко начинает кашлять.       Хрипло. Надрывно.       Она быстро прикрывает рот платком, сжимает пальцы, пытаясь справиться со спазмом, но кашель не проходит сразу. Авелина хмурится и взволнованно оборачивается назад.       — Мам?..       Сара делает длинный усталый выдох и на мгновение в замешательстве смотрит на платок, которым прикрывала губы, но прежде чем Авелина успевает спросить, что случилось, она прячет его в карман фартука.       — Всё хорошо, милая. Просто немного пересохло в горле.       Голос её остаётся тёплым и спокойным, без тревоги.       Только вот внутри у Авелины почему-то всё равно пробегает холодок, словно сквозь весеннее тепло прокрадывается едва ощутимый зимний озноб…

***

Запись 2018 года:       Снег сыпется медленно, без ветра, почти как пепел. Оседает на плечах, путается в волосах, хрустит под сапогами. Воздух густой и стылый. От него першит в горле, и кажется, будто лёгкие раздирает изнутри.       По ступеням старой церкви тянется изморозь. Потемневшие доски, раскрошившийся кирпич, выбитый глазок витража, в который когда-то падал свет. Теперь здесь только серое марево, тусклое, как мутная вода. Камень под ногами шершавый, словно с него когда-то пытались содрать чужую вину, но так и не дочистили.       Дверь внутрь приоткрыта.       В церкви тихо, но это не та тишина, что приходит с миром.       Здесь всё будто застыло на полувдохе.       Иконы затянуты копотью, словно годами впитывали в себя чужую злость и обиду, горе. Потолок треснут, в углу засохший воск, запах гари, сырости и пыли, как от старого подвала, в котором прятались люди, но выбраться забыли.       Люди называют такие места святыми. Но если здесь когда-то и звучали молитвы, они давно стихли. Остался только сквозняк и сухой треск дерева под ногами.       Это уже не храм, а тело, которое никто не похоронил.       Иногда кажется, что подобные места помнят людей лучше, чем сами люди. У них нет выбора. Они не умеют забывать. Стоят молча, год за годом, и если задержаться здесь достаточно долго, начинает казаться, будто в длинных коридорах слышно вой и знойный запах.       Над куполом церкви висит перекошенный крест, рядом ржавеет колокол, который когда-то собирал сюда всю деревню по воскресеньям. Он давно замолчал, но всё ещё держится. И в этом есть что-то по-настоящему жуткое.       Как в теле, которое уже не живёт, но почему-то не разлагается.       Люди не верят в Рай.       В Ад, наверное, тоже.       Но каждый там был.       Ад не похож на костры или страшные сказки о грешниках.       Ад начинается тогда, когда человек просыпается и не помнит, кто он. Когда знает, что убивал, но не помнит зачем. Когда чужие руки кажутся ему знакомыми, а собственные чужими.       Память возвращается обрывками.       Без порядка.       И каждый раз боль накрывает так, словно всё происходит впервые.       Хуже всего даже не сама боль, а то, что нет больше понимания, за что она дана.       Люди боятся демонов, потому что так проще. Проще верить, что зло приходит извне. Но люди уже доказали, на что способны. И если в этом мире существует Ад, его построили именно они. Люди.       Не Бог и не Дьявол.       Может быть, ГИДРА.       Может быть, просто человек.

Его страх.

Его жажда власти.

Его выбор.

      Стоит провести пальцами по стене, как старая краска осыпается на пол. Всё вокруг напоминает кости: сухие, ломкие, давно оставленные без покоя.       Здесь уже не молятся и не верят.       Здесь только боятся.       Да и живых поблизости почти не осталось.       Чистилище не нужно. Оно и так существует среди призраков, которых невозможно вспомнить. Среди тех, кого не удалось спасти.       У каждого свой Ад.       Для кого-то это война.       Иногда кажется, что ради забвения можно отдать всё. Но ещё страшнее мысль однажды забыть окончательно.       На колоколе сидит ворон, но он не издаёт ни звука.       Просто смотрит.       Наблюдает.       Если вернуться сюда через год, всё равно будет слышно как кто-то идёт следом.       Так работает память.       Он выходит из церкви следом, с автоматом в руках.       Страшно не забыть.       Страшно вспомнить и однажды понять, что человека, которым он был когда-то, больше не существует.       Ветер поднимает снежную пыль.       Перед ними тянется старая дорога к покосившимся домам.       Здесь давно никого нет.       И всё же кажется, будто здесь кого-то ждут.       И дело даже не в ней и не в нём.       Дело в том, кто они вместе.       Потому что мир ничего не забывает.       Всегда только делает вид.

