Адамова Смерть

«Иногда жизнь отбирает так много, что кажется — внутри уже ничего не осталось. Но именно тогда она протягивает тебе что-то новое. Что-то, ради чего приходится учиться дышать заново».

Дата: 2000 год.       Запах лекарств не даёт дышать полной грудью.       Больничные коридоры тянутся длинными стерильными линиями: белые стены, серый плитчатый пол, редкие мигающие лампы, от которых по полу дрожат размытые тени. За окнами бушует шторм. Ветер раскачивает голые ветви деревьев, а дождь без остановки барабанит по стеклу, заполняя пространство тяжёлым монотонным гулом.       Вдоль стены выстроился ряд жёстких пластиковых стульев. На одном из них сидит мужчина среднего роста с взъерошенными тёмными волосами. Одет он небрежно, но дорого: тёмный пиджак, смятая пурпурная рубашка без галстука, рукава закатаны до локтей.       Он выглядит измученным.       Под его карими глазами, в которых обычно мелькают озорство и самоуверенность, залегли тени. Челюсть напряжена так сильно, что временами слышится тихий скрип зубов.       Мужчина сидит, ссутулившись, и без конца перебирает пальцами ткань брюк, пытаясь хоть чем-то занять дрожащие руки. Ноги его заметно подрагивают в такт тяжёлому сердцебиению. Очередной женский крик заставляет его вскинуть голову и посмотреть в сторону операционной.       Рядом сидит ещё один мужчина: коренастый, с гладкой лысиной, квадратной челюстью и тяжёлым взглядом. Он что-то говорит низким жёстким голосом, но первый будто не слышит ни слова.       Очередной женский крик внезапно прорезает коридор, заставляя его дёрнуться сильнее. Ногти впиваются в ладони так, что костяшки белеют, а сердце начинает колотиться ещё глуше, отдаваясь в висках.       Крик повторяется снова, отчаянный и болезненно резкий, но внезапно обрывается на полузвуке. После чего коридор погружается в тяжёлую звенящую тишину, и на мгновение мужчине кажется, будто пол уходит из-под ног.       Двери операционной наконец распахиваются и в коридор выходит врач. Только оказавшись снаружи, он стягивает маску с лица.       Коренастый мужчина тут же поднимается ему навстречу.       — Что с ребёнком? — спрашивает он.       Голос звучит коротко и жёстко, но напряжение в глазах выдаёт его с головой.       Молодой человек на стуле моргает, пытаясь сфокусировать взгляд на враче, но всё же опускает голову вниз. В ушах стоит неприятный свист. Всё вокруг кажется нереальным. Может дело в алкоголе, который до сих пор шумит в крови тяжёлым похмельем.       — Девочка родилась раньше срока, — говорит врач. — Но дышит самостоятельно. Показатели стабильные. Однако…       — «Девочка…» — в голове звучит лишь одно.       Врач ненадолго замолкает, и в наступившей тишине особенно отчётливо слышится шум дождя за окнами.       — Мать ребёнка не выжила. Травмы после аварии были несовместимы с жизнью. Мы сделали всё возможное.       Мужчина на стуле медленно поднимает голову.       Лицо у него остаётся пустым и бледным, но внутри будто что-то окончательно ломается.       Все, кто был ему близок, рано или поздно исчезали из его жизни. Так происходило всегда.       Он слишком хорошо знает это чувство, когда человек ещё несколько часов назад был жив, говорил, смеялся, дышал, а потом вдруг остаётся только тишина и чужие сочувствующие голоса вокруг. Но, услышав про Эмили, он, почему-то, почти ничего не чувствует.       Не потому что ему всё равно. Просто внутри давно выгорело что-то важное. Да и близки они никогда не были. Всё началось со случайной встречи, слишком большого количества алкоголя и одной ночи, после которой никто из них не собирался строить будущее. Но судьба снова оказалась сукой и подкинула им обоим подарок.       Возможно, для Эмили это даже стало бы шансом на хорошую жизнь: полное обеспечение до конца дней, возможность ни о чём не беспокоиться и делать всё, что захочется.       Но теперь от неё здесь остался только ребёнок.       Его ребёнок.       И мысль об этом внезапно накрывает сильнее, чем новость о смерти.       За спиной врача появляется медсестра. Темноволосая, с усталым, но мягким лицом. В руках она держит маленький свёрток, почти теряющийся в складках больничного одеяла.       Обадай Стейн тут же поворачивается к Тони.       — Вставай, парень.       Тони моргает, словно только сейчас возвращаясь в реальность, и поднимает взгляд на медсестру. Затем резко встаёт со стула, почти слишком быстро. Воздух застревает где-то в груди. Сердце колотится так сильно, что на секунду ему кажется: ещё немного, и его просто вывернет от этого напряжения.       Он не был готов к происходящему.       Не был готов к тому, как стремительно страх начинает смешиваться с чем-то другим.       Чем-то непривычным и совершенно новым.       Медсестра осторожно подходит ближе, и Тони машинально протягивает руки, словно действует на каком-то автоматизме. Женщина мягко улыбается ему и лишь после этого осторожно передаёт ребёнка.       Девочка оказывается совсем маленькой. Лёгкой до невозможности.       Тони инстинктивно прижимает её чуть ближе к себе, боясь уронить, и от этого движения внутри всё болезненно сжимается. Колени внезапно слабеют, поэтому он почти сразу медленно опускается обратно на стул.       Из свёртка доносятся тихие сонные звуки, но ребёнок не плачет.       — Она… такая крошечная…       Голос у него дрожит.       — Мистер Старк, как мы запишем ребёнка? — мягко и учтиво спрашивает медсестра.       Где-то в конце коридора приоткрывается дверь, и на секунду внутрь врывается шум журналистов и вспышки папарацци, но охрана быстро оттесняет их обратно.       Обадай смотрит на Тони выжидающе.       Старк сглатывает, не отрывая взгляда от ребёнка. Его глаза лихорадочно скользят по маленькому лицу, по ещё мутноватым, но очень красивым голубым глазкам, по светлому пушку волос, который почему-то удивляет его сильнее всего, по крохотным пальцам, беспорядочно сжимающим одеяльце.       Тони чувствует себя потерянным.       Испуганным.       Совершенно одиноким.       Вся его семья мертва.       Нет никого, кто мог бы сейчас сказать ему, что делать теперь.       Что делать дальше…       Только он и этот ребёнок у него на руках.       Его дочь.       — Её будут звать… — его голос снова срывается. Тони невольно прижимает девочку чуть крепче, словно боится, что её могут внезапно забрать у него.       — Авелина… Авелина Старк.       Медсестра с лёгким запозданием кивает, и уголки её губ едва заметно приподнимаются в понимающей, почти тоскливой полуулыбке, прежде чем она быстро записывает имя в бланки. Врач снова начинает что-то говорить, но слова проходят мимо Тони, так и не задерживаясь в голове.       — Прошу прощения, но мать ребёнка, нам нужно чтобы вы…       — Это неважно, — коротко обрывает его Обадай.       Тони всё равно не слушает.       Он смотрит только на маленькое личико, едва различимое в тусклом свете лампы, мигающей из-за шторма. За окнами снова сверкает молния. Где-то дальше по коридору шумят журналисты. А Тони осторожно проводит ладонью по краю одеяльца.       Дыхание снова сбивается.       В голове шумит только одно: «я не готов и понятия не имею, что делать!»       — Ну что ж, поздравляю, Тони, — бормочет он себе под нос с нервной усмешкой. — Это официально самый безумный поступок в твоей жизни… — он тяжело выдыхает. — И на этот раз это не вечеринка в Вегасе.       Обадай хмыкает и складывает руки на груди.       — Думаешь, история с украденным тигром, женитьбой на незнакомке и детективом, который носился по всему городу в поисках свидетельства о браке, хоть как-то сравнится с тем, что ты теперь отец?       Причём отец-одиночка.       Тони коротко иронично фыркает от смеха, осторожно покачивая дочь на руках.       — Если бы отец узнал об этом, он бы меня убил.       Обадай подходит ближе, в его обычно жёстком взгляде впервые за вечер появляется что-то тёплое.       — Узнай Говард, что ты назвал дочь в честь сестры, он бы гордился тобой.       Тони лишь молча отводит взгляд.       Он продолжает смотреть на девочку, чувствует, как внутри медленно меняется что-то важное и необратимое. Это пугает его. Пугает то, с какой силой это крошечное создание уже держит его сердце, даже не понимая этого.       И когда маленькая ладонь вдруг сжимает его мизинец, а младенец едва заметно морщится во сне, словно пытаясь улыбнуться, Тони вдруг понимает с пугающей ясностью, что никогда и никому не позволит навредить своей дочери.

