Адамова Смерть

«Всему когда-нибудь приходит конец. Но люди продолжают надеяться на обратное».

Дата: 1941 год.       Лето в этом году стоит тяжёлое, душное. Грозу обещали ещё утром, но к вечеру тучи ушли на юг, оставив после себя только липкую влажность. На коже выступает пот, и платье противно липнет к лопаткам.       Ночь четвёртого июля расцветает огнями фейерверков в честь Дня независимости. Над городом вспыхивают золотые, красные и синие росчерки, на мгновение озаряя старые крыши домов и лица людей, собравшихся на улицах.       В воздухе стоит запах пороха, дыма от барбекю из соседского двора. Сквозь свист и треск салютов доносятся восхищённые возгласы и звонкий детский смех. Кто-то из ребят даже забрался на самые высокие ветви деревьев, чтобы видеть получше.       На крыльце дома Роджерсов собрались четверо.       Стив стоит, опираясь на перила, в простой рубашке с закатанными рукавами и подтяжках. Авелина в лёгком платье с кружевами обнимает его за плечи. Прохладный ветер касается её щиколоток и шевелит подол юбки.       Авелина улыбается Долорес, которая сидит на ступеньках с бутылкой лимонада в руках. Голубое платье девушки немного помялось, но к вечеру на такие мелочи уже никто не обращает внимания.       А Баки расположился поодаль от них.       Он сидит на шатких перилах, привалившись плечом к старому столбу, который поддерживает навес. На нём бежевая рубашка, расстёгнутая у горла, и старые брюки. Вспышки фейерверков скользят по его лицу, ложатся на линию губ, цепляются за неровность сбитого после турнира носа.       Авелина уже который раз украдкой смотрит в его сторону, но так и не решается подойти.       В полутьме Баки кажется старше, его профиль становится резче, жёстче. И всё же даже когда салюты на несколько секунд затихают и крыльцо погружается в темноту, Авелина безошибочно узнаёт знакомые черты: упрямую линию скул, сжатые губы, усталый взгляд.       Его пальцы медленно перекатывают бутылку пива, плечи поднимаются и опускаются в ритме неровного дыхания. Иногда он коротко встряхивает головой, словно пытается избавиться от навязчивых мыслей.       И главное — он молчит.       Слишком долго и слишком непривычно для того Баки, которого она знает. Он не смеётся и почти не участвует в разговоре, лишь изредка уголки его губ едва заметно дёргаются в подобии улыбки.       В его взгляде есть что-то далёкое, недосягаемое.       Авелина давно поняла: если бы он хотел рассказать о том, что происходит у него внутри, то уже сделал бы это. Но в последнее время она всё чаще ловит себя на мысли, что больше не уверена, готов ли он говорить с ней так же откровенно, как раньше.       Очередная вспышка освещает его лицо, и на мгновение в серых глазах отражается не праздничное небо над Бруклином, а что-то совсем другое. Баки никому не рассказывает об этом, но в последние месяцы всё чаще засыпает под радио, передающее новости из Европы, или с газетой на груди, где крупными буквами печатают сводки с фронта.       Ещё вчера эти парни работали на верфях, играли в бейсбол на соседней улице. А теперь их фотографии печатали рядом с новостями из Европы, в траурных колонках. Некоторые из них ненамного старше его самого.       Иногда поздно ночью, когда дом уже затихает, Баки выходит на задний двор и просто стоит в темноте, прислушиваясь к ветру, будто ждёт чего-то, будто этот ветер способен принести ответы раньше, чем они доберутся до газетных полос. Будто ветер однажды принесёт с собой крики или взрывы, вой сирены. Он знает, что рано или поздно война всё равно доберётся и сюда.       — Половина? Ты очень щедра, — фыркает Стив.       Авелина настолько задумалась, что пропустила начало разговора.       — Ну, если не считать Баки.       Она кивает в сторону Барнса.       — Этот вообще бормочет что-то под нос каждый раз, когда сердится.       — Ты так мила к нам, — криво усмехается Стив.       Долорес смеётся, но Баки даже не смотрит в их сторону. Он лишь коротко усмехается и снова опускает взгляд на бутылку пива, подносит её к губам, однако так и не делает ни глотка.       Над крышами домов с грохотом расцветает очередной фейерверк, серебряные искры осыпаются на тёмное небо, и Долорес вздрагивает так резко, что выплёскивает немного лимонада себе на платье. Авелина невольно смеётся.       — Господи, ещё один такой залп, и я ничего не услышу до самого утра!       Она поднимается и начинает стряхивать с юбки липкие капли.       Авелина мягко улыбается, а затем делает глубокий вдох, смотрит в сторону Баки.       Когда-то ей казалось, что он всегда будет рядом. До первой серьёзной ссоры. До Итана Уолша. До смерти мамы. До того дня, когда рядом с Баки появилась Долорес. Год за годом расстояние между ними растёт почти незаметно, пока однажды она не обнаруживает себя по другую сторону чего-то незнакомого.       Больше нет бесконечных игр во дворе, нет осенних дождей, от которых они прятались под одним зонтом, споря, кому держать ручку. Авелина тянула его к себе, Баки упрямо не уступал, а потом жаловался, что из-за её роста половина его плеча всё равно мокнет под дождём.       Тогда это казалось ужасно важным.       Теперь хочется отдать всё что угодно, чтобы снова поссориться из-за такой ерунды.       Авелине хочется задержать этот момент пальцами, вжаться в него, как в мягкую подушку, но он ускользает, как дым от хлопушек, растекаясь между пальцев. И чем крепче она держится за это ощущение дома, тем яснее вгоняет под кожу занозу, что всё это, возможно, уже начинает заканчиваться, даже если никто вокруг не произносит этого вслух.       Она снова смотрит на Баки.       Он всё так же сидит неподвижно, глядя в небо с выражением, по которому она понимает, что мысленно он находится очень далеко отсюда, и от этого становится тревожно. Потому что когда-то она действительно умела понимать его без слов, а теперь уже не уверена, что понимает вообще.       — Ты голодна? Стив, там остался яблочный пирог?       Голос Долорес прерывает мысли Авелины.       — А? Что? — растерянно переспрашивает младшая Роджерс.       — Пирог хочешь? — уточняет Стив, только что вернувшийся из дома.       — Нет, — бубнит Авелина, опуская плечи. — Я не голодна.       — Ладно, — пожимает плечами Долорес.       Некоторое время Авелина продолжает сидеть рядом с братом, стараясь слушать разговор, но слова проходят мимо, а взгляд снова и снова возвращается к Барнсу. Что-то в нём изменилось. Наконец она отстраняется от брата, неловко обнимает себя руками и направляется к Баки.       