***

Дата: 1938 год.       Лето доживает последние дни.       Жара отступает медленно, будто не желая покидать разбитый асфальт бруклинских улиц. Над крышами оседает закат: лиловый, вязкий, с медными отблесками.       Воздух в доме стоял густой и тяжёлый. К вечеру запах жареного мяса, пива и чужих духов въелся даже в занавески. Казалось, что нормально вдохнуть уже невозможно. В доме тесно, душно и шумно. Кругом разговоры, сплетни, детская возня и звон посуды, кто-то бесконечно крутит ручку громкости радиоприёмника.       Все соседи пришли целыми семьями. Кто-то принёс пирог с ревенем, кто-то что-то подозрительно несъедобное, а кто-то с таким видом выставил на стол бутылку дешёвого виски, словно это французское шампанское.       Всё потому, что миссис Шедл сегодня празднует своё восьмидесятилетие.       Старуха сейчас сидит в кресле у окна и гордо пытается держать спину, время от времени она постукивая своей тростью по полу.       Она, разумеется, первой вызывается попробовать виски.       Миссис Шедл — самая заядлая любительница поучать и совать нос в чужие дела, сварливая до невозможности, но именно она когда-то не отвернулась от Сары, когда та осталась молодой вдовой с округлившимся животом и чужими осуждающими взглядами за спиной.       И за это ей можно простить многое.       Даже бесконечные нравоучения.       Именно её сухой, трескучий голос когда-то шикал на соседок: «Хватит трепаться. У самих грехов по горло».       Она приносила еду, когда есть было совсем нечего. Старую, но чистую одежду для новорождённой дочки Сары и помогала так, будто ничего особенного в этом не было.       И, как известно, благодарность иногда ложится на плечи тяжелее долга, и теперь Сара расплачивается шумным праздником в собственном доме. Сейчас она сияет одновременно от усталости и довольства, бесконечно поправляет скатерть, благодарит гостей и пытается усадить за стол даже тех, кто явно предпочёл бы остаться у окна.       Столы ломятся от еды и вечер пахнет если не достатком, то хотя бы временной сытостью.       Баки стоит в углу гостиной рядом со Стивом. В одной руке у него тарелка с давно остывшей индейкой, в другой стакан с пивом.       Он слушает друга вполуха, почти не вникая в историю о соседях, которые с утра спорили из-за белья во дворе, а потом одна из женщин бегала за другой по улице, размахивая ночной сорочкой.       Стив смеётся, оживлённо жестикулирует, а Баки только рассеянно кивает. Его взгляд скользит по комнате, цепляется за знакомые лица, за чужие улыбки и счастливые лица.       Он машинально откусывает кусок мяса с вилки, не чувствуя вкуса.       Под рёбрами у него зудит странное напряжение.       За окном кто-то кричит детям, чтобы те не лезли на забор. Мимо Баки вихрем проносятся два мальчишки, один поскальзывается на половице и едва не падает, а Барнс инстинктивно отшатывается, и в ту же секунду его грудь сдавливает воспоминание о том, как Авелина, когда ей было лет десять, влетела в него во дворе на полном ход и, упав, разбила себе лоб. А потом она сердито пинала его и угрожает побить.       Уголок губ Баки невольно дёргается.       Сейчас между ними всё стало каким-то чужим. Не плохим даже, а просто… пустым. Они не разговаривают, иногда сталкиваются где-нибудь во дворе или на улице, иногда кивают друг другу, и на этом всё.       Из кухни, наполненной паром и запахом жареного лука, выглядывает Ребекка. Она машет ему с широкой беспечной улыбкой и что-то голосит о том, что мама велела ему много не пить. А Баки только закатывает глаза на сестру, хотя его губы всё равно трогает ещё одна улыбка.       От всей этой картины семейной суеты внутри у него становится ещё беспокойнее. Барнс пытается стряхнуть это чувство, отводит взгляд в сторону.       — Глянь-ка, — кивает он Стиву на центр комнаты, где миссис Шедл, опираясь на стул, притопывает под музыку из радиоприёмника. — Ещё глоток, и наша именинница снова запоёт.       Стив тут же толкает его локтем.       — Будь повежливее, Баки. Она этого не заслуживает.       — Да брось, я от тебя другого ответа и не ожидал, — хохочет Барнс, отпивая пиво. — Ты у неё всегда был любимчиком. Тихий, послушный, симпатичный.       — Баки, — шипит Стив, но всё же улыбается.       — Всегда знал, что у тебя вкус на женщин своеобразный.       Роджерс лишь щёлкает языком и закатывает глаза.       — Миссис Шедл добрая. И не забывай, кто помогал моей маме тогда.       — Помню, — коротко кивает Баки.       Их привычную перепалку прерывает скрип двери рядом.       Баки не сразу понимает, почему у него в груди вдруг становится тесно.       В проёме, залитом последними алыми лучами заката, появляется Авелина. Она входит в дом быстро, чуть запыхавшаяся, с румянцем на щеках и каким-то беспечным блеском в глазах. Смеётся звонко, легко, почти неуместно.       А следом за ней в дом входит какой-то парень.       Высокий, но худой, с россыпью рыжих веснушек на бледной коже.       Итан Уолш.       Этот чёртов Итан Уолш, который будто возник из ниоткуда и теперь попадается на глаза слишком часто. Слишком аккуратный и осторожный, с вежливой улыбкой и этой раздражающей угодливостью во взгляде.       Он что-то тихо говорит Авелине, и она смеётся в ответ.       И это бьёт Баки под дых сильнее любого удара на ринге.       Баки не знал, что они всё ещё общаются.       Когда-то Итан был просто дворовым мальчишкой. Бегал в коротких штанах, с вечно грязными коленями, играл с Авелиной в салки, пока не появлялись Баки со Стивом и всё её внимание тут же не доставалось им.       Потом Итан исчез. Вернее переехал в другой район. Раньше Баки иногда видел его в школе, замечал, как они с Авелиной перебрасываются парой слов у шкафчиков, но друзьями они не были.       По крайней мере, ему так казалось.       — Что этот здесь делает? — сквозь зубы бросает Барнс.       Стив поворачивается в сторону сестры.       — Итан ведь двоюродный племянник миссис Шедл. Наверное, пришёл поздравить её. — пожимает он плечами.       Баки хмурится.       — Погоди-ка… ты что, не знал? — удивляется Роджерс.       Барнс фыркает:       — Замечательно. Вот уж семейка.       Это почти смешно. Жалко, грубо и до нелепого мелочно.       Ещё пару месяцев назад Авелина сама ходила за ним по пятам. Её смех звенел где-то рядом, её голубые глаза постоянно искали его взгляд: сердитые, восторженные, упрямые. Всегда обращённые к нему.       Они спорили, дрались, мирились. Просиживали вечера на крыльце или на старой дворовой скамейке и незаметно научились разговаривать друг с другом честно, почти по-взрослому.       А потом это чёртово признание Авелины и его отказ.       Её слёзы, неловкое молчание и сожаление, которое так и осталось висеть между ними.       А теперь Авелина смеётся не с ним.       Смотрит не на него.       Он наблюдает, как Авелина и Итан проходят сквозь толпу гостей и отворачивается раньше, чем кто-то успевает заметить, как дёрнулся уголок его рта.       Уолш из тех людей, к которым доверие появляется само собой: мягкий, улыбчивый, вежливый. Он склоняется к миссис Шедл, говорит ей что-то, и старуха тут же заходится сиплым довольным смехом. Он пожимает кому-то руку, перекидывается парой слов с соседями, кивает Саре.       — Он ей, кажется, нравится, — тихо замечает Стив.       Будто речь идёт о чём-то совершенно безобидном.       — Ещё бы, — отзывается Баки, не сводя взгляда с Авелины и Итана.       Он сглатывает с трудом ещё один кусок индейки, будто глотает не мясо, а собственную злость. Барнс слышит только её смех. Звонкий. Который раньше принадлежал ему.       — Он хороший парень, — продолжает Роджерс, слегка нахмурившись. — Спокойный, умный. С ним ей не будет плохо.       Итан странный и подозрительный.       И всё равно для Авелины он подходит куда больше самого Баки.       Ведь даже сейчас, стоя рядом, они выглядят раздражающе гармонично.       Итан держится возле неё ровно настолько близко, чтобы казаться внимательным, но не навязчивым. Не хватает её за руки, не лезет вперёд, не давит своим присутствием. Просто остаётся рядом.       И люди вокруг это одобряют.       Именно поэтому Баки ему не верит.       Уолш наклоняется к Авелине, снова что-то говорит ей на ухо, и она отвечает улыбкой. Уже не той прежней, яркой и беспечной, а другой: мягкой, почти взрослой.       — Не будет плохо, — хмыкнув, вторит Баки. — А хорошо будет?       Стив с удивлением поворачивается к нему:       — Почему нет?       Но дело ведь даже не в этом рыжем засранце.       Вернее, не только в нём.       Есть ещё кое-что, чему Баки отказывается давать имя.       Потому что назвать — значит признать.       — Баки, ты чего сегодня такой мрачный?       — Они что, вместе? — резко выпаливает Барнс раньше, чем успевает себя остановить.       Его голос звучит грубее и жёстче, чем он хотел бы.       Стив снова пожимает плечами, теперь уже с явным недоумением:       — Не знаю… Вроде просто друзья.       Он явно избегает прямого ответа, и эта неопределённость заставляет Баки сжать челюсть. Барнс с трудом отрывает взгляд от Авелины и Итана, но успокоиться уже не может.       — Не нравится он мне, — выдыхает Баки.       Его бесит даже не сам Уолш.       А то, что всё её внимание теперь принадлежит ему.       — Почему? Он ведь вроде…       — Хороший? Вот именно, — отчеканивает Барнс. — Слишком хороший.       Роджерс вопросительно поднимает бровь:       — Ты по себе судишь?       Баки только громко вздыхает.       Наверное, так даже правильно.       Он никому не рассказывал о том, что Авелина призналась ему в любви.       Даже Стиву.       Баки соврал, что они просто немного повздорили и им нужно время. Что Авелина взрослеет, и у неё появились новые друзья, новые интересы, и им теперь не о чем говорить.       Стив, конечно, ему не поверил.       Но почему-то принял этот ответ.       Баки прикусывает внутреннюю сторону щеки.       Авелина всё ещё улыбается.       Только больше не ему.       И от этого вечер вдруг начинает тянуться мучительно долго.       Через пару часов воздух в гостиной становится совсем тяжёлым. Голоса звучат всё громче и бессвязнее, смех вспыхивает резко и без причины.       У Баки слегка кружится голова.       Внутри растёт нервозность. Не та, что требует драки или действия, а куда хуже: бесполезная и не находящая выхода.       Он ставит пустой стакан на подоконник и не замечает, как ноги сами несут его к месту напротив Авелины и её рыжего прилипалы. Стив, явно что-то в нём прочитав, тяжело вздыхает и садится рядом с Баки.       Авелина, конечно, сразу же замечает их.       Как можно не заметить этот пристальный взгляд Барнса, который будто физически ложится ей на плечи?       Но она упрямо смотрит в свою тарелку, делая вид, что с огромным интересом изучает узор на керамике, пока Итан оживлённо рассказывает ей что-то, жестикулируя длинными бледными пальцами.       Сам юноша тоже вскоре замечает красноречивость взгляда Баки. Он слегка вздрагивает, обрывает речь на полуслове и неуверенно поворачивается в его сторону.       На лице Итана тут же появляется улыбка.       — Джеймс! Стив! — приветствует он громче, чем нужно, и этим сразу выдаёт нервозность.       Итан протягивает руку через стол сначала Стиву, и тот пожимает её со своей обычной сдержанной учтивостью. Потом ладонь оказывается перед Баки. Пальцы Барнса смыкаются вокруг руки Итана не в дружеском рукопожатии, а в крепком, почти враждебном приветствии.       Баки сжимает его ладонь с такой силой, что у Итана дёргаются уголки губ. Он едва заметно кривится, всё ещё пытаясь удержать лицо.       — Рад видеть, — проговаривает Итан, поспешно отдёргивая руку назад и потирая пальцы под столом.       — Всегда рад, — хмыкает Баки куда-то в сторону. Тон у него брезгливый и высокомерный. — Как твои друзья? — уже более жёстко интересуется он.       Итан внезапно запинается на этом вопросе.       — Они… у них всё хорошо.       — Ну и отлично, — вновь хмыкает Баки.       А Авелина хмурится, её светлые брови сдвигаются к переносице, ложась тонкой вертикальной складкой.       — Ты в порядке?       Итан наклоняясь к ней, но Роджерс лишь поджимает губы и тяжело выдыхает, отодвигая пустую тарелку.       — Да просто… место неудобное.       — Почему? — тут же вставляет Стив, как всегда готовый помочь. — Хочешь, поменяемся?       Баки почти давится воздухом и мысленно хлопает друга по плечу. Но Авелина сразу же качает головой, теребя край салфетки.       Она нечаянно поднимает глаза и снова сталкивается со взглядом Баки, полным какого-то невысказанного упрёка и вопроса одновременно. От него по коже бегут мурашки, и Авелина ёрзает на стуле, ощущая, как жар поднимается к шее.       Авелина поправляет салфетку на коленях уже третий раз за вечер.       Она так и не поднимает глаза выше ворота его рубашки.       — Еда слишком далеко, — отмахивается она первой пришедшей в голову нелепость.       Баки, всё так же странно насупившись, с выражением, которое Авелина никак не может расшифровать, вдруг резко отодвигает стул. Он поднимается и берёт свою пустую тарелку.       — Пойдём, — зовёт он, обращаясь к Авелине, но глядя куда-то поверх её головы.       Это звучит почти как приказ, вымученный сквозь стиснутые зубы.       Авелина моргает в растерянности.       — Что?..       Она вскидывает взгляд из-под ресниц, но не двигается.       — Пойдём возьмём чего поесть, — повторяет Баки с шумным выдохом.       Авелине странно говорить с ним… теперь.       Странно, что теперь это уже не привычно.       Она колеблется секунду, другую, всё же выдыхает и берёт свою тарелку. Ей хочется отказаться, остаться в безопасном расстоянии рядом с Итаном, но что-то в тоне Баки, в этой внезапной решимости, задевает её за живое.       Почему нет?       Это ведь он ведёт себя странно.       — Итан, ты пойдёшь?       Но рыжий юноша лишь неловко улыбается и качает головой.       — У меня пока всё есть, — вежливо отказывается он, указывая на свою тарелку которую ему успела собрать миссис Шедл. — И не хочу создавать толпу. Там и так тесно.       Авелина бросает взгляд на кухню, где возле стола с едой уже толпится несколько человек, и вздыхает, принимает трудное решение и делает шаг вперёд.       У конца стола они становятся в короткую очередь, плечом к плечу с другими гостями. Баки с неожиданной учтивостью пропускает её вперёд и встаёт позади так близко, что Авелина чувствует его дыхание у себя над макушкой и невольно втягивает голову в плечи.       Она думает только о том, как бы поскорее сбежать.       Ей ведь так долго удавалось избегать Баки…       Вдруг сквозь шум голосов и музыку его шёпот касается её виска и уха.       Тихо, так, чтобы услышала только она:       — У тебя красивое платье.       У Авелины разом напрягается всё тело.       — Что ты сказал? — выдыхает она самым сиплым голосом, не оборачиваясь.       — Платье. Красивое, — повторяет Баки уже суше, более отстранённо.       Раньше, годами, Авелина могла только мечтать услышать от него что-то подобное. Готова была сделать что угодно, лишь бы он хоть раз посмотрел на неё не как на назойливую сестру Стива, а как на девушку.       А теперь, когда всё разрушено её же признанием, эти слова звучат почти жестоко.       Неужели им пришлось дойти до такого, чтобы он сказал ей такую простую фразу?       Авелина съёживается. Шея у неё краснеет.       Вина, острая и тошнотворная, подступает к горлу. Если бы не тот вечер. Если бы она промолчала. Если бы смогла затолкать свои чувства обратно в самый тёмный угол.       Может, сейчас всё было бы иначе?       Они бы смеялись, он бы дразнил её, а она злилась бы понарошку.       Всё было бы просто.       А теперь даже обычная благодарность даётся ей с трудом:       — Спасибо, — бормочет Авелина себе под нос.       Баки молчит.       Наверное, смотрит на неё.       Она не знает.       Ей досадно. Обидно. Горько.       Если бы не тот неловкий поцелуй, может, всё было бы по-другому?       Авелина делает новый вдох и всё же поворачивается к Барнсу, заставляя себя встретиться с ним взглядом. Ей приходится запрокинуть голову, ведь он стоит слишком близко. Его рука мельком задевает её локоть, и от этого лёгкого, почти случайного прикосновения по коже пробегает жар.       — Как ты, Баки? — спрашивает она, делая отчаянную попытку вывести их из этого молчания.       Лицо у неё не хмурое, а настороженное, грустное.       Барнс пожимает плечом и его взгляд скользит куда-то мимо.       — Нормально, — бросает он непривычно хрипло.       Авелина почти забыла, какой он.       И ей хочется сказать: «Мне жаль».       Но она только опускает глаза и отворачивается обратно.       Нет, нормального разговора всё равно не получается.       Их очередь подходит и Авелина растерянно скользит взглядом по столу, заваленному мисками с салатами, тарелками с мясом и пирогами. Она механически начинает накладывать еду, двигаясь вдоль стола.       Баки идёт рядом, плечом к плечу.       Его рука иногда задевает её руку, бедро касается её бедра. В какой-то момент им приходится прижаться друг к другу, чтобы пропустить кого-то, и Авелине кажется, что колени у неё сейчас и вовсе подкосятся.       Рядом с Баки ей теперь всё время хочется отступить на шаг.       Баки теперь словно чужой.       Авелина лишь украдкой бросает взгляд на его профиль: напряжённый, с резко очерченными скулами, и тут же отводит глаза, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.       Она уже собирается отойти, когда замечает на краю стола сливовый пирог. И, точно помня, что Баки его любит, сама тянется к ножу-лопатке, кладёт кусок себе и тянется отрезать ещё один ему. Барнс будто по инерции сразу подставляет свою тарелку, но Авелина быстро приходит в себя и просто протягивает ему лопатку.       Баки мрачнеет и тянется за ней.       Холодные кончики пальцев Авелины касаются его тёплых костяшек, сбитых после тренировки.       Он всегда перебарщивает.       Авелина отдёргивает ладонь, как обожжённая.       Не дожидаясь Баки, она почти бегом уходит обратно к своему месту, а Барнс возвращается только через минуту и садится с преувеличенной небрежностью.       Авелина сосредоточенно режет холодную индейку на слишком маленькие куски, хотя давно уже не ест. А Барнс, словно назло, смотрит только на неё. Ей всё хочется спросить: «Ну что ты меня так разглядываешь?»       Когда Стив и Баки заводят свой разговор, Авелина проваливается в собственные мысли, пока до неё не доносится голос Итана.       Кажется, он звал её не один раз.       — Эй, ты здесь?       