***

Дата: 1938 год. Ноябрь.       Лампа чадит, и от керосина в комнате стоит тяжёлый горьковатый запах. Тусклый неровный свет ложится на старый комод, потёртый ковёр и тонкую трещину, ползущую по выцветшим обоям.       Авелина сидит на краю кровати, сжавшись в старом шерстяном свитере. В руках у неё фотография: мама обнимает её и Стива, а Джинджер устроился у неё на коленях, лениво щурясь на солнце.       Лето.       Тёплый день, в котором никто ещё не кашляет кровью в платок. Никто не шепчет за дверями госпиталя. Никто не смотрит на врачей так, будто заранее знает ответ.       Авелина медленно проводит пальцем по лицу матери.       Черты на снимке уже начинали стираться.       Рядом тихо мурлычет Джинджер. Кот трётся мордой о её ладонь, но она даже не замечает этого. Глаза снова щиплет. Она уже даже не понимает, плачет ли на самом деле или глаза просто болят от недосыпа и керосинового дыма.       Тишину разрезает звонок в дверь и Авелина вздрагивает от неожиданности.       Дождь всё так же стучит по окнам.       А дом всё так же кажется слишком пустым для трёх человек.       Авелина поднимается с кровати и выходит в коридор, половицы скрипят под её ногами. Взгляд сам цепляется за приоткрытую дверь маминой спальни. Авелина тут же отворачивается. Взглянув на закрытую дверь Стива она тяжело выдыхает.       На первом этаже оказывается темно, только из гостиной падает слабый оранжевый свет. Авелина останавливается у старых часов над комодом, смотрит на маятник, качающийся из стороны в сторону.       Стрелки не двигаются.       Или ей кажется.       Звонок раздаётся снова. Настойчивее. Под дверью скользит чужая тень. Авелина делает ещё несколько шагов в нужном направлении и невольно замирает, глянув в гостиную.       Баки сидит на диване, подавшись вперёд и уперев локти в колени. Пепельница рядом почти полная. Значит, он снова не спал. В пальцах у него щёлкает зажигалка. Огонёк вспыхивает и тут же гаснет, на секунду выхватывая из полумрака острые тени под его глазами.       Сейчас он выглядит обманчиво спокойным.       Услышав повторный звонок, Баки резко поднимает голову, а заметив Авелину, сразу смягчается во взгляде. Он что-то бормочет себе под нос и уже собирается подняться, но Авелина коротко качает головой, останавливая его.       Она сама откроет.       Это всё ещё её дом.       Хотя в последние недели ей всё чаще кажется, будто она здесь просто временный гость. И Барнс, который ночует здесь последние дни, иногда готовит ей и Стиву ужин и молча остаётся рядом, уже значит слишком много, чтобы просить от него ещё большего.       Авелина часто просыпается от кошмаров Стива, который спит за стенкой от неё. Среди ночи брат начинает метаться, задыхаться во сне, что-то кричать, и тогда Баки первым идёт к нему, потому что у неё самой просто не хватает сил на это.       Кошмары приходят и к ней тоже.       Иногда ей снится мамин кашель за стеной.       И каждый раз Авелина просыпается раньше, чем успевает открыть ту дверь.       Но она никогда не кричит.       Её ужас всегда тонет в тишине.       Иногда по ночам Авелина всё же спускается вниз, кутаясь в старый мамин кардиган, и сидит у тлеющей печи, глядя на оранжевое пламя. Слёз у неё больше нет.       В такие моменты Баки обычно просыпается от её шагов и остаётся сидеть рядом, наблюдая издалека. Он никогда не подходит первым и никогда не пытается заставить её говорить.       И Авелина благодарна ему за это.       Ей нужно время, чтобы пережить всё случившееся.       Хотя бы попытаться.       Она подходит к двери и берётся за холодную металлическую ручку. Замок щёлкает тихо, и в ту же секунду в прихожую врывается сырой ноябрьский воздух, пахнущий дождём и мокрым асфальтом.       На пороге стоит Итан.       Когда-то одного его вида хватало, чтобы у неё внутри становилось легче.       Сейчас ей хочется только закрыть дверь раньше, чем он заговорит.       Ветер растрепал его рыжие волосы, капли дождя блестят на воротнике его тёмного пальто, а в руках он держит букет жёлтых гвоздик и маленькую бархатную коробочку.       Итан неловко переступает с ноги на ногу, будто уже жалеет, что пришёл.       А Авелину от одного его вида начинает мутить.       — Я…       Уолш запинается и замолкает, словно только сейчас замечает, как нелепо выглядит. Авелина молча переводит взгляд с букета на коробочку в его руках.       Конечно.       Баки не соврал.       — Я тебе принёс… — Итан осторожно протягивает цветы. — Просто хотел увидеть тебя.       После недели тишины.       Лишь спустя неделю он наконец решился прийти.       Внутри у Авелины поднимается что-то злое, усталое настолько, что даже сил на удивление или разочарование уже не остаётся. Она берёт цветы. На секунду повисает тишина, а затем её пальцы резко сжимаются на стеблях.       Так сильно, что шипы впиваются ей в ладонь, оставляя красные полосы.       Итан хмурится и делает осторожный шаг ближе, а Авелина прищуривается, всерьёз раздумывая, чего ей хочется сильнее: захлопнуть дверь у него перед носом или ударить его этим же букетом.       — Господи, Авелин… не смотри так на меня…       — Где ты был?       Итан моргает, не сразу понимая вопрос.       — Что?       — Где ты был все эти дни?       Дождь глухо стучит по козырьку крыльца. Где-то через улицу хлопает дверь. Итан опускает взгляд, нервно проводит большим пальцем по мокрой коробочке в руках.       — Я работал.       Будто работа может быть уважительной причиной, чтобы исчезнуть из чужого горя.       — Работал, — тихо и язвительно повторяет она.       Авелина коротко усмехается, и от этого тихого сухого звука Итан сводит плечи.       — Я вообще-то копил, — быстро пытается оправдаться Уолш и чуть приподнимает коробочку. — Хотел тебя порадовать…       Авелине хочется спросить, где он был раньше. Где был, когда её мама уже не вставала с постели. Когда она сидела ночами у её комнаты и прислушивалась к дыханию за стеной, боясь, что в какой-то момент оно просто исчезнет. Когда её мать забрали в госпиталь. Когда ей было невыносимо быть одной…       — Прекрати. — отрезает Авелина.       Итан обрывается на полуслове.       У Авелины осталась только усталость и раздражение, тонким слоем натянутое под кожей, как ожог, который никак не заживает. Она долго смотрит на бархатную коробочку, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.       Пока её мать задыхалась в госпитале, он выбирал ей серьги. Или кольцо.       Какая забота.       — Авелин…       — Не надо.       — Я просто не знал, что тебе сказать, — вновь пытается оправдаться Итан.       — Поэтому не пришёл?       Скорбь не делает Авелину мягче.       Наоборот.       Итан раздражённо проводит ладонью по мокрому лицу и делает ещё шаг к двери. Вместе с ним в дом снова тянет холодом и дождём.       — Да перестань ты. Всё утрясётся со временем.       Что-то внутри неё в этот момент действительно ломается окончательно.       Авелина поднимает на него ошеломлённый взгляд, а Итан осекается, потому что что-то в её лице вдруг становится совершенно незнакомым ему.       — Утрясётся? — шёпотом повторяет она. — Ты серьёзно сейчас?       — Я не это имел в виду.       — А что ты имел в виду, Итан?       Её голос начинает дрожать, но не от слёз, а от злости, которую она слишком долго держала внутри.       — Ты вообще понимаешь, что моя мать умерла?       Последнее слово звучит особенно чуждо.       Уолш заметно напрягается и, кажется, пристыженно опускает глаза.       — Не надо сейчас…       — Нет, надо.       Авелина резко толкает букет ему в грудь. Несколько лепестков тут же осыпаются на мокрые доски крыльца и липнут к лужам.       — Мне не нужны эти цветы! Не нужны твои подарки! Где ты был, когда её увезли в госпиталь?! Где ты был, когда я сидела здесь одна?!       — Я не мог всё бросить!       — Не мог?!       Голос её срывается так резко, что где-то дальше по улице начинает лаять соседская собака. Итан нервно оглядывается по сторонам, будто только сейчас вспоминает, что их могут услышать.       