Если бы не непрерывный грохот салютов, Авелина услышала бы, как тихо поскрипывают старые доски под её шагами. Подойдя ближе, она останавливается рядом. Некоторое время они просто молчат. Барнс даже не смотрит на неё, всё так же сидит боком, подняв взгляд к чёрному небу, где один за другим вспыхивают огни.       Прохладный ветер касается плеч Авелины, и она невольно съёживается. Тогда Баки наконец начинает говорить. Всё ещё не глядя на неё, не меняя позы, словно обращается не к ней, а к самому себе.       — Малявка, если бы ты могла уехать куда угодно, куда бы отправилась?       Голос его звучал непривычно тихо.       Авелина моргает от неожиданности.       От старого прозвища что-то болезненно падает в груди. Сколько раз она слышала его раньше? Сотни. Тысячи. Когда они были детьми, когда всё казалось проще.       Авелина бросает на него быстрый взгляд.       Что-то в его голосе заставляет её насторожиться.       Раньше он не задавал вопросов, если хотел что-то сказать.       — Наверное… в Англию, — тихо отвечает Авелина. — На западное побережье Шотландии.       Она смущённо опускает взгляд.       — Я бы хотела увидеть море и скалы, — она хмыкает себе под нос. — Старые замки. Просто побывать там однажды…       Над ними снова вспыхивает салют, и яркий свет на мгновение выхватывает лицо Баки из темноты. Когда-то он обязательно рассмеялся бы, сказал бы что-нибудь про дождь, ветер и её вечную нелюбовь к холоду, начал бы спорить, что отпуск нужно проводить где-нибудь под солнцем, а не на краю света. Но теперь он только молчит и смотрит куда-то мимо неё.       — А ты? — спрашивает Авелина, когда пауза затягивается. — Ты бы куда уехал?       На этот раз Баки поворачивается к ней.       Его серые глаза отражают разноцветные вспышки, но он не может скрыть усталости, которая прочно поселилась где-то внутри. Барнс слегка качает головой.       — Никуда.       Ответ звучит почти шёпотом, словно он боится, что кто-то ещё, кроме неё, сможет его услышать.       — Мне нравится здесь.       — В Бруклине?       — Дома.       На несколько секунд между ними повисает тишина, и Авелина отводит взгляд первой. Ей вдруг становится стыдно за свои мечты о далёких берегах и свободе, словно само желание однажды уехать это что-то неправильное, хотя она прекрасно знает, что никогда не бросит тех, кого любит.       Особенно его.       — Баки, — осторожно начинает Авелина снова, чувствуя, как внутри разрастается беспокойство, — скажи честно… что-то случилось?       Где-то за их спинами раздаётся взрыв очередного салюта, а со стороны Стива и Долорес доносится смех. Лёгкий, беззаботный, принадлежащий этому вечеру, в котором нет места тревогам.       Баки долго не отвечает, и Авелина уже решает, что он снова промолчит, но затем он неожиданно спрашивает:       — Чего ты боишься больше всего?       Стив переводит взгляд с сестры на Баки и едва заметно хмурится, пытается понять о чём они говорят.       Вопрос застаёт Авелину врасплох. Такие вещи не спрашивают просто так. Она щурится на него внимательнее, пытаясь уловить хоть какую-то подсказку в выражении его лица. Баки ждёт ответа.       Настоящего.       — Это допрос? — пытается пошутить она, но напряжение в голосе выдаёт её с головой.       Баки не шутит, и улыбка медленно исчезает и с её лица.       — Остаться без тех, кто мне дорог, — неожиданно твёрдо признаётся Авелина.       Баки опускает взгляд, и на мгновение его челюсть напрягается. Он будто хочет что-то сказать, что-то очень важное, но снова молчит, как и всегда в последнее время. Авелина не понимает, почему этот разговор вызывает такое беспокойство, почему сердце вдруг начинает биться чаще.       Наконец Баки снова смотрит на неё.       — Ты ведь не пропадёшь без меня?       Он слегка подаётся вперёд.       Вспышка салюта на мгновение освещает его лицо, подчёркивая усталость под глазами.       Авелина растерянно хмурится.       — О чём ты?       Баки не отводит взгляда, но вскоре опускает голову, проводит ладонью по лицу и снова смотрит на неё. В его глазах не остаётся привычной лёгкости совсем. Только что-то похожее на сожаление, которое он пытается спрятать, но не может.       Авелине вдруг хочется сказать ему, что всё будет хорошо, что плохие вещи могут случится с кем угодно, только не с ними, что через год они будут вспоминать этот вечер и смеяться над собственными страхами. Но ни одно из этих слов она не произносит в слух.       Вместо этого она осторожно касается его ладони. Баки не отдёргивает руку, но и не сжимает её пальцы в ответ.       — Просто пообещай мне одну вещь.       — Что именно? — быстро спрашивает она.       — Если однажды станет совсем худо, если покажется, что ничего уже не исправить, если однажды ты останешься совсем одна… Не вздумай сдаваться.       Авелина уставляется на него ещё более озадачено.       — Баки, о чём ты говоришь?..       — Пообещай мне, — повторяет он. Жёстче. Настойчивее.       Авелина делает шаг ближе, но он уже отворачивается в сторону, будто разговор закончился и ничего важного только что не произошло. Она крепче сжимает его пальцы, медлит всего секунду:       — Я обещаю тебе.       Ветер перебрасывает ей через плечо светлую прядь, она тут же заправляет её обратно. А Баки так тяжело смотреть на неё. Он не знает, что ждёт их впереди, не знает, сколько ещё таких вечеров ему отпущено, но впервые за долгое время чувствует настоящий страх от своих ночных кошмаров.       Поэтому он молчит, смотрит на вспыхивающее небо и молчит, а Авелина стоит рядом, не подозревая, что этот разговор останется с ними гораздо дольше, чем праздничные огни над Бруклином…