Авелина моргает и поднимает глаза. Итан смотрит на неё с приторно-сладкой улыбкой, которая сегодня почему-то вызывает у неё только негодование.       — Всё в порядке? Ты как будто за сто миль отсюда.       Итан кладёт руку на спинку её стула.       — Задумалась… просто, — бубнит она и пытается улыбнуться, но выходит паршиво.       — Скажи, можно попробовать? — вежливо интересуется Итан, указывая вилкой на сливовый пирог в её тарелке.       Авелина замирает на полувдохе.       Её губы на мгновение приоткрываются от удивления, и она едва сдерживает себя, чтобы не взглянуть в этот момент на Баки, только кивает.       Итан откалывает вилкой маленький кусочек, пробует и тут же кривится.       — На любителя, пожалуй.       — А мне… — голос у неё выходит тихим и явно сдавленным, но она всё равно договаривает, впиваясь под столом ногтями в ладонь. — Мне нравится.       За столом кто-то кашлянул. Баки. Он отворачивается, делая вид, что поперхнулся крошкой, и крепко стискивает рукоять ножа, а Авелина поднимает на него глаза, и у неё скручивает желудок узлом.       Она чувствует его безмолвный укор и её сердце испуганно сжимается в комок стыда, обиды и чего-то ещё, чему она не находит названия.       Внезапно тяжёлая ладонь миссис Шедл ложится ей на плечо.       Авелина вздрагивает всем телом.       Старуха, покачиваясь от выпитого виски, протискивается между ней и Итаном и фамильярно хлопает обоих по плечам.       — Ну что, голубчики мои, — громко говорит она во внезапно наступившей паузе. — Как я рада, что вы нашли друг друга! Такая прекрасная пара. Умные, красивые!       Она многозначительно подмигивает Авелине, а у той по спине пробегает холодный пот. Она съёживается, будто пытается стать меньше и исчезнуть от этого публичного, совершенно нежеланного благословения. Итан тоже смущается, шевелит губами, будто благодарит, и никак не решается взглянуть ни на кого из сидящих напротив.       Баки не дышит. Вообще. Грудная клетка сдавлена, будто он опять в спарринге, и кто-то сел ему на рёбра. Он смотрит на миссис Шедл, которая подмигивает Авелине. На Итана, который смущённо улыбается.       Баки заставляет себя улыбнуться.       Получается. Почти.       А когда миссис Шедл, довольная собой, идёт дальше, его улыбка становится кривой. Ведь за такой можно спрятать почти всё, что клокочет внутри. Баки допивает пиво и ставит стакан на стол. Звонко. Авелина бросает взгляд к его руке.       — А ты, Уолш, — начинает Барнс нарочито легко, — чем думаешь заняться? Школу ведь скоро заканчиваешь. Дальше что?       Итан мнётся, слегка подаётся вперёд, его плечи заметно опускаются.       — Есть кое-какие мысли…       Баки коротко хмыкает.       Пальцы Итана пробегают по ребру тарелки.       — Мысли — это хорошо, — кивает Барнс, и на его губах появляется улыбка, которая не поднимается к глазам. — Ну, если что, тебе ведь друзья помогут, — Баки откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди. — Верно? У тебя их, я видел, много. Разных.       Авелина тут же поднимает подбородок, не понимая, о чём идёт речь. А вот по бледнеющему лицу Итана сразу становится понятно, что он уже догадался, на что намекает Барнс.       — Баки, — зовёт Стив, — ты о чём?       Он озадаченно смотрит на друга в ожидании того, что он скажет дальше.       — Ни о чём, — быстро восклицает Уолш.       — Да? — Баки тянет уголок губ. — А я просто подумал. Ты ведь теперь не один, Уолш. Видел тебя недавно в одной компании. Весёлые ребята, правда?       Итан молчит, его пальцы дрожат, когда он кладёт вилку.       — Ты что, следил за ним?! — ошеломлённо восклицает младшая Роджерс.       — Достаточно было одного вечера в компании общих знакомых, Авелина. — Баки расправляет плечи. — Один из них — мой старый знакомый Питер МакГроу. Ирландец, который пару раз уже сидел. Хороший парень, если не считать, что вечно с ножом ходит. Кое-что мне рассказал…       Рядом за столом кто-то звякает стаканами.       Баки усмехается.       — Интересно всё-таки, как в Бруклине всё по районам делится. Свои, чужие. У вас, ирландцев, вроде тоже шайка появилась. В парке теперь каждый вечер шум стоит.       В Бруклине всё и правда делится по кварталам, национальностям и углам, за которые готовы драться до крови. Ирландцы, итальянцы, евреи, латиноамериканцы. У каждого свои правила, свои враги и свои «свои».       Итан с его аккуратными манерами среди таких людей кажется чужим.       Но это обманчиво.       Баки хорошо помнит вторник прошлой недели.       Он проходил мимо бара и увидел знакомые лица. Подошёл, поздоровался за руку бывшим одноклассником, парнем, который к семнадцати знал расположение полицейских участков лучше, чем таблицу умножения.       Баки кивнул остальным. А когда очередь дошла до Итана, тот опустил глаза, уставился в свои потрёпанные ботинки, нервно переступил с ноги на ногу и вскоре сбежал, соврав, что ему пора домой.       Позже Питер довольно подробно расхваливал нового участника их «банды».       А в этот понедельник Баки шёл вечером через парк, возвращаясь после свидания и среди уже закрытых лавок он заметил одну, где ещё горел свет.       Внутри стоял Итан и ещё двое парней чуть старше.       Они говорили с хозяином табачной лавки, стариком Абрамовичем. Тот был бледен и встревожен, руки у него заметно дрожали даже с большого расстояния. Итан что-то объяснял, указывал, кивал. Один из парней, коренастый, с широкой шеей, с одобрением похлопал его по плечу.       А два дня спустя Баки узнал от младшего брата, что в том районе новая шайка собирает дань с мелких лавочников.       Авелина резко подаётся вперёд:       — Что ты несёшь?!       Баки, к удивлению остальных, сохраняет спокойствие и только пожимает плечами.       — Ничего особенного. Просто видел, как твой Итан общается с несколькими парнями с судимостью… — он фыркает. — И не похоже, чтобы он скучал.       Баки даже не смотрит на Авелину.       — Ты что, издеваешься? — зло шипит она.       Он весь вечер вёл себя странно. Ещё не хватало, чтобы теперь, когда всё только начало становиться хорошо, он снова всё испортил.       — Почему же? — отчеканивает Барнс. — В наше время каждый зарабатывает как может.       — Перестань, — сдавленно выдыхает Авелина. — Ты даже не знаешь Итана! Он не такой!       — Не такой? А какой, Лина? — Баки дёргает плечом, криво усмехаясь. — Добрый, улыбчивый мальчик? Тебе такие нравятся?       — Да что с тобой такое?! — восклицает она не выдержав.       Итан краснеет, сжимает руки на коленях, нервно оглядывается и заставляет себя попытаться оправдаться:       — Это неправда. Я просто… я не…       — Не что? — грубо перебивает Баки. — Не из тех? Или просто не попался?       Теперь уже Стив подаётся вперёд:       — Баки, остынь.       Авелина внезапно не выдержав вскакивает со стула, его ножки с грохотом отъезжают назад. Кто-то из гостей тут же начинает перешёптываться, обратив на неё внимание.       — Да как ты можешь?! — её крик срывается вниз.       Она метает на него взгляд, полный разочарования, обиды и почти открытого презрения. Хватает Итана за руку. Её пальцы впиваются в рукав его пиджака, и Авелина тянет его за собой прочь от этого унизительного разговора.       Баки ничуть не изменился.       Стал только хуже.       — Защищаешь его?!       Барнс тоже поднимается.       — А он сам-то что? Язык проглотил? За себя постоять не может?!       Авелина резко останавливается.       Её плечи напрягаются, кулаки сжимаются так сильно, что ногти впиваются в ладонь Итана и тот вздрагивает. Она не оборачивается полностью, только бросает через плечо тихое, злое:       — Тебе-то какое дело?..       И, не дожидаясь ответа, снова тянет Итана к выходу, в прохладу наступающего вечера, оставляя за спиной недоумённый гул голосов. Впрочем, большинство гостей уже слишком пьяны, чтобы всерьёз обращать внимание на чужую ссору.       — Оставь её, — негромко просит Стив.       Отношения Баки и Авелины всегда ставили его в тупик. С одной стороны, это не его дело. С другой, перед ним его лучший друг и младшая сестра, которые раз за разом умудряются ранить друг друга сильнее, чем кто-либо ещё.       Барнс не отвечает ему.       Лицо у него мрачное, губы плотно сжаты, а в глазах стоит мутная, опасная буря.       Он больше ни на кого не смотрит.       Только на дверь.       Вся злость, копившаяся с той секунды, как Итан переступил порог, наконец вырывается наружу. Глупая, слепая, мальчишеская — до одури. С Авелиной он всегда становился именно таким, сколько бы лет им обоим ни было.       — Баки, постой! — Стив вскакивает, пытаясь перегородить ему дорогу. — Не надо. Она тебе этого не простит!       — Отстань, Стив.       Баки отталкивает его плечом и быстрым шагом направляется к выходу, задевая гостей. Кто-то недовольно ворчит вслед, но он уже не слышит.       Ему нужно догнать её.       И что потом?       Кричать?       Оправдываться?       Устроить ещё более жалкую сцену?       Гнев начинает оседать, оставляя после себя липкий осадок стыда. Баки проводит ладонью по лицу и только теперь замечает, что пальцы дрожат.       Что он вообще творит?       Зачем сказал всё это?       Не ради правды.       Ради того, чтобы ударить побольнее. Чтобы увидеть, как Авелина отшатнётся от этого рыжего ублюдка. Будто это хоть что-то изменило бы.       Смешно.