А после говорит то, о чём уже не сможет забыть ни один из них:       — Твоя мать болела туберкулёзом. Все знали, чем это закончится. — шипит он сквозь стиснутые зубы.       На секунду Авелине кажется, будто её снова ударили запахом госпитальной хлорки и крови. Оглушительная тишина накрывает крыльцо так резко, что даже дождь будто становится молчалив.       Авелина медленно моргает, не сразу осознавая услышанное.       Она делает шаг назад, а Итан тут же тянется к ней.       — Авелин, я не… — он запинается, торопливо подбирая слова. — Я просто… не хотел оставлять тебя одну!       — Не трогай меня! — выплёвывает она в ответ.       Но Итан всё равно хватает её за запястье и от этого прикосновения что-то внутри неё сворачивается в тяжёлый узел.       — Мы всё исправим, слышишь? — твердит Уолш, крепче сжимая её ладонь. — Я люблю тебя! Всё будет как раньше.       Как раньше.       Ей это не нужно.       Авелина резко выдёргивает руку.              — Я не хочу, как раньше!       Потому что раньше она постоянно боялась потерять и его.       — Ты просто не в себе сейчас, — настаивает Итан, снова пытаясь схватит её за руку.       — Ты вообще меня слышишь?!       Всхлип всё-таки прорывается наружу. Авелина резко втягивает воздух, чувствуя, как начинают дрожать плечи.       — Я устала, Итан, — шепчет она. — Устала делать вид, что всё нормально.       Уолш смотрит на неё растерянно и зло одновременно, будто это она сейчас говорит что-то неправильное.       — Это не конец.       — Уходи.       — Авелин…       — Уходи! Проваливай! — её крик эхом ударяется о стены прихожей. — Я не хочу тебя видеть!       Итан дёргается так, словно она действительно дала ему пощёчину. Смотрит на неё с растущим непониманием и обидой. Будто это она делает что-то неправильное.       — Это не конец, — жёстко отрезает он. — Не может быть. Ты не можешь вот так меня бросить!       — Уходи, — уже умоляет Авелина.       — Да что с тобой такое?! — рычит он в ответ.       — Ты не можешь вот так всё закончить! — Тон его голоса меняется, и ей становится совсем не по себе. Она смотрит на него сквозь слёзы и вдруг с пугающей ясностью понимает, насколько ей всё равно.       — Я тебя не люблю!..       Эти слова должны были причинить ей боль. Но вместо этого внутри вдруг становится пугающе пусто. Итан замирает не дыша. Будто всё это время был уверен, что разговор закончится как угодно, только не этим. Авелина судорожно втягивает новый глоток холодного воздуха.       — Кажется… никогда не любила, — её слова растворяются в шуме дождя.       И вместе с тем к ней вдруг приходит странное, болезненное облегчение. На секунду ей кажется, что Итан сейчас снова начнёт спорить, доказывать ей, что она ошибается. Но вместо этого он резко шагает внутрь дома, и Авелина испуганно отшатывается назад, почти спотыкаясь о собственные ноги.       Из глубины коридора слышатся шаги.       Баки.       Через секунду он уже стоит в дверном проёме за её спиной, высокий и неподвижный. Даже если бы она захотела заслонить его собой, всё равно бы не смогла. От него пахнет табаком, дождём и чем-то тёплым, домашним.       И от этого у Авелины неожиданно сводит горло.       Баки пристально смотрит на Итана.       — Ты слышал её, Уолш.       Голос у него твёрдый, ровный, но негромкий.       Итан дёргается так, будто ему отвесили ещё одну пощёчину.       — Это не твоё дело, — резко бросает он. — И какого чёрта ты вообще здесь делаешь?!       Он явно ожидал бы увидеть Стива.       Не Баки.       И мысль о том, что всё это время они были здесь вдвоём, заметно бьёт по его самолюбию.       Баки молчит несколько секунд, чуть склоняя голову набок и спокойно рассматривая его внимательнее, а Итан не выдерживает и отводит глаза. Авелина знает этот взгляд. Так Барнс смотрит перед дракой. В уголке его губ мелькает что-то похожее на усмешку, но его взгляд остаётся холодным.       Он не торопится отвечать. Будто даёт Итану возможность самому услышать, насколько жалко сейчас звучит этот разговор.       — Только не здесь, Уолш. — наконец произносит Баки лениво, с лёгкой хрипотцой в голосе. — Шёл бы ты домой.       Авелина сразу узнаёт эти слова.       Пару месяцев назад Итан сказал почти то же самое самому Баки.       — А ты чего раскомандовался?! — снова прёт на него Уолш.       Баки слегка подаётся вперёд, заслоняя Авелину собой. Движение выходит естественным, почти машинальным, но этого достаточно, чтобы разговор окончательно изменился.       Авелина опускает глаза и отступает глубже в дом, обнимая себя руками.       Она больше не может смотреть на Итана. Потому что стоит ей поднять глаза, и она снова увидит человека, которого пыталась любить из упрямства, привычки или страха остаться одной.       Теперь он кажется ей чужим до отвращения, но самое страшное даже не это. А то, что она больше не пытается убедить себя в обратном. И от этого особенно трудно понять, как она вообще могла быть рядом с ним. Всё это с самого начала было неправильным.       Ведь целуя Итана, она всё равно думала о другом.       Уолш что-то зло бормочет себе под нос и сжимает кулаки. Его взгляд метается к Авелине, но Баки подступает ближе и этим заставляет Итана отшатнуться за порог.       — Чёрт с вами, — выплёвывает рыжий.       Итан резко разворачивается, и жёлтые гвоздики выскальзывают у него из рук, падая на потёртое мокрое крыльцо, коробочку же он сжимает пальцами крепко.       Любовь не требует, чтобы ты снова стал удобным. Настоящая любовь вообще редко бывает удобной. А значит, это было что-то другое. И Авелине вдруг становится удивительно всё равно.       Баки делает шаг назад и резко захлопывает дверь, отчего стёкла в рамах дребезжат.       Авелина вздрагивает от звука.       — Прости, — тихо произносит Баки.       Он не объясняет, за что именно извиняется.       Да и не нужно.       Когда Барнс оборачивается к ней, то на секунду просто теряется. Авелина стоит посреди прихожей ссутулившись, будто держится из последних сил. Она едва может спокойно дышать, её пальцы судорожно сжимают ткань кофты у груди.       Тонкая цепочка с медальоном-бабочкой снова выглядывает из-под воротника. Баки замечал её и раньше. Иногда ловил себя на мысли, что хочет спросить, откуда он у неё, кто подарил, почему она никогда его не снимает.       Но так и не решался.       Авелина всхлипывает.       Один раз.       Потом ещё.       И после этого слёзы наконец прорываются окончательно, а ей казалось что их уже не осталось. Её плечи начинают дрожать. Она делает шаг назад, словно пытается взять себя в руки, но сил хватает только на то, чтобы не упасть прямо здесь.       Она почти сразу дёргается вперёд и сама идёт к Баки.       Не думая.       Просто потому что больше не может стоять одна.       И потому что рядом с ним впервые за долгое время не нужно притворяться сильной.       Её руки обвиваются вокруг его тёплого торса, пальцы сминают ткань его рубашки на спине, а лоб утыкается ему в грудь. Её дыхание вырывается горячими рваными вдохами. Баки застывает только на мгновение, прежде чем его ладони осторожно ложатся ей на спину.       Он обнимает Авелину бережно, словно боится причинить боль одним неосторожным движением. Пальцы скользят по её спутанным светлым волосам, аккуратно разглаживая их.       Без слов.       Без попыток успокоить её правильными фразами.       Он просто держит её рядом.       Сердце у него бьётся спокойно и ровно.       За окнами всё тот же холодный ноябрь, сырость и дождь, но здесь, в этих тихих объятиях, Авелина впервые за долгое время перестаёт чувствовать себя потерянной. Ведь обычно, глядя на брата, она видит только ту же боль, что живёт и в ней самой.       Но сейчас рядом Баки.       Такой невыносимый.       Такой нужный.       Такой любимый.       И рядом с ним в доме впервые за долгое время не кажется так холодно.