***

Дата: 2008 год.       Приглушённо звучат голоса. Иногда между ними возникает короткий металлический звон, после которого снова наступает тишина, нарушаемая лишь ровным писком чего-то непонятного.       Голова ноет так сильно, что сначала Авелина никак не может понять, проснулась ли она на самом деле или всё ещё видит страшный сон. Мысли ворочаются медленно и неохотно. Тело кажется невероятно тяжёлым, и когда она пытается пошевелиться, то почти сразу понимает, что что-то удерживает её руки и ноги.       Ремни впиваются в запястья и лодыжки. Стоит пошевелиться, как грубая ткань начинает царапать кожу. Голова тоже зафиксирована, отчего становится особенно неуютно, потому что под затылком нет привычной мягкости подушки, а только ледяная поверхность.       Она осторожно шевелит пальцами ног, босые ступни касаются чего-то металического. От холода ноют колени. На ней тонкая больничная сорочка, слишком большая и постоянно сползающая с одного плеча, пропуская под ткань сухой воздух.       Ей холодно и хочется есть, эти мысли оказываются первыми по-настоящему ясными с момента пробуждения.       Постепенно из тумана начинают всплывать воспоминания.       Чья-то горячая ладонь, крепко прижатая к лицу, закрывающая рот и нос, не дающая вдохнуть. Авелина помнит, как пыталась вырваться, помнит панику, собственные руки, которыми отталкивала незнакомца, помнит, как быстро заканчиваются силы.       Мама…       Она не знает, сколько времени провела в темноте: минуту, час или гораздо дольше.       Стоит вспомнить ладонь на своём лице, как становится трудно дышать.       Где она?       Почему она здесь?       Она… спит?       Может быть, поэтому всё кажется таким странным?       А вдруг папа… не ищет её?       Вдруг… она виновата?       Потому что не послушалась.       Потому что вышла из комнаты.       Нужно было оставаться под одеялом вместе с зайчиком.       Зайчик…       Она вдруг вспоминает, как крепко прижимала его к себе перед сном.       Кажется, он был у неё в руках ещё тогда.       До того как стало трудно дышать.       Где он?       Её подбородок начинают мелко дрожать, но она думает о том, что папа всегда находит потерянные вещи, наверное, найдёт и зайчика, и её тоже. На мгновение ей кажется, что всё будет хорошо. Но потом взгляд снова падает на ремни.       Свет бьёт прямо в глаза.       Авелина морщится и пытается отвернуться, но голова не двигается.       Она тут же жмурится: всё вокруг расплывается в серые пятна, фигуры выглядят нечёткими. Где-то совсем рядом размеренно пищит прибор. Звук повторяется через одинаковые промежутки времени, словно отсчитывает секунды. Сбоку мигают зелёные огоньки.       — Трое суток, — произносит чей-то мужской голос совсем рядом, спокойный и ровный. — Её показатели стабильны. Для такого возраста всё в пределах нормы.       Авелина прикусывает язык.       Трое суток — это очень долго, слишком долго, дольше, чем выходные, дольше, чем она когда-либо оставалась одна дома. Сколько раз за это время наступало утро и сколько раз папа приходил в её комнату и видел пустую кровать?       Во рту становится сухо.       Почему она здесь?       Что будет дальше?       — Папочка… пожалуйста…       Авелина пытается пошевелить рукой. Боль вспыхивает почти мгновенно, заставляя её вздрогнуть. Кончики пальцев почти ничего не чувствуют — только слабое покалывание. Опустив взгляд насколько позволяет положение головы, она замечает прозрачные трубки, тянущиеся от её изгиба локтя к стоящим рядом приборам.       От трубки в локте тянется неприятный холод.       Авелине хочется выдернуть её.       Она ничего не понимает.       Ни почему оказалась здесь, ни что будет дальше.       Она знает только одно: ей очень страшно.       — Солдат доставил её без осложнений.       Мужской голос, заговоривший следом, звучит иначе. Не так, как обычно говорят врачи, но столь же безэмоционально. И почему-то кажется знакомым.       — На этот раз, — добавляет мужчина после короткой паузы, — посмотрим, как долго она продержится.       После этого они почему-то переходят на другой язык. А может, дело вовсе не в этом. Она слышит отдельные слова, но не успевает понять их. Остальное сливается в невнятный шум. Но услышанного уже достаточно.

Солдат.

Кто он?

      Темнота, чьи-то руки, давление на лицо, невозможность вдохнуть. Сердце начинает колотиться быстрее. Она не знает, о ком именно они говорят, но внутри всё сжимается от страха.       На этот раз.       Что это значит?       Разве такое уже случалось раньше?       Или они говорят о ком-то другом?       Авелина пытается понять, но мысли ускользают, а горячие слёзы сами собой выступают на глазах. Она не может их смахнуть, ведь руки по-прежнему остаются привязанными.       Наверное, она виновата.       Наверное, она сделала что-то плохое.       Иначе почему её привязали?       Почему не отпускают?       Если не доедаешь кашу, потом болит живот.       Если разбрасываешь игрушки, взрослые ругаются.       Если делаешь что-то плохое, обязательно приходит наказание.       Так говорят взрослые.       А что, если она сделала что-то настолько плохое, что её забрали навсегда?       От этой мысли становится трудно дышать, но папа так не поступил бы, никогда, он не оставил бы её здесь специально. Тогда почему его до сих пор нет? Он ведь ищет её, должен искать, обязательно должен, и Авелина цепляется за эту надежду так крепко, словно от неё зависит всё остальное.       Сквозь шум в ушах неожиданно прорывается её собственный голос.       Он слабый, хриплый, почти неузнаваемый.       — Помогите!..       Слова царапают пересохшее горло, каждый звук даётся с трудом.       — Очнулась.       — Вижу.       Несколько секунд ничего не происходит, а затем рядом раздаются медленные, неторопливые шаги, и кто-то подходит ближе. Авелина с трудом поворачивает взгляд: сначала она видит только белое пятно, потом очертания становятся чётче. Перед ней мужчина в белом халате, с тонкими губами и зачёсанными волосами.       — Доброе утро, — с лёгким тоном приветствует её незнакомец.       — Где я?.. — её губы дрожат.       Мужчина наклоняется над ней ближе. От него пахнет антисептиком и чем-то сладким, отчего мутить начинает сильнее. На его лице появляется улыбка, которая, наверное, должна выглядеть доброй, но почему-то от неё Авелине становится очень страшнее.       — Где ты? — ласково переспрашивает мужчина.       По спине от его тона пробегает холодок.       — Ты дома.       Авелина смотрит на него блестящими от слёз глазами, не понимая.       Дома?       — Нет… это не…       Нет, это неправда.       Её дом совсем другой.       Дома пахнет завтраком.       Иногда немного подгоревшим, если папа снова отвлёкся и забыл про плиту.       Дома слышен смех.       Дома ей хорошо!..       — Теперь твой дом здесь, мотылёк, — повторяет незнакомец, склоняя голову в сторону.       Авелина начинает дышать часто-часто, как загнанный зверёк. Грудная клетка ходит ходуном под белой рубашкой.       Нет, нет, нет…

Это не её дом!