Она ему не нужна.

      Воздух на улице врезается в лёгкие холодом. Откуда-то тянет угольной гарью, сыростью фабричных кварталов и тяжёлым запахом Ист-Ривер.       У подножия лестницы стоят Авелина и Итан.       В тусклом жёлтом свете, падающем из окна гостиной Роджерсов, они стоят слишком близко. Свет выхватывает из темноты её пальцы на рукаве его пальто, склонённую голову Итана, почти касающуюся её лба. Пальцы Итана поднимаются к её щеке.       Авелина не отстраняется.       Только будто вся сжимается внутри.       Они и не замечают Баки.       И этого оказывается достаточно.       Мыслей больше нет. Ни слов, ни доводов.       Только злость.       Резкая, выжигающая всё на своём пути.       Она поднимается из пустоты в груди, которая давно ноет тупой тяжестью и которую Баки привык не замечать. Он не бежит и не кричит, но делает два тяжёлых шага, и оказывается рядом. Его руки сами вскидываются вперёд.       Толчок выходит страшным.       Его ладони с силой врезаются в плечи Уолша и тот не успевает даже издать звука. Только коротко захлёбывается воздухом, когда его отбрасывает назад. Его ботинок срывается с мокрой ступеньки, тело неловко выворачивается, и он летит вниз по лестнице.       Удар.       Он валится на спину, задевая боком край ступени, и из его груди вырывается сдавленный стон. Авелина испуганно вскрикивает и тут же бросается к нему, но Баки перехватывает её раньше. Его ладонь жёстко смыкается на её предплечье и грубо дёргает на себя.       — Назад, — отрезает он.       В ушах стоит звон.       Авелина замирает и поднимает на него широко распахнутые глаза. В них испуг, непонимание, что-то почти болезненное.       — Какого чёрта, Барнс?! — голос Итана сиплый после падения, но прежней робости в нём уже нет.       — Тот же вопрос к тебе, — сквозь зубы выплёвывает Баки.       Он дышит тяжело, прерывисто. А Авелина стоит неподвижно. Её лицо бледное, плечи напряжены под его пальцами, руки бессильно опущены вдоль тела. Только взгляд прикован к Баки.       С укором.       С неверием.       С разочарованием.       — Отпусти меня, — шипит она, резко выдёргивая плечо. — Ты вообще в своём уме? Что ты творишь?!       Баки и сам не знает ответа.       Итан поднимается на ноги, стряхивает с брюк грязь, вытирает разбитую губу тыльной стороной ладони, размазывая след крови к скуле. В его глазах, ещё недавно взволнованно-растерянных, появляется ярость.       Авелина мгновение смотрит на него так, будто тоже замечает эту перемену. Испуганный, вечно заискивающий мальчишка исчезает. Вместо него перед ними стоит кто-то другой: с жёстким взглядом и сжатыми кулаками.       Баки шагает вперёд, заслоняя собой Авелину.       Его взгляд намертво цепляется за лицо Итана. И единственное, чего ему хочется в эту секунду, это стереть с него это новое, наглое самоуважение.       Навсегда.       — Ты в порядке?.. — всё же сбито с толку спрашивает Авелина.       А у Баки ноют костяшки его пальцев, всё ещё сжатых в кулаки.       Он оборачивается к ней через плечо, ловит её глаза, но смотрит она не на него, а на Итана. И делает заметный шаг в его сторону.       Словно она уже выбрала.       — Он не должен быть рядом с тобой, — цедит Баки сквозь зубы. — Ты его не знаешь.       Он пытается найти в её лице ту девочку, которая когда-то смотрела на него с безоговорочным доверием и уверенностью в том, что он прав. Но перед ним будто чужой человек.       — Тронешь его ещё раз, и я тебя сама прибью, — внезапно заявляет Авелина, вскинув глаза к его лицу.       И голос у неё твёрдый.       Баки молчит.       Не может перестать смотреть на неё и не может поверить в то, что она готова с ним драться за этого придурка.       — Слышал, Барнс? — хмыкает Итан самодовольно, почти с торжеством. — Всё нормально, Лин. Не переживай за меня.       Баки лишь коротко презрительно фыркает.       Без тени веселья.       — Заткнись, — хрипло отрезает он, глядя при этом только на Авелину. — Просто заткнись и уйди.       — Авелина сама решит, когда мне уходить, — протестует Итан, теперь уверенный в том, что у него есть защита. — Правда?       Но, на удивление, Авелина всё же не отвечает ему сразу. В её взгляде идёт своя тихая борьба. Этого колебания хватает, чтобы внутри у Баки вспыхнула глупая, почти болезненная надежда.       — Лин… — голос у него вдруг становится тише.       Почти умоляющим.       Он делает попытку повернуться к ней, и его рука сама тянется вперёд, забывая про злость, про драку, про всё. Помня только, как она когда-то смеялась над его шутками громче остальных, как всегда вставала на его сторону.       — Послушай меня. Ты не знаешь его. Я видел…       — Что ты видел? — резко перебивает его Авелина. — Что именно ты видел, Баки? Почему решил, что имеешь право меня защищать? От кого? От человека, который мне дорог?       В её взгляде больше нет колебания.       — Ну? — жёстко спрашивает она.       Голос у неё ровный.       — Ты добился своего? Испортил вечер. Устроил драку. Выставил нас всех идиотами.       Баки хочет возразить, сказать, что ему плевать на этот вечер, на гостей, на весь этот шумный, душный дом. Хочет схватить её за плечи и вытрясти наконец правду, которую сам едва способен выдержать.       Когда Итан касается её руки, у Баки внутри что-то резко сжимается.       Настолько резко, что на секунду ему хочется просто выйти из дома.       Или ударить кого-нибудь.       Лучше второе.       — Он тебе не пара, — сипло утверждает Барнс.       Собственный голос кажется ему жалким.       — Ты не знаешь его, Авелина! Ты не видишь, какой он на самом деле… Он тебе врёт!       — С чего ты взял?       — Да видно же.       — Что видно?!       — Всё.       — Что именно я не вижу? — Авелина разневанно требует ответа.       В её глазах усталость. Не злость даже, а измученная досада.       — Что он не идеален? Что у него есть недостатки? Господи, Баки, а ты кто такой?! Ты сам зарабатываешь на жизнь драками! Разве этого мало?       — Я хотя бы не строю из себя святого, — выплёвывает он, отводя взгляд. — Я просто…       — Чем ты лучше?       Разница есть.       Баки чувствует её, но объяснить не может. Итан рядом хмыкает, сунув руки в карманы брюк, Барнс меняется в лице.       — Авелина, иди в дом, — уговаривает он её снова. — Мы потом всё обсудим нормально…       — Не пойду. — без колебаний отвечает она.       И остаётся стоять рядом с Итаном.       — Может, тебе стоит перестать решать за других? — фыркает Уолш, поднимаясь на несколько ступенек. — Авелина не обязана тебя слушаться.       — А может, тебе стоит заткнуться, пока я не…       — Что не?       Баки хватает Итана за воротник и дёргает к себе. Ткань рубашки сминается в его кулаке, их груди сталкиваются, лица оказываются напротив друг друга.       Ещё секунда, и кулак Барнса действительно врежется Уолшу в лицо.       — Баки, нет!       Авелина врывается между ними, её ладони упираются ему в грудь.       — Отпусти его! — требует она. — Итан, уходи!       И только теперь Баки впервые за весь этот вечер видит в её глазах не разочарование, а сожаление. Боль. Ту, которую причинил ей он.       Это обезоруживает его.       Пальцы Барнса медленно разжимаются, он отпускает Итана, делает шаг назад, и бессильно опуская руки вдоль тела.       — Ладно, — соглашается Баки. — Ладно я… понял.       Но Авелина, кажется, ему уже не верит.       Она смотрит на него настороженно, будто ждёт нового срыва. Как на человека, от которого надо защитить другого. Что-то внутри неприятно отзывается на это. Баки задаётся вопросом: «почему?» и «разве не я всегда был рядом?»       Разве не к нему она бежала всегда первым делом?       Авелина больше не выбирает его.       Она даже слегка отступает.       Будто теперь именно он опасен.       — Итан. Пожалуйста. Иди домой. Мы увидимся завтра, — Авелина поворачивается к Уолшу, и голос её становится мягче: — На нашем месте. Ладно?       На нашем месте.       Какое ещё «наше» место?       Когда оно появилось?              Почему он ничего о нём не знает?       У них раньше тоже были свои места: скамейка в парке, где они когда-то дрались за последнее мороженое. Задний двор пекарни, где Авелина впервые стащила сигарету и закашлялась после первой затяжки, а он смеялся так сильно, что потом получил выговор от Стива.       А это… что-то новое?       Что-то, куда ему больше нет дороги.       — Ну уж нет!       Итан переводит взгляд с неё на Барнса.       — Я не хочу оставлять тебя тут одну.       С ним.       — Всё будет нормально. Я сама разберусь этим. Пожалуйста, просто иди домой, — настойчиво уговаривает Авелина.       — Ладно, — нехотя сдаётся Итан. — Только будь осторожна.       Уолш наклоняется ближе, а Баки хочется снова оттащить его в сторону.       — Ты же знаешь, я просто хочу, чтобы с тобой всё было хорошо.       Пальцы Итана касаются её пальцев.       — Я люблю тебя.       — «Конечно», — язвительно думает Барнс.       Итан быстро целует Авелину в щёку, будто всё ещё боится, что Барнс сорвётся снова.       Трус.       Жалкий трус.       И всё же Авелина принимает это, а Баки остаётся только стоять на месте. Его мысли вязнут одна в другой пока он молча смотрит за тем, как Итан выпрямляется и бросает на него последний взгляд. Осторожный и слегка напряжённый, но полный торжества.       Баки лишь сильнее стискивает зубы.       Чёртов трус.       — До завтра, — бросает Уолш напоследок, уже отступая назад.       Он разворачивается и уходит не спеша, будто медленный шаг ещё способен сохранить остатки его достоинства.       Ветер треплет подол платья Авелины, забирается под тонкую ткань, заставляя её дрожать в плечах. Она смотрит на Баки тем тяжёлым взглядом, в котором усталость, злость, детское упрямство и что-то ещё, слишком болезненное, чтобы дать этому имя.       — Ты правда думаешь, что он тебе подходит? — фырканье срывается само собой.       Он выплёвывает эти слова, как косточку от вишни.       Авелина молчит.       Ветер шевелит подол её платья, треплет волосы.       — Кажется, что так, — удивительно серьёзно говорит она.       И тут же переводит взгляд на перила, а Баки прослеживает за её глазами. Лишь спустя секунду Авелина заставляет себя снова взглянуть на него.       Баки хочет ухватиться за это.       Сказать, что он видел, как напрягались её плечи от прикосновений Итана, как сжимались её пальцы в кулаки каждый раз, когда тот говорил слишком громко или слишком тихо. Но вместо этого он лишь спрашивает:       — Ты… ты его любишь?       Из приоткрытого окна доносится приглушённый смех, где-то далеко свистит поезд.       Баки видит как Авелина слегка пожимает плечами и делает медленный вдох.       — Лина…       Она сглатывает.       — Кажется, да.       И только спустя секунду:       — Кажется, я люблю его.       Авелина не дышит. Ждёт.       Баки проводит языком по пересохшим губам.       — Отлично.       Она выпрямляется, поднимает подбородок. Только глаза её всё равно скользят мимо него, словно она пытается убедить в этом не Баки, а саму себя.       Барнс вскидывает брови, будто не сразу понимает услышанное.

— «Я люблю его».