***

Дата: 1991 год. Владивосток.       Гул в голове не стихает.       Вибрация проходит по зубам, спускается в шею, в позвоночник и смешивается с низким рёвом океана за бортом. Само грузовое судно отвечает тем же: тяжело скрипит где-то в глубине корпуса, будто разваливается прямо на ходу. Двигатели захлёбываются глухим надрывным рёвом, и эта дрожь проходит по всему корпусу, отдаваясь в металлических стенках и сырых настилах под ногами.       Борта давно изъедены коррозией. Металл вздулся буро-коричневыми язвами, а из швов между продавленными листами железа сочится мутная вода. Она медленно расползается по палубе, смешиваясь с мазутом, рыбной слизью и грязным талым снегом, который разносят сапоги грузчиков.       От деревянных настилов тянет сыростью, солью и гнилью. Некоторые доски прогнили настолько, что пружинят под весом, заставляя невольно смотреть под ноги. Между ними чернеют узкие щели, откуда поднимается ледяной воздух с тяжёлым запахом моря и машинного масла.       Зимний Солдат идёт по палубе почти не реагируя на качку.       Его сопровождают шестеро мужчин в тяжёлых засаленных куртках. Один постоянно кашляет в кулак, сухо и глубоко, будто лёгкие у него сгнили ещё несколько зим назад. У другого под ногтями въелась чёрная грязь. Третий всё время трёт шею под расплывшейся татуировкой черепа, словно кожа там зудит без остановки.       Они стараются на него не смотреть.       Только иногда кто-то всё же бросает короткий взгляд, быстрый и напряжённый. Не из любопытства, а как на цепного пса, если цепь кажется слишком тонкой.       Актив видел таких раньше.       Лица меняются, но суть остаётся прежней. Секретность требует узкого круга людей, а узкий круг проще зачистить, если что-то пойдёт не так. Если однажды поступит приказ устранить их всех, он выполнит его без колебаний.       Найдёт каждого, даже спустя годы.       Александр Пирс сейчас, вероятно, сидит в тёплом салоне частного самолёта, направляющегося в США. Чистый костюм, плед на коленях, стакан кофе или виски в руке. Бумаги с отчётами. Приглушённые голоса вокруг.       А здесь только ветер.       Он пробирается под одежду, под кожу, забивается в суставы. Обжигает лицо ледяной сыростью. Талый снег летит почти горизонтально и режет глаза. Где-то наверху ещё кричат чайки, но надвигающийся шторм быстро пожирает их крики. Волны тяжело бьют в гигантский корпус судна, и металл под ногами временами начинает мелко вибрировать.       Пахнет солью, ржавчиной и чем-то тухлым.       Миссия. Подготовка. Дисциплина.       Его тренируют.       Актив не задаёт вопросов.       Вопросы причиняют боль.       Иногда они всё же возникают короткими мыслями, как помехи в голове. Почему корабль. Почему контейнер. Почему не самолёт. Но такие вещи опасны. Мозг почти сразу реагирует знакомым ужасом, будто тело помнит быстрее сознания: ток, запах горелой кожи, судороги, белый свет ламп, чужие голоса над ним.       Пальцы сами начинают искать край ремня на бедре, будто проверяют, не связаны ли запястья.       Дыхание сбивается ещё до того, как сознание успевает понять причину.       На палубе контейнеры навалены друг на друга ржавыми коробками, образуя узкие проходы, где ветер воет особенно громко. Некоторые перекошены, со вмятинами и тёмными пятнами старой краски или… крови. Цифры на бортах почти стёрты солью и временем.       Между рядами темно.       Свет редких прожекторов режет навалившийся снег грязно-жёлтыми полосами.       Актив автоматически отсчитывает время.       Прошло около двенадцати часов с момента пробуждения.       Мозг делает это сам, секунда за секундой, как механизм, который уже невозможно остановить.       Его останавливают перед контейнером.       Тёмно-бордовым, с проржавевшими углами и облупленной краской. Слишком маленьким и предназначенным для перевозки скота. Даже снаружи от него тянет нечистотами, мочой и сыростью. Запах въелся в металл намертво.       Один из мужчин дёргает створку.       Внутри темно и пусто: только голые стены, потёки ржавчины, плесень в углах и старые пятна на полу, покрытые тонкой коркой льда.       Зачем всё это?       Корабль ведь не будут проверять.       Или будут?       Почему именно так?       Разве нет другого способа?       Что-то внутри Актива резко сжимается.       Актив застывает всего на долю секунды, но этого хватает, чтобы один из сопровождающих нахмурился. Бионика Солдата тут же сжимается в кулак сама собой. Контроль возвращается мгновенно.

Щелчок.

      Зимний Солдат делает шаг внутрь.       Его сердце тяжело бьётся о рёбра. Дыхание становится резче. В груди гудит что-то огромное и слепое.       Запах плесени, ржавчины и старой грязи вызывает тошноту почти сразу. Он не показывает этого. Не имеет права.       Дверь за ним закрывается с тяжёлым металлическим лязгом.       Засов встаёт на место.

      Щелчок.

      Заперто.       Плотная темнота накрывает так, словно контейнер засыпали землёй. Где-то в углу лениво перекатывается незакреплённая цепь. При каждом ударе волн она тихо звенит о стену. Снаружи ветер с воем продолжает биться о борты.       Солдат медленно втягивает воздух.       Желание выбить дверь возникает внезапно и настолько сильно, что у него пульсируют виски.       Актив должен сохранять спокойствие.       Солдат знает, что контейнер можно открыть изнутри.       Нескольких ударов хватило бы, чтобы вырвать проржавевший засов вместе с металлом.       Но приказа не было.       Актив несколько минут смотрит в темноту, пытаясь понять, открыты у него глаза или закрыт. На секунду ему кажется, что достаточно закрыть глаза, и снова начнётся отсчёт.       Он остаётся стоять.       Даже не потому, что так приказали, а потому, что тогда придётся коснуться грязного, липкого пола. И сама мысль о том, что его всё ещё может что-то пугать или вызывать отвращение, кажется почти неисправностью.       Его пальцы скользят по кобуре на бедре, проверяя оружие скорее машинально, чем осознанно. Во рту давно пересохло. Язык царапает нёбо привкусом металла и желчи. Он не помнит, когда последний раз пил воду.       Время начинает расползаться. Минуты смешиваются с часами. Корабль дребезжит, скрипит всем своим огромным телом, где-то за стенами грохочет нечто. Иногда волны ударяют так сильно, что контейнер заметно вздрагивает.       В какой-то момент ему начинает казаться, что контейнер стал меньше.       Актив держится.       Стискивает зубы, упирается ладонью в холодную стену, цепляется пальцами за ржавый металл. Пистолет всё ещё при нём. Мысль приходит неожиданно спокойно: приставить дуло к виску было бы проще.       Или к горлу.       Нож между рёбер.       Быстро и смиренно.       Он знает десятки способов умереть быстро.       ГИДРА позаботилась, чтобы он знал и остальные.       Смерть была бы понятной. Но мысль о том, что дверь может не открыться ещё сутки… ещё двое… Его рвёт так резко, что Актив захлёбывается собственным дыханием.       Актив не успевает даже толком согнуться. Тошнота скручивает резко и глубоко, будто внутренности пытаются вывернуть наружу. Колени ударяются о металлический пол, пальцы срываются по ржавчине. При очередном ударе волн корабль качает сильнее, и его плечо врезается в стену контейнера.       Если бы кто-то из сопровождающих увидел его сейчас, они бы поняли.       Актив неисправен.

Пустота. Темнота. Безмолвие.

      Металлическая рука продолжает сжимать пистолет.       Живая ладонь мокрая от пота.       Горло жжёт кислотой.       Темнота вокруг будто становится ближе.       Его трясёт. Судорога проходит по животу, ещё одна волна тошноты подступает к горлу. Желудок болезненно сжимается пустотой. Он вцепляется металлической рукой в пол так сильно, что сгибает пластину.       Ощущение такое, будто он падает.       Без конца.

Эта миссия правда требует этого?

Она стоит этого?