      Авелина резко и испугано дёргается, ремни впиваются в кожу, и боль вспыхивает в запястьях и лодыжках. Она невольно всхлипывает.       Хочется домой.       В свою комнату, к своему зайчику, к папе и маме, особенно к папе!       А если он всё-таки найдёт её, что тогда?       Что, если с ней что-то сделали — что-то такое, чего нельзя исправить?       Она испугано бегает глазами по комнате, снова смотрит на трубки, иглы которых проткнули её руки, на ремни, на незнакомое помещение…       А вдруг с ней что-то не так?       А вдруг папа придёт и не узнает её?       Но что, если папа уже искал здесь?       Что, если приходил?       Что, если ему сказали, что её нет?       Авелина набирает воздух в грудь и пытается крикнуть. Получается только слабый всхлип. Сердце колотится так быстро, что начинает болеть в груди.       — Пожалуйста… я хочу домой…       Свет над головой режет глаза.       Авелина моргает, но лучше не становится.       Лампы расплываются в белые пятна, а лицо мужчины будто уходит куда-то дальше.       — Отпустите… — шепчет она голосом настолько тихим, что едва слышит его сама.       Мужчина не отвечает.       Лишь мельком смотрит на неё, затем протягивает руку к металлическому столику рядом с кушеткой. Авелина замечает тонкую иглу, и её сердце снова пропускает удар.       Она пытается отдёрнуть руку, но напрасно, ремни не позволяют.       — Нет… прекратите!..       Мужчина перехватывает её руку чуть выше локтя.       Холодный металл иглы скользит по коже, и через мгновение игла входит в вену. Авелина вздрагивает, когда по руке быстро начинает разливаться неприятный холод, поднимаясь выше.       К плечу, к груди, к голове, по всему телу.       Веки становятся неприятно тяжёлыми, чужие голоса начинают звучать всё потерянее, будто люди уходят прочь по длинному коридору. Она пытается удержаться, но темнота оказывается сильнее.       Последнее, что она успевает сказать перед тем, как снова провалиться в беспамятство, — это тихая детская просьба, которую никто здесь не сможет исполнить:       — Па-ап… — тянет она, но язык уже не слушается. — За-забери… домой… пожа…

***

Дата: 1941 год.       Он больше не может спать.       Тяжесть в груди не отпускает. Ни днём ни ночью.       Мысли ворочаются, раздирают старые раны.       Уже несколько недель Баки пытается держаться. Цепляется за редкие письма, случайные новости, привычные дела. Но телеграмм на его имя всё никак не приходит. А когда долгожданное письмо всё-таки приходит. То оказывается не с тем адресом отправки. И не её именем.       И всё же в строке получателя стояли его инициалы.       Одно его и держит — бокс.       Зал открыт для него почти всегда. Это небольшая привилегия лучшего бойца. Победителя. Чемпиона. Баки приходит сюда затемно и остаётся до тех пор, пока усталость не вытесняет всё остальное, потому что удары помогают лучше любых разговоров.       Глухие хлопки перчаток о тяжёлый мешок постепенно заглушают мысли, руки работают сами собой, тело двигается по памяти, а сознание цепляется лишь за ритм: шаг, удар, поворот корпуса, снова удар.       Пока мышцы горят от напряжения, а дыхание рвётся из лёгких тяжёлыми толчками, внутри становится тихо. Так проще.       Сегодня всё повторяется. Как и вчера, как позавчера и как почти каждый день последних трёх месяцев. В четыре утра Баки открывает дверь пустого зала и оказывается в привычном холоде.       Сначала разминка, затем бинты: ткань туго ложится на запястья, скрывая старые ссадины, потом перчатки. Первый удар, второй, третий. Через полчаса костяшки начинают саднить, через час на бинтах проступают свежие пятна крови, через два плечи наливаются свинцовой тяжестью, но он не останавливается.       Он бьёт до тех пор, пока руки не начинают дрожать от усталости, пока дыхание не превращается в хрип, пока сердце не колотится так сильно, что заглушает всё остальное. Четыре часа подряд он надеется только на одно: что однажды проснётся, что всё происходящее окажется каким-нибудь нелепым кошмаром, что треклятое письмо исчезнет, что беспокойство уйдёт, что всё вернётся на свои места. Но стрелка часов доползает до шести утра, а он по-прежнему здесь.       Боль оказывается единственным, что действительно помогает. Но тренировка на сегодня заканчивается. Нужно возвращаться домой, помочь отцу с крышей, которая снова начала протекать после снегопада, напомнить матери о порванной куртке, отвести младшего брата к мистеру Берди и договориться о первой работе для него.       Жизнь продолжает двигаться вперёд независимо от того, готов Баки к этому или нет.       Когда Барнс входит в раздевалку, холод сразу цепляется за разгорячённую кожу. За окнами ещё стоят предрассветные сумерки, стёкла запотели, и сквозь них едва пробивается жёлтый свет фонарей с улицы.       Где-то далеко слышится шум, по заснеженной улице проезжает одинокая машина. А из душевой доносится лишь размеренное капанье воды из старого крана: кап, кап, кап. Каждый звук разносится по пустому помещению и возвращается эхом.       После душа кожа горит от перепада температуры, капли воды медленно скатываются по плечам и груди, исчезая под полотенцем, обёрнутым вокруг бёдер. Баки проводит ладонью по мокрым волосам, пытаясь убрать их со лба, но чёлка тут же падает обратно.       В воздухе ещё держится слабый пар, однако холодная раздевалка быстро поглощает остатки тепла. Он начинает одеваться: брюки, ремень, майка. Руки делают, что надо, без мысли.       Майка неприятно липнет к влажной коже, заставляя невольно поёжиться, но он даже не пытается её поправить. Мысли уже снова возвращаются туда, куда возвращаются всегда, к письму и ощущению надвигающейся катастрофы, которое последние дни не даёт ему покоя.       Будто что-то должно случиться.       Он не хочет признавать этого, но прекрасно понимает причину. Рассказать об этом кому-то ещё он не может. Только Стиву. А Авелина… Авелина ничего не знает. Пусть так и будет. Баки так и не решился написать ей.       