      От Авелины.       О другом.       Баки ведь должен был быть к этому готов.       Люди влюбляются, люди уходят.       Она ему ничего не обещала.       Как и он ей.       Только внутри всё равно что-то протестует.       — Но он тебе не пара.       — Не пара? — эхом повторяет Авелина, не глядя на него. — А кто, по-твоему, мне подходит, Баки? Ты? Или у тебя есть кандидатура на примете?       Он молчит. Слишком долго.       — Вот видишь, — тихо выдыхает Авелина и отворачивается.       — Ты сейчас серьёзно?       Роджерс вздрагивает и хмурится.       — Серьёзно, — отрезает она. — Ты не имеешь права в это лезть.       Баки вдруг смеётся.       — Не имею? И с чего это вдруг?       Авелина сжимает кулаки и почти скалится:       — С того что Итан хороший и добрый, он заботится обо мне, и уважает моё мнение всегда!       — Да он же…       Баки осекается. Его руки бессильно поднимаются и тут же опускаются обратно. Гнев уходит так же резко, как пришёл, оставив после себя усталость. Он молчит, потому что понимает: теперь любое его слово прозвучит жалко и как оправдание. Как запоздалая попытка удержать то, от чего он сам отказался.       — Что с тобой не так?! Ты весь вечер смотрел на него так, будто хотел убить!       — Может и хочу.       — Господи, Баки…       Авелина отворачивается, делает шаг к двери.       — Эй, подожди! Ты куда?!       Баки догоняет её в два шага и хватает за локоть. Его пальцы впиваются в ей в руку, а Авелина дёргается, пытаясь вырваться, но он тянет её обратно к себе.       — Да что тебе от меня нужно?! — всё же вспыхивает она.       Теперь ей приходится посмотреть на него.       И Баки ненавидит то, что видит в её глазах.       Обида и слёзы.       — Ответь мне. — он делает шаг. Ещё один. Она не отступает. — Зачем?       — Что — зачем? — в её голосе дрожь, но она держит спину прямо.       — Это. — Баки дёргает подбородком в сторону переулка, в котором исчез Итан. — Всё это.       — Ах это! — Авелина вдруг улыбается. Плохо, одними губами. — А тебе какая разница, Джеймс?       Барнс разводит руками, будто пытается охватить ими этот вечер, и весь тот хаос, в который они сами себя загнали.       — Что ты творишь, Авелина? Это же чёртов идиотизм…       На секунду взгляд Баки теряет фокус и он нервно смеётся, проводит рукой по затылку, словно пытается привести мысли в порядок. Его смех выходит рваным, почти пугающим в ночной тишине.       А Авелина смотрит на него так, будто впервые видит, и резко отступает назад, скрестив руки на груди. Свет из окна гостиной падает на её лицо, делая его болезненно бледным. Баки делает шаг вперёд и произносит самую глупую вещь, которую только может:       — Ты что, совсем глупая?!       — Я? — ошеломлённо восклицает Авелина. — Ну извини, что я дура! Опять тебе всё не так!       — Ты не дура, — тут же сбивается Баки и исправляется. — Это я… дурак.       Авелина моргает растерянно.       — Ты дурак?       — Я.       Она будто теряется на секунду.       — Я… я не понимаю тебя.       — Я и сам себя не понимаю, — тяжело выдыхает Баки и закрывает лицо ладонями. — Мне жаль, Авелина…       Они стоят друг напротив друга ещё несколько долгих секунд.       Молча.       — Ты доволен этим?       Губы Авелины трогает печальная улыбка.       — Почему ты всё всегда рушишь?       Авелина знала, что этот разговор однажды случится. И всё это время боялась его так сильно, что почти научилась жить, делая вид, будто ей всё равно.       Теперь она готова отпустить его.       Или хотя бы заставить себя в это поверить.       Потому что иначе сердце так и будет разрываться от одного его присутствия.       Баки подходит ближе.       — Он тебе не пара, — молвит уже тише и мягче. — Ты слишком быстро… Я знаю, что ты делаешь это из-за меня. Потому что я отверг тебя, но…       — Что? Погоди!..       Авелина вдруг громко фыркает, а Баки запинается на полуслове. Её смех режет слух, словно звон разбитого стекла.       — Джеймс Бьюкенен Барнс… ты что, совсем рехнулся?       Злости в её голосе почти нет, скорее язвительность.       — Это была не любовь! Просто глупая… детская зацикленность. Ты был единственным парнем рядом со мной всю мою жизнь, кроме Стива. Конечно, я всё перепутала. И мне до сих пор стыдно за тот бред, который я тебе тогда наговорила.       Баки тихо ворчит что-то себе под нос, но скрыть растерянность уже невозможно. Он помнит её крик тем зимним вечером: «мои чувства серьёзны!» А теперь эти слова будто ничего не значат.       Он ведь не любит её.       Не любит.       Он не ревнует.       Он просто трус.       Такой же, как Итан.       — Ты в этом уверена?       Баки сам ненавидит, как жалко это звучит.       Его впервые за всё это время вдруг по-настоящему пугает мысль, что она больше не влюблена в него. Хотя, может, проблема в том, что он привык к тому, как она вела себя с ним раньше, и теперь боится это потерять.       — Баки, половина девушек из Бруклина влюблены в тебя, — заявляет Авелина с кривой усмешкой. — Но ты слишком самовлюблён и зациклен на себе.       Её улыбка уже трещит по краям.       — Что, по-твоему, я должна была делать? Сидеть у окна и ждать, пока ты наконец заметишь, что я выросла? Ждать, пока решишь, что я уже достойна твоего внимания? Или навсегда остаться для тебя просто младшей сестрой Стива?       Баки медленно отступает.       Все эти месяцы он убеждал себя, что поступает правильно.       Что даёт ей время.       Пространство.       Возможность переболеть это чувство.       А она не переболела.       Авелина просто ушла туда, где её наконец выбрали.       — Это не так, — бормочет он, смущённый её заявлением. — Я просто пытался…       Ей больно от его слов.       — Что пытался, Баки?       Она перебивает его сразу.       — Защитить меня? От кого? От самой себя? От моих чувств? Ты оттолкнул меня! Сказал, что я ребёнок. Что ничего не понимаю. Что всё это просто блажь!       Авелина разводит руками.       — Ну вот. Посмотри на меня теперь! Мне больше не нужно твоё одобрение!       Она делает паузу и уже вкрадчивее добавляет:       — И твоя защита тоже.       У неё дрожит подбородок, Авелина поджимает губы, удерживая слёзы.       Баки проиграл.       Не Итону.              Не кому-то другому, а самому себе.       — Лина…       Он ведь не любит её.       Авелина качает головой.       — Не надо. Не трогай меня. Всё уже сказано! Я не хочу больше возиться с тобой, Джеймс.       Джеймс.       Не Баки.       — И больше не лезь в мою жизнь. Она тебя не касается!       Авелина резко отворачивается и быстро шагом идёт к двери, та скрипит, впуская её в тёплый шумный дом, а потом захлопывается, а Баки остаётся один в холодной темноте.       Изнутри всё ещё доносится смех, а он ещё долго смотрит на тёмное окно её спальни, будто ждёт увидеть силуэт Авелины.       Но окно остаётся пустым.       И рядом с Баки остаётся только горький привкус собственной глупости.       Он не видит, как Авелина, едва оказавшись внутри, бегом поднимается по лестнице и захлопывает дверь своей комнаты. Не видит, как она сползает по стене на пол, прижимая ладонь к губам, чтобы не разрыдаться вслух. Как её плечи начинают дрожать от беззвучных всхлипов.       Слёзы текут по её щекам без остановки, даже когда кажется, что плакать больше нечем. А Авелина сидит так почти до самого рассвета, свернувшись клубком и крепко прижимая к груди старого плюшевого зайца.       Того самого, которого когда-то подарил ей Баки.       Тогда он вытер её слёзы.       Тогда пообещал, что никто больше не посмеет её обидеть.       И сам не обидит тоже.       Только он не виноват в том, что не любит её.       Но если она перестанет злиться, любовь никуда не исчезнет.       Поэтому так проще.       Поэтому так и должно быть.       Ведь так будет лучше.

***

Дата: 1991 год. Сибирь.       Снег валит сплошной стеной, плотной и непроглядной, стирая очертания мира вокруг. Холод медленно проникает под одежду, под мышцы, под кости, словно ищет место, где сможет остаться навсегда.       Зимний Солдат идёт вперёд, глубоко вдавливая подошвы в мёрзлый снег. Под его тяжёлыми ботинками хрустит лёд. Ветер несётся через открытую взлётную полосу, поднимает колючие вихри, швыряет их в лицо и глаза, цепляется за ремни оружия и полы куртки.       Но ему всё равно.       Актив оставляет за собой цепочку следов, которые почти сразу начинает затягивать метель. Скоро снег скроет их полностью.       Здесь чужаков не бывает.       Здесь вообще ничего не остаётся надолго.       Рядом идут вооружённые солдаты. Лица их спрятаны под капюшонами, винтовки висят на ремнях, пальцы в перчатках то и дело сжимаются от невыносимого мороза. Они кутаются в бушлаты, сутулят плечи, прячут подбородки в воротники.       Солдат не мёрзнет.       Его тело не дрожит.       Не напрягается и не пытается сохранить тепло.       Температура не имеет значения.       Актив исправен и адаптирован.       И всё же он ощущает как металл левой руки ноет на морозе тупой тяжестью. Он опускает взгляд. Бионика тускло отражает под прожекторами, тонкий иней оседает вдоль его суставов. Пальцы медленно сжимаются в кулак, металл тихо скрипит, затем ладонь снова разжимается.       Чужая.       Как и всё остальное.       Лес по обе стороны полосы стоит неподвижно, чёрный и голый. Стволы деревьев уходят в метель, растворяются в белесой пустоте. Тишина здесь почти оглушает. Только ветер воет вдалеке и дыхание вырывается из-под маски короткими облаками пара.       Где-то впереди начинает гудеть двигатель, а на языке оседает запах керосина, горячего сплава железа и машинного масла.       Военные выводят Актива на открытую полосу.       Самолёт уже ждёт.       Ан-12 стоит посреди снежной мглы огромной серой тенью. Его корпус покрыт ледяной коркой, на швах намёрз иней. Винты пока неподвижны, но уже идёт подготовка: механики проверяют оборудование, из грузового отсека доносится приглушённый лязг и короткие команды.       Актив знает этот самолёт.       Знает приборную панель. Знает, как удерживать машину в турбулентности, как заходить на посадку почти вслепую, как чувствовать двигатель по одной только вибрации корпуса.       Но он не помнит, откуда это знает.       Знание просто существует внутри него, вшитое глубоко под кожу вместе с командами, кодами и приказами. Такая же часть системы, как оружие за его спиной или металл вместо руки.       Актив умеет пилотировать.       Вопрос возникает внезапно, короткой вспышкой:

Почему?