      Его тело сильнее человеческого.       Сыворотка, препараты, бесконечные эксперименты сделали его выносливее любого обычного человека. Он может лишиться конечностей и всё равно выжить.       Может двое суток пролежать в ледяной реке при минус сорока, синея от холода, захлёбываясь собственной кровью, и всё равно выкарабкаться.       Может с бешеной температурой, с простреленным боком, избитый до хруста костей, загнанный почти до животного состояния, продолжать двигаться вперёд.       Но здесь, в этом тесном контейнере для скота, среди вони гнили, он впервые за долгое время чувствует не страх смерти.       А нечто хуже.       В тесной железной коробке, он остаётся один на один с чем-то куда хуже боли.       С самим собой.       В этой темноте впервые за долгое время ему не от кого получать приказы. И это оказывается слабостью, которую нельзя прострелить, вырезать или подавить приказом.       Путь тоже часть миссии. Он знает это. Его ломают не только заданиями. Его учат терпеть. Если он страдает смиренно, значит всё идёт правильно, ведь паника бесполезна. А значит Актив функционирует так, как должен.       Он не заслуживает ничего другого.

Отчуждение. Холод. Одиночество.

      Глухой рёв океана за стенами контейнера.       Актив уже не понимает, сколько прошло времени.       Он не помнит, когда закрыл глаза.       Но знает точно: когда откроет их снова, легче не станет.                   