Она далеко, у неё своя жизнь, учёба, друзья, новые заботы, и ему не хочется тревожить её своими плохими новостями. Когда она вернётся домой перед Рождеством, тогда, возможно, тогда он найдёт слова.       Но не сейчас.       Именно в этот момент в тишине раздаётся щелчок дверной ручки. Негромкий, но достаточно резкий, чтобы всё тело мгновенно напряглось. Пальцы сами собой сжимаются, спина выпрямляется, Баки резко поворачивает голову, уже готовый высказать всё, что он думает о незваном посетителе в шесть утра, но слова так и не слетают с языка, потому что на пороге стоит Авелина.       Она застывает в дверном проёме, словно сама до конца не верит, что действительно добралась сюда. Длинное шерстяное пальто скрывает её фигуру почти полностью, но от его взгляда всё равно не ускользает, насколько Авелина продрогла.       На несколько секунд Баки просто перестаёт понимать происходящее.       Авелина не должна быть здесь, не сейчас, не в шесть часов утра, не в раздевалке боксёрского зала. Слишком много ночей подряд он представляет себе её возвращение, слишком часто ловит себя на мыслях о том, как она войдёт в комнату, как поднимет голову, как посмотрит на него, и потому сейчас реальность кажется подозрительно похожей на очередную бессонную фантазию.       Взгляд невольно скользит ниже.       На ней юбка, совершенно не подходящая для декабрьского холода: колени покраснели от мороза, влажные чулки потемнели от растаявшего снега, а подол ткани прилип к ногам. Светлые волосы растрёпаны ветром, между спутанных прядей ещё поблёскивают нерастаявшие снежинки.       Она выглядит так, словно проделала долгий путь без отдыха, словно прибежала сюда сразу после сна и даже не подумала сначала нормально одется. Но как же так… Получается она приехала сюда ещё вчера вечером? Неужели ему никто не сказал об этом…       Грудь болезненно сжимается. Он даже не заметил, как сильно успел соскучиться по ней, по её голосу, по привычке искать её взгляд в толпе, по этому странному чувству спокойствия, которое появляется рядом с ней вопреки всему.       В её глазах всё ещё есть то тепло, которое он так старательно запрещал себе вспоминать, и именно поэтому становится страшно. Слишком долго Баки убеждает себя, что может переждать это чувство, что расстояние всё исправит, что время расставит всё по местам, что однажды он проснётся и обнаружит, что больше не думает о ней так часто. Но ничего из это нет.       Авелина продолжает стоять перед ним, и почему-то молчит.       Слишком долго.       Тишина постепенно становится невыносимой.       Затем она делает шаг, а за ним второй. Мокрые подошвы её ботинок оставляют тёмные следы на полу, и Баки ощущает, как всё тело напрягается. Ладони сами собой дёргаются, словно хотят схватить её раньше, чем она успеет исчезнуть.       Ему хочется подойти первым, притянуть её к себе, убедиться, что это не очередной обман уставшего сознания. Хочется вдохнуть запах её волос, почувствовать её тепло, услышать что угодно, лишь бы нарушить это молчание.       Он скучал, и как же сильно он скучал.       Пусть она скажет, что тоже думала о нём.       Пусть всё окажется чем-нибудь простым и понятным — ошибкой в расписании, неожиданными каникулами, спонтанным решением приехать домой раньше срока, сюрпризом для него. Пусть причина её появления окажется связана с ним хотя бы немного.       Но вместо тысячи слов его настигает пощёчина.       Звук удара сухо разрезает тишину раздевалки. Голова Барнса резко дёргается в сторону, щёку мгновенно обжигает жаром, и на несколько секунд он будто перестаёт слышать всё остальное, только шум крови в ушах и тяжёлое дыхание Авелины. Когда Баки снова поднимает взгляд, от того тепла, которое он только что видел в её глазах, не осталось ничего.       Только гнев.       Вот чёрт.       — Господи, Баки, как ты мог ему это позволить?! — голос Авелины срывается сразу.       Она качает головой, тяжело дыша, и Баки впервые замечает, насколько уставшей она выглядит: под глазами залегли тени, щёки побледнели от бессонной дороги, а затем, вероятно, плохого сна, в её взгляде плещется что-то гораздо страшнее злости.       Страх.       — Его же там убьют, Баки!       Она едва ли не кричит.       — Ты понимаешь это?! Он же… Господи… Он же не выдержит этого, Баки!       Барнс открывает рот чтобы что-то сказать, но первые секунды он вообще не понимает, о чём идёт речь. Мысли ещё не успели догнать происходящее. После нескольких месяцев ожидания он представлял эту встречу сотнями разных способов, но ни в одном из них Авелина не смотрела на него так — словно на чужого.       Она делает шаг назад, будто пытается взять себя в руки, но уже в следующую секунду снова идёт вперёд. Плечи напряжены, пальцы сжаты в кулаки так сильно, что белеют костяшки.       — Скажи, что Стив солгал!       Она делает шаг вперёд.       — Скажи, что ты не знал! Скажи, что ты не помогал ему!       И только тогда всё становится на свои места. У Баки всё обрывается вниз. Откуда она знает? Хотя какая теперь разница. Он опускает взгляд, но не потому что ищет ответ, потому что его нет. Тишина затягивается всего на несколько секунд, но этого оказывается достаточно.       Авелина коротко выдыхает, будто её ударили, и лицо её стремительно бледнеет. Она до последнего надеялась, что ошиблась, до последнего ждала, что он начнёт оправдываться, но он молчит и этим признаётся во всём.       Баки хмурится.       Старая корка на его разбитых костяшках лопается, когда кулаки сжимаются сами собой. Он не может заставить себя посмотреть ей в глаза. Не сейчас, не после того, что там увидел.       — Мне жаль, — его извинение звучит хрипло и чуждо.       Авелина смотрит на него несколько долгих секунд, а затем её губы дёргаются в короткой усмешке, настолько неверящей и горькой, что от неё становится не по себе.       — Жаль? — тихо переспрашивает она. — Тебе жаль?       Следующий шаг она делает резко, и ладони её с силой ударяют его в грудь, потом ещё раз и ещё, но Баки почти не ощущает этих ударов. Он стоит неподвижно, позволяя ей выплеснуть всё, что накопилось.       — Баки, нет!.. — её голос дрожит. — Нет, скажи, что ты не знал!.. Скажи, что не знал, что он собирается туда идти! Не смей так поступать со мной!       Авелина сводит брови, отворачивается на мгновение, будто пытается справиться с дыханием, но получается плохо. Каждый вдох даётся ей с трудом, каждый выдох звучит так, словно внутри что-то рвётся.       — Мне правда жаль, — повторяет Баки и почти ненавидит себя за то, насколько беспомощно это звучит, потому что никакие слова уже ничего не исправят.       Авелина смотрит на него так, будто впервые в жизни не узнаёт человека перед собой.       — Жаль? — повторяет она. — Ты понимаешь вообще, что сделал?! — она снова ударяет его в грудь открытой ладонью, не сильно, скорее от бессилия. — Он же не выживет там! Господи, Баки…       Авелина замолкает на секунду, прижимая ладонь к губам.       — Он же не сможет…       От этого Баки становится хуже, чем от любых обвинений, потому что он тоже знает — каждый день, каждую ночь, с того самого момента, как увидел имя Стива в списках добровольцев. Эта мысль грызёт его уже несколько недель, он просто старается не смотреть ей в лицо.       — Он не слабый, Авелин, — слова даются с трудом. — Стив самый сильный из тех, кого я знаю. Не телом, но духом. И он хочет быть…       Авелина смотрит на него так, словно не верит собственным ушам.       — Настоящим мужчиной?! — перебивает она яростным тоном, и её голос режет воздух, как лезвие. — Ты так это называешь? Отправиться на смерть — это быть настоящим мужчиной?! Ты правда думаешь, что он там хоть день продержится? Даже если дело не дойдёт до фронта, его загубят ещё в лагере! Ты понимаешь это?! Осознаёшь, что наделал?! Зачем ты дал ему надежду?!       — Это был его выбор. Думаешь, я мог его удержать?       — Ты позволил ему поверить, что это хорошая идея! — она почти смеётся, коротко и нервно.       Баки закрывает глаза всего на секунду, потому что именно это он повторяет себе последние недели снова и снова: что должен был остановить, что должен был попытаться, что должен был быть умнее, настойчивее, жёстче. Но тогда он видел перед собой Стива — упрямого, злого, решившего всё ещё до начала разговора, и где-то глубоко внутри понимал: если не поможет он, Стив найдёт кого-то другого.       — Я не смог его остановить. — отрезает Баки.       — Но ты должен был попытаться! — на этот раз крик разносится по всей раздевалке, отражается от стен и возвращается эхом.       — Я пытался.       — Недостаточно.       — Господи, Авелин, я пытался! Но ты знаешь его не хуже меня. Если Стив что-то вбил себе в голову, его уже ничем не свернёшь!       Авелина стоит напротив него, тяжело дыша. В её глазах уже почти нет гнева, но есть что-то другое…       — Ты должен был защищать его, Баки.       Барнс невольно отводит взгляд.       Если бы она только знала, сколько ночей он сам повторяет себе то же самое.       — Я сделал всё что смог.       Баки поднимает голову, поднимает взгляд и встречается с её глазами. Лучше бы не поднимал, потому что злость ещё можно пережить, ненависть — тоже, но видеть это разочарование в её взгляде почти невозможно.       Внутри всё болезненно сжимается, и на мгновение ему хочется оправдаться. Рассказать, сколько раз он пытался отговорить Стива, напомнить обо всех драках, всех спорах, обо всех разговорах, которые заканчивались одинаково.       Ему хочется сказать, что он устал бороться с лучшим другом, которы сам принял решение раньше, чем услышал первый довод. Но всё это звучит жалко, потому что Авелина права: он должен был попытаться ещё раз, и ещё, и ещё…       — Мне правда жаль, Авелин.       Она закрывает глаза всего на секунду.       — Это же Стив… как ты так можешь? — её усмешка выходит резкой и горькой. — Ты же знаешь, я без него не смогу. Ты же…       Ответа у него нет.       Баки не оправдывается и не спорит. Вместо этого он делает шаг назад, и она сразу идёт следом, словно не замечает этого сама.       — Ты предал его, — шипит Авелина сквозь зубы.       — Я его не предавал, — жёстко отрицает Барнс.       — Значит… ты предал меня.       — Авелин, я уверен что он не пройдёт медкомиссию.       Челюсть Баки напрягается так сильно, что под кожей вздуваются желваки.       — Когда мы с ним будем в центре призыва, я позабочусь о том, чтобы он не соврал о…       — Постой, что?.. — резеко перебиывает Авелина с замешательством в глазах.       Баки замолкает, снова встречается с ней взглядом. Что-то едва уловимо меняется в выражении его лица, какая-то тонкая деталь проходит по невозмутимости, которую он так старательно поддерживал.       — Ты что…       У Авелины внутри всё резко сжимается. Ладони холодеют. Горло перехватывает так, что она не может ни выдохнуть, ни сказать ни слова. Она качает головой, словно не может в это поверить.       — Нет, Баки!..       Он хмурится сильнее.       В груди появляется нехорошее чувство.       Перед ним стоит Авелина, такая знакомая и одновременно совершенно чужая в своём отчаянии: глаза блестят от слёз, голос дрожит от сдерживаемых эмоций, а внутри у него растёт тяжёлое понимание того, что бы он сейчас ни сделал, возненавидеть его она уже не сможет.       В конце концов больно будет им обоим.       — Нет! Не говори мне, что и ты тоже!..       Барнс слегка приподнимает брови и отводит глаза в сторону.       Этого оказывается достаточно.       — «Не бросай меня», — повисает в воздухе непроизнесённое.       Нет.       Нет, это неправда.       Так не должно быть.       Баки понимает, что должен заговорить, найти нужные слова, остановить тот страх, который всё сильнее разрастается в глазах Авелины, но он только стоит напротив неё, усталый, виноватый, не в силах сказать ни одного правильного слова.       — Мне пришла повестка, — наконец произносит он так буднично, будто сообщает о чём-то совершенно обычном. Будто они готовились к этому. Будто это не пугает их обоих до чёртиков. — Через две недели меня отправляют на базовую подготовку. А потом…       Авелина резко дёргает головой, будто пытается стряхнуть с себя то, что только что услышала. Она смотрит на Баки не моргая. Её плечи медленно опускаются, и руки безвольно повисают вдоль тела. Она всё ещё стоит напротив, но он видит, как мысленно она уже куда-то проваливается, всё дальше от этой комнаты, от него.       — Как…       Ей приходится начинать заново.       — На сколько?       Баки непонимающе моргает, ещё не успев переключиться с того, что сказал минуту назад.       — Что?..       Авелина судорожно мотает головой.       — На сколько ты уезжаешь?       Её голос звучит тихо, но в наступившей тишине кажется оглушительным. Она делает вдох, словно воздуха вдруг стало недостаточно, и выдавливает из себя следующее, ещё более страшное:       — И как скоро тебя отправят на… войну?       Последнее слово даётся ей особенно тяжело, и пальцы сами собой сжимаются в кулаки.       — Полагаю, сначала полгода подготовки, — качнув головой отвечает Барнс. — Потом пехотное обучение… а дальше…       Он не заканчивает, потому что дальше начинается то, о чём не хочется говорить вслух.       — Ты…       Авелина замолкает, и его имя так и остаётся невысказанным, застревает где-то между губами и тем страхом, который не позволяет ей дышать.       — Когда ты собирался рассказать мне?       Барнс опускает голову.       Баки вдруг вспоминает другой день: дождь, кладбище, свежую землю на могиле её матери. Тогда она выглядела почти так же: такой же потерянной, такой же разбитой, и он бы многое отдал, чтобы никогда больше не видеть её такой. Но сейчас именно он стал причиной этого взгляда, и от осознания внутри разливается что-то невыносимое.       Тишина между ними натягивается всё сильнее.       Баки молчит, потому что потом будет война, потом будут месяцы ожидания, потом будут тысячи миль между ними, письма, которые могут не дойти, телеграммы, которых будут бояться все семьи, и смерть, которая всегда находится где-то рядом, даже когда о ней не говорят.       — Ты бросаешь меня? — её голос звучит так тихо, что он едва различает слова, но всё-таки слышит каждое.       Авелина не обвиняет его и не пытается сделать виноватым, в её голосе нет злости. Баки делает шаг вперёд прежде, чем успевает подумать, громко отрицает:       — Нет!..       Он качает головой.       — Нет, Авелина. Я бы никогда… я бы ни за что тебя не бросил! Ты ведь знаешь это!       Он подходит ближе, медлит, прежде чем ладонью коснуться её лица. Щёки Авелины холодные, наверное, от снега, и кончики его пальцев ощущают лёгкую дрожь. Она не отстраняется, наоборот, будто сама того не замечая, подаётся вперёд, и между ними остаётся совсем немного пространства. Но достаточно, чтобы чувствовать чужое дыхание, достаточно, чтобы перестать замечать всё остальное вокруг.       Её глаза ищут его взгляд, словно она пытается найти там ответ, который не сможет соврать, и Баки смотрит на неё по-настоящему честно.       — Ты ведь знаешь, — его голос звучит совсем хрипло, почти как выдох, — я не Стив.       Он усмехается без всякой радости.       — Твой брат всегда знал, ради чего готов идти вперёд. А я… я никогда не мечтал о подвигах.       Баки хмыкает, опускает руки.       — Я не хочу туда... на войну.       Он качает головой.       — Я не хочу погибать где-то там. Не хочу убивать людей. Не хочу просыпаться каждое утро и думать, переживу ли следующий день, Авелина, я…       Выдох.       — Я не герой. Никогда им не был.       Баки делает короткий вдох.       — Я просто хочу жить...       Баки действительно хочет сказать гораздо больше: признаться, что боится не только войны, не только смерти и не только того, что может не вернуться домой. Он боится потерять её. Но теперь, когда всё это наваливается разом, слишком поздно, слишком не вовремя…       Авелина смотрит на него не моргая.       — Но я… не могу отказаться, — произносит он виноватым тоном, хотя вины его в этмо нет. — Но, Авелина, я клянусь…       — Не надо, — она перебивает его раньше, чем он успевает закончить. Её пальцы нервно касаются его на лодони на щеке. — Не обещай мне ничего...       Баки замолкает, не в силах возразить.       — Ты не знаешь, что будет дальше. Никто этого не знает, — она делает короткий вдох, её голос заметно дрожит. — Поэтому не нужно говорить то, чего ты не можешь мне гарантировать.       Баки хочется возразить, сказать, что он обязательно вернётся, что всё будет хорошо, что они ещё будут смеяться над этим разговором, но ложь ощущается слишком отчётливо. Поэтому сейчас он просто смотрит на Авелину и пытается запомнить черты её лица, каждый её вдох, каждую секунду рядом, будто заранее понимает, что этих секунд осталось слишком мало.       Авелина опускает взгляд. Ресницы дрожат. Она пытается удержаться, пытается не плакать, но с каждой секундой это даётся всё труднее. Когда она тихо всхлипывает, внутри Барнса что-то ломается окончательно.       Он больше не может стоять напротив и делать вид, что между ними ничего не происходит. Не может позволить ей уйти с этой болью. Не может снова промолчать. Поэтому вместо сотен слов, которые он хотел ей сказать, Баки делает единственное, на что ему хватает смелости.       Он наклоняется вперёд и целует её.       В первое мгновение Авелина замирает, будто не верит в происходящее. Баки чувствует холод её губ и собственное сбившееся дыхание, чувствует, как дрожат его пальцы в её волосах.       Поцелуй получается неровным, отчаянным, болезненным, таким, каким и не мог быть никакой другой после всего этого молчания. Он притягивает её ближе, словно пытается удержать, словно боится, что через секунду Авелина исчезнет.       Она снова вздрагивает, её ладони поднимаются к его плечам, пальцы цепляются за ткань рубашки, неуверенно, растерянно, а затем крепче. Она отвечает на поцелуй, и от этого внутри всё стягивает, потому что теперь нет никаких сомнений, никаких оправданий, никаких способов сделать вид, будто всё это лишь его фантазия.       Баки тянет её ближе, пытаясь запомнить всё сразу. Словно память сможет сохранить то, что вскоре отнимет время. Авелина и сама прижимается ближе, на мгновение забывая о повестке, о войне, о страхе, о будущем, — остаётся только это короткое мгновение, только чувство, которое слишком долго ждало своего часа.       