      Он знает штурвал.       Помнит расположение рычагов.       Помнит движение пальцев по приборам.       Но за штурвалом будет не он.       Кто-то касается его плеча дулом автомата, Солдат мгновенно оборачивается. Резко и бесшумно. Военный застывает и невольно втягивает голову в плечи. Даже сквозь метель видно, как страх мелькает в его глазах на секунду.       Актив несколько секунд смотрит на него пустым, безразличным взором, затем отворачивается обратно. Пар вырывается из его рта и тут же оседает инеем на воротнике.       — Быстрее, — бросает куратор.       Пальцы автоматически проходят по ремням оружия.       Пистолет на месте.       Нож закреплён в чехле.       Автомат зафиксирован надёжно.       Металлическая ладонь сжимает ремень чуть сильнее, чем нужно. На стальных пластинах вновь вспыхивает холодный свет прожекторов, его взгляд задерживается на руке всего на секунду.       Затем Актив поднимает маску и закрывает нижнюю половину лица, надавливает на защёлки у шеи. Материал плотно прилегает к коже. Снаружи остаются только глаза.       Ещё один голос доносится совсем рядом:       — Загружен?       Русская речь звучит рвано сквозь ветер и рёв техники.       Он понимает каждое слово.       Зимний Солдат поворачивает голову в сторну.       Александр Пирс стоит чуть поодаль в длинном тёмном пальто. Меховой воротник поднят, руки спрятаны в кожаных перчатках. Холод ему явно непривычен, но он держится стойко, будто находится не посреди сибирской метели, а в собственном кабинете.       Его взгляд не скользит к Активу.       — Вперёд.       Зимний Солдат поднимается по рампе в грузовой отсек. За открытым проёмом клубится густая темнота. Изнутри тянет тяжёлым воздухом, пропитанным горючим и пылью. Там же прячется другой запах.       Старый пот.       Кровь.       Смерть, въевшаяся в железо за десятки перелётов.       В полумраке поблёскивают крепёжные ремни и металлические панели. Снег осыпается с его одежды на пол, тает мутными разводами. Актив проходит мимо закреплённых ящиков. Он не знает, что внутри.       Это не его задача.       Он садится на жёсткое сиденье вдоль борта и кладёт ладони на колени. Оружие плотно прижато к его груди, ремень автомата натянут поперёк корпуса. Позади с тяжёлым скрежетом начинает закрываться рампа.       Глухой удар.       Метель остаётся снаружи.       Пирс проходит дальше, в тёплую часть самолёта, где мягкие кресла, лампы с жёлтым светом и дорогой алкоголь в стеклянных бутылках. Там можно снять перчатки и сделать вид, будто происходящее не имеет запаха крови.       У Зимнего Солдата другой отсек.       Другой маршрут.       Он откидывает голову назад и смотрит в потолок.       Мысли выстроены ровно и чётко, как строки приказа:

Объект.

Говард Старк.

Избавиться.

Убить.

Изъять образцы.

Без свидетелей.

Ни злости. Ни ненависти.

Это вынужденная мера.

Только задача.

Простая. Понятная. Привычная.

      Актив выполнит миссию безупречно.       Снаружи метель воет всё сильнее, скрывая базу, следы на снегу и всё, что остаётся позади.       Скоро двигатели взревут.       Самолёт сорвётся с полосы.       Поднимется в чёрное бескрайнее небо.

И пути назад уже не будет.

***

Дата: 1938 год. Ноябрь.       Госпиталь воняет лекарствами, сыростью и запёкшейся кровью. Этот запах въедается в кожу, оседает в лёгких горечью и поднимает к горлу тошноту. Кажется, сама смерть поселилась здесь давно и теперь медленно расползается по стенам: прячется в заплесневелых углах, шепчется в тёмных коридорах, цепляется за влажные простыни и чужие руки в морге.       Авелина сидит в скрипучем кресле у койки матери, не замечая, как подлокотники впиваются в ладони.       Кожа Сары стала тонкой, почти прозрачной, с сероватым болезненным оттенком. Под ней проступают хрупкие голубые вены. Её пальцы холодные и сухие, будто жизнь уже начала покидать их. Каждый вдох даётся ей с мучительным хрипом.       Её когда-то яркие глаза помутнели, потускнели от боли и бессонных ночей. И всё же на потрескавшихся губах дрожит слабая улыбка. Та самая. Та, которой она успокаивала Авелину в детстве, когда та разбивала колени во дворе, гоняясь за Стивом.       Только теперь эта улыбка ничего не исправит.       Теперь это прощание.       В дальнем конце палаты, почти скрытый полумраком, сидит Стив. Он сгорбился, низко опустив голову. Его плечи подрагивают от беззвучных всхлипов. Пальцы так сильно впиваются в колени, что под ногтями проступают красные полумесяцы. Он пытается держаться. Пытается быть сильным, потому что больше некому.       Он единственный мужчина в семье.       Единственный, кто останется у Авелины.       Но как остаться сильным, когда смерть лежит совсем рядом и день за днём медленно пожирает человека, которого ты любишь больше всего на свете?       За дверями палаты тянется нескончаемый гул госпиталя. Надсадный кашель. Тихие стоны. Скрип колёс каталок. Где-то плачет ребёнок, тонко и надрывно, словно у него уже не осталось сил даже на слёзы.       По коридору проходят санитары.       Их тяжёлые шаги звучат устало.       Они идут за очередным телом.       — Мам… — голос Авелины дрожит, становится совсем детским.       Она никогда не думала, что увидит мать такой.       Не женщиной, которая всегда знала, что сказать, как успокоить, как удержать их обоих на плаву, а этой иссохшей тенью. Сара работала здесь годами. Вытирала чужие лбы, меняла бинты, сидела у постелей больных до поздней ночи, пока у самой не начинали дрожать руки от усталости.       Она спасала людей в месте, где смерть давно стала привычнее жизни.       А теперь госпиталь забирал её саму.       Туберкулёз сожрал её слишком быстро.       Сара медленно поднимает дрожащую руку и касается щеки дочери. Её ладонь ледяная и Авелина вздрагивает, но только сильнее прижимается к её пальцам.       — Ты сильная… — шёпот Сары едва различим за хрипами. Она с трудом переводит взгляд на сына в глубине палаты. По впалой щеке медленно скатывается слеза. — Вы справитесь… оба справитесь… только пообещай мне…       — Мамочка, пожалуйста… не надо так… — голос Авелины ломается. — Я люблю тебя… слышишь? Я люблю тебя!..

Только не умирай, прошу… только не умирай…

      Слёзы катятся по её лицу и падают на сцепленные руки.       — Пожалуйста… только не оставляй нас…       Глаза Сары наполняются слезами, но она моргает, не позволяя им упасть, как вдруг заходится кашлем, долгим и ужасно мучительным.       Тёмная густая кровь выступает у неё на губах, стекает по её подбородку и расплывается по белой простыне ржавыми пятнами. Воздух наполняется тяжёлым железным запахом.       Авелина чувствует, как пальцы матери начинают медленно слабеть в её ладонях.       Нет.       Нет, только не сейчас…       Она судорожно сжимает её руку обеими руками, будто ещё может удержать маму здесь.       Будто если не отпустит, смерть тоже не сможет забрать её.       — Заботьтесь друг о друге… — шепчет Сара сквозь хриплое дыхание. — И не оставайтесь одни… Не ссорьтесь…       Её губы дрожат в слабой улыбке.       Последней.       Она с трудом поднимает ладонь выше и вытирает слёзы с лица дочери. В её взгляде столько боли и любви, что у Авелины внутри всё рвётся, а Сара делает новый резкий судорожный вдох.       Тело её вздрагивает от нового истошного кашля.       Стив вскидывает голову, издавая хриплый, застрявший в горле звук:       — Мам?..       Пальцы Сары сминают простыню. На мгновение кажется, будто она отчаянно цепляется за жизнь, пытается остаться здесь ещё хоть немного. Где-то за стеной снова раздаётся детский плач. Следом чей-то женский крик.       И всего через минуту палата вдруг погружается в тишину.       Страшную и оглушающую.       Сара больше не дышит.       — Мам?..       Авелина смотрит на мать ещё несколько секунд, не понимая что произошло. Её разум отказывается принимать случившееся. Из её груди вырывается сломанный всхлип, затем рыдание.       Она начинает трясти мать за плечи, зовёт её, будто та может проснуться.       Будто ещё можно что-то исправить.       — Мамочка! Очнись! Мам, пожалуйста!.. Мама!..       Стив не выдерживает.       Он поднимается, обнимает сестру со спины и прижимает к себе, дрожа не меньше неё. Его ладони судорожно сжимают её руки, пытаясь заставить отпустить уже обмякшее тело их матери. Но Авелина цепляется за неё так, словно вместе с ней сейчас вырывают часть её самой.       В дверях появляются санитары.       Их лица пусты и утомлённы.       Они видели смерть слишком часто, чтобы смотреть на неё иначе.       Для них это просто ещё одно тело.       — Нет, нет, нет!.. — хрипит Авелина, прижимаясь к ладони остывающего тела матери лицом и защищая его от чужих рук. — Нет, пожалуйста… не забирайте её!.. Мама! Мам! Ну пожалуйста, мамочка!.. Очнись!       Санитары молчат.       Только ждут, хотя им и есть куда торопиться.       Ведь смерть в этом месте не бывает одинокой.       Она всегда найдёт кого-нибудь ещё…