***

Дата: 1939 год.       Меньше года прошло с момента смерти матери Авелины и Стива, и младшая Роджерс с пугающей для самой себя скоростью привыкла к мысли, что самого близкого человека больше нет рядом.       Боль не исчезла, просто стала тише, осела где-то глубоко внутри вместе с усталостью, с нехваткой денег и постоянным ощущением, будто их жизнь так и не вернулась в прежнее русло.       Год выдался тяжёлым.       После смерти Сара денег стало катастрофически мало, и Стиву пришлось бросить школу искусств Обёрндейла, чтобы искать хоть какую-нибудь работу. На стройке он долго не продержался, поэтому стал перебиваться случайными подработками: рисовать карикатурные вывески, помогать соседям, брать всё, за что готовы заплатить хоть пару долларов.       Авелина же начала совмещать подготовку к экзаменам с работой в пекарне неподалёку от дома, где мистер Уилсон иногда платит ей даже больше, чем зарабатывает Стив за неделю. Это стало ещё одной причиной, по которой Стив чувствует себя никудышным старшим братом, хотя никогда не говорит об этом вслух.       Сейчас младшая Роджерс сидит на старой деревянной скамье, сжав влажные ладони между коленями, и неотрывно смотрит на ринг. Сердце её болезненно поднимается к горлу всякий раз, когда кто-то пропускает удар. Она прикусывает губу до металлического привкуса крови и всё равно не может отвести взгляд.       Бойцы двигаются быстро, постоянно кружат, высматривая слабое место друг друга, как звери в клетке.       Здесь никто не пытается выглядеть красиво.       Бой идёт грязно и тяжело: кулаки с тупым звуком врезаются в плоть, перчатки скользят по мокрой от пота коже, на лицах почти сразу проступают тёмные пятна синяков. Запах крови, дешёвого табака и перегретых тел висит в душном подвальном помещении так плотно, что начинает першить в горле.       Раздаётся влажный хруст.       Толпа ревёт над самым ухом.       Авелина особенно сильно впивается ногтями в бёдра, когда видит лицо Баки. Он сейчас почти не похож на себя. В нём не осталось той мягкости, с которой он когда-то таскал её на спине по двору или нарочно проигрывал ей в детских драках. Здесь он двигается иначе: жёстко, собранно, с холодной сосредоточенностью человека, который привык терпеть боль и не замечать её.       Иногда, когда он оскаливается после удара, в его лице проступает что-то почти звериное.       А толпа от этого заводится сильнее.       Кто-то орёт ставки за её спиной. Кто-то смеётся, когда Баки с мясистым хлюпком врезает кулак противнику в лицо. Голова того дёргается, на канаты летят капли крови вперемешку со слюной, и Авелину передёргивает так резко, что она невольно прячет голову в плечи.       Слишком жестоко.       А затем удар прилетает уже самому Баки. Прямо в скулу, почти задевая висок. Он качается, тяжело переступает назад, закрывая голову перчатками, но всё-таки удерживается на ногах.       Стив и Баки предупреждали, просили её не приходить.       Говорили, что ей здесь не место.       Теперь она понимает почему.       Под ногтями неприятно ноет кожа. Она даже не замечает, как слишком сильно впивается пальцами в собственные ладони. Всё внутри неприятно стягивается. Авелина видела драки и раньше. Ещё ребёнком сама лезла в них, валялась в грязи, царапалась, кусалась, рвала мальчишкам рубашки. Но там всё заканчивалось лёгкими синяками и криками взрослых.       Здесь же бойцы выходят на ринг с таким видом, будто готовы убить друг друга за несколько долларов и пару минут чужого восхищения.       Бой продолжается.       Противник Баки, коренастый мужик с уже расползающейся под глазом синяком, резко бросается вперёд и выбрасывает хук в висок. Баки успевает уйти в сторону буквально, а в следующую секунду его кулак врезается тому в нос.       Раздаётся ещё один влажный хруст.       Мужик отшатывается, мотает головой, разбрызгивая кровь, но снова идёт вперёд. Они продолжают кружить по рингу, тяжело переступая по скрипящему настилу. Баки дышит ровно, хотя по его губам уже течёт кровь вперемешку со слюной. Подняв руки выше, он внимательно следит за каждым движением соперника.       Свет под потолком бьёт по глазам.       Крики толпы постепенно превращаются в глухой шум.       Он замечает нужный момент.       Рывок вперёд выходит почти инстинктивным. Противник врезается спиной в канаты, и Баки тут же бьёт его в корпус, вкладывая в удар весь вес. По залу прокатывается чей-то хриплый вскрик. Мужик сгибается, но не падает. Следующий удар приходится уже ему в скулу. Кожа трескается.       Ладони Авелины становятся липкими.       Противник всё ещё держится. Озверев от боли, он бросается вперёд и всё-таки цепляет Баки по рёбрам. Тот отступает на шаг, коротко морщится, втягивая воздух сквозь зубы, выплёвывает кровь на пол и сразу же возвращается обратно в бой.       Он начинает двигаться быстрее и проворнее.       Резче.       Злее.       Мужик снова кидается на него, выкрикивая что-то нечленораздельное, и в этот момент Баки подныривает снизу, вбивая апперкот прямо ему в челюсть.       Толпа взрывается.       Кто-то рядом с Авелиной восторженно орёт так громко, будто на ринге не ломают человеку челюсть, а показывают цирковой фокус.       Противник оседает на колени, хватаясь за лицо, а кровь густыми толчками льётся у него между пальцев.       Баки остаётся стоять.       Чуть покачивается, тяжело дышит, пытаясь собрать расползающийся мир обратно в одну точку. Он слизывает языком солёную жидкость с губ.       Свет режет глаза, в ушах стоит оглушительный гул, рёбра ноют при каждом вдохе, сердце бешено колотится в груди. Он медленно опускает руки, расслабляет плечи и только тогда понимает, что бой окончен.       Толпа уже орёт его имя.       Рефери что-то кричит, хватает его за запястье и дёргает руку вверх. Баки не сразу реагирует, но потом всё же ухмыляется разбитой губой и поднимает кулак выше, вызывая новый рёв зала.       Перед глазами начинает темнеть.       Он пытается найти взглядом трибуны, светлую макушку Стива, и Авелину, но различает только расплывающиеся пятна света и лиц.       Резкий хлопок по щеке заставляет его моргнуть.       — Эй! Смотри на меня, парень!       Голос доносится будто через толщу воды. Баки тяжело выдыхает и только спустя пару секунд понимает, что тренер уже стаскивает его с ринга, крепко удерживая под плечо.       Авелина всё это время сидела, зажмурившись так сильно, что у неё начали болеть веки. Когда она наконец открывает глаза, Стив рядом улыбается с таким восторгом, будто сам только что выиграл бой. Его кулаки сжаты, глаза блестят, и на секунду ей становится страшно от того, насколько сильно ему нравится смотреть на всё это.       Она снова переводит взгляд к рингу и тут же отворачивается.       Лицо проигравшего превратилось в кровавое месиво.       Один из зрителей продолжает смеяться даже тогда, когда мужчину начинают поднимать с пола.       К горлу резко подкатывает тошнота.       Авелина вскакивает так быстро, что едва не цепляет кого-то плечом, и проталкивается через толпу к выходу, желая вырваться прочь из затхлого подвального помещения. Люди недовольно ругаются ей вслед, кто-то смеётся, но она едва ли их слышит.       Железная дверь запасного выхода с протяжным скрипом распахивается перед ней, и в лицо тут же ударяет холодный влажный воздух. Авелина хватается за перила и жадно вдыхает, пытаясь избавиться от запаха крови, пота и табака.       Горло болезненно сжимается.       Живот скручивает новой волной тошноты.       Да что это с ней сегодня такое?..       Она опускает лоб на холодный влажный поручень и несколько секунд просто стоит так, пытаясь унять дрожь в плечах. Проходит несколько минут, прежде чем она снова открывает глаза, яро игнорируя шум толпы, доносящийся из подвального помещения.       Снаружи по-осеннему холодно. Ветер жёстко врезается в лицо, заставляя мышцы напрячься, а пальцы мелко задрожать от холода. Он гуляет между домами, несёт запах мокрой земли и дыма фабричных труб. Под ногами чавкает размокшая после дождя грязь.       Авелина невольно передёргивает плечами и жалеет, что, рассчитывая на остатки летней жары, не взяла любимое пальто.       — Малявка?       Хриплый голос заставляет её резко обернуться.       Баки.       Он стоит в нескольких шагах от неё, тяжело дыша после боя. Волосы мокрые от пота, лицо разбито, на скуле и подбородке кровь смешалась с пылью и разводами от грязного полотенца, которым ему наскоро вытирали лицо в раздевалке.       На секунду Авелина чувствует укол испуга.       Затем облегчение.       С ним всё в порядке.       Но выглядит Барнс просто ужасно.       Баки заметно шатает. Даже стоять прямо ему тяжело, и Авелина не понимает, зачем он вообще вышел следом сразу после боя вместо того, чтобы сесть и прийти в себя.       Неужели увидел, как она ушла?       Она тут же злится на эту мысль.       Хватит.       Она давно запретила себе надеяться.       Особенно рядом с Баки Барнсом.       Подняв взгляд, Авелина пристальнее рассматривает его разбитое лицо: рассечённую бровь, опухшую скулу, лопнувшую губу. Баки успел натянуть на себя липкую изношенную майку, под ней угадываются свежие синяки, а возле рёбер проступает длинная красная ссадина.       Глаза у Баки блестят лихорадочно и устало.       — Не смотри так, я ведь живой, — ворчит он, опуская голову.       Барнс знает, как сильно она ненавидит всё это. Кровь на нём. Эти подпольные бои. Его вечные разбитые костяшки и синяки. Но бросить ринг он всё равно не может.       Авелина сжимает кулаки.       — Ты опять…       Голос её предательски ломается.       — Баки!       Они оба оборачиваются на знакомый голос.       Стив появляется в дверях клуба, бледный и запыхавшийся, с привычной улыбкой, которая держится на одном упрямстве. Он тут же подходит к Баки, хватает его под плечо и сам едва не теряет равновесие вместе с ним, помогая тому стоять прямо.       — Куда ты так сорвался? Я уже решил, что тебя окончательно по голове приложили.       — Его не только по голове приложили, — язвительно бормочет Авелина, скользя взглядом по разбитому лицу Баки снова.       Стив рядом тяжело дышит, хоть и старается выглядеть бодро. Его пальто висит мешком на худых плечах, воротник поднят от ветра, а щёки раскраснелись от холода.       Последний день лета больше напоминает ноябрь.       — Ты так точно заболеешь, — тихо замечает Авелина, сильнее нахмурившись.       Баки коротко хрипит от боли в рёбрах, но всё равно посмеивается:       — Волнуешься за меня, малявка?       — Это я Стиву, — цокает она, закатывая глаза. Но взгляд всё равно снова возвращается к лёгкой майке на Баки. Улыбка дёргает разбитую губу Барнса, и он шипит сквозь зубы, прикрывая рот рукой.       Авелина отводит глаза, кусая щёку изнутри, потому что слишком долго смотрела на него. Ответить она не успевает: сильный ветер резко бросает ей в лицо пыль. Баки ругается себе под нос и поднимает руку, прикрывая глаза.       С неба доносится тяжёлый рокот моторов.       Гул быстро нарастает, заполняя улицу так плотно, что люди за пределами переулка один за другим замирают. Кто-то вскидывает голову вверх, дети испуганно жмутся к матерям, но прежде чем кто-либо успевает что-то понять, низко над домами проносятся самолёты.       А с неба срываются тысячи листовок.       Они кружат в воздухе, как осенние листья, медленно опускаясь на мостовые, крыши, трамвайные пути и мокрые тротуары. Некоторые цепляются за кирпичные стены, липнут к витринам, падают прямо под ноги прохожим. Одна прилипает к мокрому лицу какого-то мальчишки, и тот испуганно сдирает её дрожащими руками.       Гул моторов не стихает ещё несколько секунд. От него дребезжат окна и вибрируют старые стены домов и лишь вскоре становится слышно людей.       Кто-то начинает читать вслух.       Кто-то ругается.       Кто-то просто молчит, крепко сжимая бумагу пальцами.       Листовки продолжают падать, медленно покрывая улицы ковром из печатных букв.       Проводив взглядом уходящие самолёты, Баки хмурится сильнее обычного и машинально сжимает кулаки. Суставы тут же отзываются тупой болью после боя.       Нехорошо всё это.       Он оборачивается обратно, но не успевает ничего сказать. Авелина первой ловит один из листков прежде, чем тот касается земли.       — Что там? — голос Стива звучит нервно и взволнованно.       Он приподнимает подбородок, пытаясь разглядеть текст через её плечо. Авелина же пробегается глазами по тексту и резко выдыхает, прижимая ладонь к животу.       — Господи… это же война… — шепчет она сипло, сминая бумагу в пальцах.       У Стива внутри всё холодеет.       — Что?..       Баки тут же тянется к листовке, случайно обрывает смятый край и взглядом цепляется за жирный заголовок:

«Нью-Йорк, 1 сентября 1939 года.