***

Дата: …       Сегодня всё ещё 1938 год.       Солнце, в другое время тёплое и щедрое, прячется за низкими чёрными тучами, будто само не желает смотреть на этот день. С неба срывается ледяной дождь. Капли жалят кожу тонкими иглами, пробираются под воротники, впитываются в ткань насквозь.       Авелина дрожит.       Мокрые пряди, выбившиеся из-под чёрного платка, липнут к вискам грязными нитями. Она с трудом сглатывает ком в горле и крепче сжимает ладонь Стива. Тот стоит рядом, сутулый, с фуражкой, прижатой к груди.       Его взгляд намертво прикован к свежевскопанной земле.       Перед ними белеет шаткий каменный крест. У подножия стоит выцветшая фотография с траурной лентой. Дождь размывает высеченные буквы, и надпись расползается перед глазами: имя, фамилия, дата рождения… дата смерти.       Подбородок Авелины заметно дёргается. Слёзы текут по её впалым щекам, смешиваются с дождевой водой. Губы искусаны почти до крови. В её глазах нет ничего живого. Где-то под рёбрами у неё словно провалилось что-то важное, сгнило, осыпалось внутрь.       Она пытается вдохнуть, открыть рот, сказать хоть слово, но воздух слишком сырой и тяжёлый. Он забивает лёгкие грязной водой.       Внутри осталась только тишина.       Сара Роджерс была сильной женщиной. Доброй матерью. Человеком, рядом с которым становилось легче дышать. Она работала за гроши в госпитале, ухаживала за больными туберкулёзом, недосыпала, уставала, но всё равно возвращалась домой с мягкой улыбкой и тёплыми руками.       И именно это её убило.       Болезнь медленно сожрала её лёгкие, высосала все силы, оставив вместо счастливой женщины серую, измученную тень. Туберкулёз не умеет ждать. Он просто приходит и забирает. Всё просто: богатые покупают себе время. Бедняки кашляют кровью и умирают в тесных комнатах, где даже воздух пахнет сыростью и лекарствами.       Несколько дней назад Авелина сидела у ржавой больничной койки и держала мать за холодеющую руку. Кашель разрывал грудь Сары с таким звуком, будто внутри неё ломались кости.       Смотреть на это было невыносимо.       Ещё страшнее было узнавать в этом измождённом лице женщину, которая когда-то обнимала Авелину по вечерам, поправляла волосы с её лба и шептала сказки ей перед сном.       Мир, которому Сара учила её доверять, в итоге просто выжег её дотла.       Теперь этот же мир закапывает её тело в землю.       Гул церковного колокола заставляет всех присутствующих вздрогнуть. Звук проходит сквозь веки и ослабшие мышцы. Авелину качает. Её сердце бьётся болезненно, будто вот-вот остановится. Она задыхается, и на мгновение ей кажется, что ещё немного, и она рухнет прямо сюда, в мокрую землю, рядом с матерью.       Похоронят их вместе.       Заколотят крышку второго гроба.       Оставят гнить бок о бок.       Небо плачет, но не по Саре Роджерс. В таких городах бедняков не оплакивают. Их хоронят быстро и тихо, а потом стирают память о них так же легко, как заводскую сажу с подоконников.       Чуть поодаль стоит Баки Барнс.       Кроме миссис Шедл и нескольких соседских стариков, пришедших проводить Сару, здесь почти никого нет. У всех работа, все заняты, нужно думать о живых, а не о мёртвых. А у Роджерсов больше не осталось семьи.       Только Стив.       Только Авелина.       Двое детей против мира, которому всегда было на них плевать.       Баки пытался помочь. Хотел раскрыть над ними зонт, укрыть их хотя бы от дождя, но Стив попросил его отойти. Их горе стало чем-то слишком личным, слишком оголённым для чужих глаз.       Теперь Барнс просто смотрит.       Смотрит, как Стив медленно ломается рядом с могилой матери. Как Авелина застывает среди живых бледной мраморной фигурой.       Сара была хорошим человеком.       И теперь её нет.       Шесть футов сырой земли над телом.       Темнота и холод.       Пустые глазницы, которые больше никогда не увидят ни солнца, ни света, ни детей.       От этой мысли становится ужасно тоскливо и больно, почти невыносимо.       Земля жадно принимает новый гроб. Бедняки редко живут долго. Они исчезают тихо: от голода, холода, болезней, бесконечной усталости. Сара Роджерс не стала исключением.       Стив шумно втягивает воздух сквозь зубы.       Авелина кусает губу сильнее и солоноватый привкус крови смешивается с дождём на её языке.       Внутри снова что-то трескается.       Как вдруг она ощущает на себе чужой пристальный взгляд.       Авелина приподнимает голову.       Среди мрачных деревьев, за рядами мокрых могильных плит, вдалеке стоит незнакомец. Высокий мужчина в длинном тёмном плаще. Шляпа скрывает его лицо, и только влажные светлые пряди выбиваются из-под полей. Дождливая дымка размывает его силуэт, однако его неподвижность пугает куда сильнее.       Дождь хлещет по его плечам, но он даже не пытается укрыться.       Просто стоит и смотрит.       Пальцы Авелины впиваются в ладонь Стива, но тот ничего не замечает.       Не видит незнакомца вдалеке.       Только она одна.       Сквозь мокрую ткань платья Авелина нащупывает подвеску-бабочку на груди. Металл кажется странно тёплым, будто его до сих пор согревают чьи-то ладони.       Мама говорила, что у неё его глаза.       Его улыбка.       Его доброта.       Незнакомец слегка склоняет голову, будто в молчаливом приветствии. Она не видит его лица, но почему-то уверена: он ей улыбается. Не насмешливо. Не зло. А печально.       Мужчина медленно касается полей шляпы и снимает её. Светлый вихор волос вздрагивает на ветру. Его лица всё ещё не разглядеть, однако в этом жесте есть что-то болезненно знакомое.       Он скорбит.       Сердце Авелины резко ударяется о рёбра.       «Томми». — так называла его мать.       Том Уайлдер.       Её отец.       Авелина уже хочет шагнуть вперёд, но тело будто перестаёт слушаться. Что-то удерживает её на месте. Или его самого удерживает расстояние между ними.       Если это действительно он… почему не подходит?       Почему бросил их?       Почему исчез?       Может, он всё-таки любил Сару.       Может, даже сейчас продолжает любить, несмотря ни на что.       Тогда почему ушёл?

Иногда любовь погибает раньше, чем люди успевают объясниться.

      Авелина приоткрывает губы, но колокол снова ударяет над кладбищем, и звук режет ей слух так резко, что она вздрагивает всем телом. А когда она вновь смотрит в сторону деревьев, незнакомца уже нет.       Только дождь.       Только бесконечное поле крестов.       Только громкий звон колокола.       Авелина резко отворачивается и идёт прочь.       Без слёз.       Без всхлипов.       Небо нависает над её головой тяжёлой чёрной массой. Баки обеспокоенно переводит взгляд со Стива на неё. На её мертвенно-бледное лицо, на пустые глаза, будто часть Авелины осталась там, у могилы.       А может и в самом её низу, у гроба.       Авелине легче не становится даже тогда, когда кладбище остаётся позади неё.       Ужас оседает внутри тяжёлым бременнем.       Авелина идёт механически, словно кукла, которую кто-то заставляет двигаться дальше против её воли. Стив и Баки переглядываются, однако молчат.       Смерть снова кого-то забрала, а живые могут только идти дальше, будто ничего не произошло. Человечество, удивительное создание. Хоронит своих мёртвых утром, а вечером уже думает, чем платить за хлеб.       Старый дом встречает их скрипом половиц и запахом сырости.       Стив дрожащими руками ищет ключи, не может попасть в карман. Баки молча нагибается к засохшему вазону у крыльца и достаёт запасной ключ. А Авелина так и остаётся стоять перед дверью.       Тонкая, неподвижная, похожая на привидение.       Она почти ничего не слышит. В её ушах стоит звон, будто кто-то забивает гвозди прямо ей в голову. Сквозь этот шум до неё долетают обрывки голоса Стива и Баки:       — Я буду рядом… до конца…       Когда Стив заходит внутрь, Барнс тихо зовёт её по имени. Его пальцы едва касаются её предплечья.       Авелина вздрагивает всем телом.       Кожа у неё ледяная.       — Ты в порядке? — шёпотом спрашивает Баки, заранее зная ответ.       Нет.       Конечно нет.       Её плечи дрожат, а пустые глаза еле как поднимаются к его лицу.       Баки тихо и медленно выдыхает опустив голову:       — Мне жаль.       И сам хмурится от того, насколько беспомощно это звучит.       А Авелина внезапно делает шаг вперёд и толкается лбом ему в грудь.       Он не успевает ничего понять, как руки сами ложатся ей на спину. Под мокрым пальто выступают острые хрупкие кости. Она дрожит так сильно, будто рассыпается прямо у него в руках.       Баки слышит её рваное дыхание.       Чувствует её боль физически.       И ничего не может с этим сделать.       — Мне так жаль… — шепчет он снова, касаясь виском её мокрых волос.       Он закрывает глаза, слушая её тихие рыдания.       Авелина всхлипывает. Её пальцы судорожно сжимают ткань его рубашки. Дождь затекает ей за воротник, смешивается с её слезами и течёт к подбородку, шее. Её ледяные руки почти смыкаются Барнсу вокруг талии.       Баки кажется, что он обязан сказать что-нибудь ещё, найти правильные слова, но к нему очень быстро приходит понимание: правильных или нужных слов не существует. И иногда единственное, что можно дать человеку, это молчание и собственные руки, удерживающие его от падения.       Быть рядом — единственное, как он может её утешить.       И потому он просто стоит рядом, пока рыдания Авелины, только потерявшей собственную мать и ставшей сиротой, тонут в холодном дождливом вечере 1938 года…