ГЕРМАНИЯ ВТОРГЛАСЬ В ПОЛЬШУ

Немецкие войска пересекли польскую границу ранним утром. Сообщается о бомбардировках польских городов, включая Варшаву.

В Европе стремительно нарастает напряжение. Великобритания и Франция потребовали от Берлина немедленно прекратить военные действия.

Президент Рузвельт пока воздерживается от официальных заявлений, однако в Вашингтоне внимательно следят за развитием кризиса.

Многие опасаются, что события в Польше могут привести Европу к новой большой войне…»

      — Да чтоб вас всех…       Бумага хрустит под пальцами Барнса.       Грудь начинает сдавливать всё сильнее. Саму Великую войну Баки не застал, но её следы до сих пор живут повсюду: в рассказах отца, в покалеченных ветеранах на улицах, в женщинах, которые до сих пор хранят фотографии погибших сыновей и мужей.       Когда закончилась Великая война, мало кто встречал победу с улыбкой.       Потому что с войны не возвращаются прежними.       Её приносят домой вместе с собой. Она остаётся в голосе, в привычках, в кошмарах, в пустых местах за семейным столом. И хотя прошло почти двадцать лет, Америка так до конца так и не оправилась полностью.       Европа тем более.       — Чёрт… — сквозь стиснутые зубы выдыхает Баки.       На улице становится шумнее. Кто-то читает листовки вслух дрожащим голосом, кто-то топчет их в грязи, а кто-то стоит неподвижно, уставившись в текст так, будто надеется, что это ошибка.       Какой идиот вообще решил сбрасывать это над городом?       Будто немецкие корабли уже стоят в портах.       Авелина крепче прижимает смятый обрывок к груди. Губы у неё едва заметно шевелятся, пока взгляд снова и снова цепляется за строчки.       — Это война… — повторяет она уже тише.       Стив рядом нервно проводит ладонью по лицу.       — Они опять за своё… — растерянно бормочет он, глядя то на сестру, то на листовки под ногами.       Баки замечает, что Авелина продолжает перечитывать текст, словно не может остановиться.       — Авелин, не надо, — качает головой Баки, но она будто не слышит.       Тогда он просто выдёргивает бумагу из её рук.       Стив стоит рядом неподвижно, будто весь ушёл в себя. Лицо у него ещё бледнее обычного, а в глазах появляется то, от чего у Баки внутри всё неприятно сжимается: решимость. Тихая, упрямая, опасная готовность броситься в самое пекло, даже если шансов нет. Глупость.       Стив медленно вдыхает полной грудью, хмурит светлые брови и надолго замолкает, застревая в собственных мыслях.       — Даже не начинай, Роджерс. - тяжело вздыхает Баки.       — Господи… Они серьёзно?.. — шепчет Авелина, которая, кажется, их вообще не слышит.       — Похоже на то.       Баки сминает бумагу в ладони, будто хочет раздавить саму мысль о войне.       Люди продолжат убивать друг друга, пока мир снова не захлебнётся кровью. И хуже всего то, что погибают не те, кто начинает войны. Немецкие семьи будут хоронить сыновей, отправленных погибать ради чужих амбиций. Польские семьи будут терять дома, детей, родителей. Города превратятся в руины ещё до того, как люди успеют понять, за что именно их убивают.       Смерти всё равно, кто перед ней.       Солдат.       Женщина.       Ребёнок.       Она забирает всех одинаково.       На чужих землях сапоги немецких солдат будут втаптывать грязь в разбитые дороги, и далеко не каждый из них станет задумываться, чья это кровь. Был ли этот человек виноват, держал ли оружие, пытался ли просто выжить — вскоре это перестанет иметь значение.       Смерть быстро всех уравнивает.       Пройдут годы. Страх выжжет людей изнутри и постепенно превратится во что-то другое. В ярость. В ненависть, которая будет держать на ногах не хуже голода или приказов. Она поведёт людей дальше, даже когда вокруг останутся только дым, грязь и бесконечные ряды тел, лежащих в холодной земле.       И война не закончится вместе с последним выстрелом.       Некоторые возвращаются домой только телом.       Война останется в тех, кто выжил. В их взглядах. В привычке вздрагивать от громких звуков. В криках посреди ночи, от которых невозможно проснуться до конца. Запах гари, свист сирен, вкус железа во рту и липкий животный страх будут возвращаться снова и снова, даже спустя годы.       Некоторые вещи война забирает навсегда.       А некоторые, наоборот, оставляет с человеком до самой смерти.       Авелина бросается к Стиву, крепко обнимая брата за плечи, будто боится, что он исчезнет прямо сейчас. Сердце у неё колотится так сильно, что начинает болеть грудь.       Она никогда не видела войну своими глазами.       Но прекрасно понимает, что это такое.       Это не газетные заголовки и речи политиков.       Это матери, прячущие фронтовые письма в комоды, потому что перечитывать их слишком страшно. Это пустые квартиры. Тихие улицы. Сирены среди ночи. Люди, которые уходят из дома и больше не возвращаются.       И самое страшное в войне то, что однажды к ней привыкают.       Баки не говорит ни слова, глядя на Роджерсов.       Стив тоже ничего не говорит, только смотрит куда-то вдаль с этим своим опасным выражением лица.       — «Лишь бы не наделал глупостей,» - молит Барнс.       Авелина не должна остаться одна.       — Неужели это никогда не кончится?.. — шепчет она, сильнее прижимаясь к брату и поднимая взгляд на застывшего у стены Баки.       Тот молча протягивает ей руку. Разбитые костяшки задевают её целые, но дрожащие пальцы. Почему-то этого хватает. Авелина шумно выдыхает, и Баки вслед за ней тоже.       На мгновение он теряется, глядя в её заблестевшие от слёз глаза. Его челюсть напряжённо сжимается, между бровей ложится знакомая хмурая складка. Баки едва заметно качает головой, ничего не говоря вслух.       Авелина и без слов всё понимает.       Ответ ей не нужен.       Он просто постарается быть рядом столько, сколько сможет.

Баки ещё не знает, что однажды исчезнет на долгие десятилетия.