Любовь.       Но счастье длится недолго, потому что вместе с поцелуем приходит другая мысль — жестокая, неумолимая. Баки уезжает. Очень скоро. Именно сейчас. Именно тогда, когда признание уже ничего не способно исправить.       Авелина понимает это почти одновременно с ним: её пальцы медленно ослабевают, тело напрягается, и через секунду она резко отстраняется.       Пощёчина.       Хлёсткий удар, и голова Баки дёргается в сторону. На несколько секунд он просто застывает, пытаясь понять, что произошло, щека снова начинает гореть почти сразу, но эта боль меркнет перед той, что появляется, когда он снова смотрит на Авелину.       — Не смей так поступать со мной!       Она толкает его в грудь. Не сильно, скорее пытаясь заставить его отойти, создать между ними хоть какое-то расстояние. Его тело невольно качается назад от усталости.       Её грудь тяжело поднимается и опускается, дыхание сбито, щёки пылают, в глазах стоят слёзы, а в них смотреть почти невозможно. Авелина делает шаг назад, затем ещё один, будто пытается сбежать не от него, а от самой себя, от собственных чувств, от того, что только что произошло.       — Не поступай так со мной, Баки… — умоляет она шёпотом.       Он открывает рот, делаешь шаг вперёд, хочет что-то сказать, объяснить, исправить, но она не даёт ему возможности.       — Ты решил поцеловать меня сейчас? — в её голосе появляется глухая, уставшая горечь. — Именно сейчас, когда всё уже решено?       Баки растерянно хмурится.       — Авелина…       — Когда я уже теряю тебя? — она качает головой, и по щекам наконец скатываются слёзы. — Это что? Прощание?       Авелина прижимает ладонь к груди.       — Ты делаешь это только потому, что уходишь?       Она смотрит на него так, словно забыла, как дышать.       А Баки не знает что сказать.       Ведь она права: он действительно уезжает, очень скоро, и именно поэтому поцелуй случился сейчас — потому что времени больше не осталось.       — Ты думаешь, это ничего не значит? — вопрос Баки звучит тихо.       Авелина горько усмехается.       — А что это должно значить? — она смотрит ему прямо в глаза.       — Авелин, послушай, это всё…       — Нет.       Она перебивает его.       — Ты просто не хочешь быть один перед тем, как исчезнешь.       Баки резко сводит брови.       — Это неправда!       — Правда, — она вытирает слёзы тыльной стороной ладони. — Потому что иначе ты бы сделал это раньше. Не сейчас. Не тогда, когда у нас почти не осталось времени!       — Ты злишься на меня за то, чего я не могу изменить!       — А ты думаешь, это что-то меняет? — Авелина делает шаг вперёд, указывает пальцем ему в грудь. — Ты думаешь, если поцелуешь меня, станет легче? — она качает головой. — Почему ты снова всё рушишь, Баки?..       Она вдруг наклоняет подбородок, словно догадалась.       — Или ты вспомнил обо мне только потому, что уезжаешь?       В комнате становится тихо. Настолько тихо, что слышно жужжание лампы над головой. Баки несколько долгих секунд смотрит на неё, а затем недоверчиво качает головой.       — Если бы не эта повестка, ты бы и дальше молчал?       — Нет! Конечно нет!       — Тогда почему только сейчас? — она опускает глаза.       — Авелина, ты всегда была и будешь нужна мне!       — Всегда?       — Я думаю о тебе каждый день.       Авелина вздрагивает, словно именно этих слов боялась больше всего, и на мгновение ей кажется, что сердце просто перестаёт биться. Эти слова она мечтала услышать слишком долго, слишком много раз представляла этот разговор, слишком часто надеялась.       — Тогда почему ты молчал так долго?..       Баки застывает, а она делает шаг вперёд.       — Почему каждый раз отталкивал меня? Почему говорил, что ничего не получится? Говорил «забудь», а сам… — голос ломается. — Ты просто трусил, Баки. А теперь поздно.       — Авелина, всё было не так…       — Правда?       Баки проводит ладонью по лицу, и усталость наваливается на него с новой силой.       — Было неподходящее время.       — Для кого? — вопрос заставляет его замолчать. — Для меня? Или для тебя?       Он открывает рот и снова не находит что сказать.       — Видишь? — Авелина слабо усмехается. — Даже сейчас ты не можешь объяснить, — она делает шаг назад, медленно, будто начинает сдаваться. — Теперь слишком поздно, Баки.       — Не говори так.       — А как мне говорить?       Авелина поджимает губы.       — Ты подумал хоть раз, что будет со мной?       Баки молчит.       — Что будет, если ты не вернёшься? Что мне делать тогда?       Его пальцы медленно сжимаются в кулаки.       — Я… Может, меня вообще не отправят за океан.       Он переводит взгляд к её лицу.       — Может, всё закончится раньше.       — Ты в это веришь?       Если он не вернётся, ей действительно придётся жить дальше без него.       А он не знает, как просить её об этом.       — Мне жаль.       Авелина хмыкает.       — Нет, — она качает головой. — Тебе не жаль.       — Постой, давай поговорим!..       — Нет, Баки! Ты просто боишься остаться один.       — Нет же!..       — Поэтому помогал Стиву. Поэтому молчал столько лет! Поэтому решил поцеловать меня именно сейчас, — Авелина замолкает, и слёзы всё-таки срываются по её щекам. — Лучше бы ты не делал этого!

— «Потому что теперь забыть тебя будет невозможно».

      Баки делает шаг, инстинктивно, не думая, но Авелина тут же отступает, и он останавливается. Несколько секунд они молча смотрят друг на друга, будто оба ждут, будто ещё есть шанс что-то исправить.       Наконец Авелина отворачивается. На мгновение Баки кажется, что она сейчас остановится, обернётся, даст ему ещё один шанс, но этого не происходит. Авелина выходит за дверь, не оглядываясь, не говоря больше ни слова.       И только тогда Баки остаётся один.       По-настоящему.       Он не двигается. Несколько секунд просто смотрит на закрытую дверь, будто всё ещё ждёт, что ручка повернётся и Авелина вернётся обратно, скажет что-нибудь, что угодно, но за дверью давно стихли шаги, осталась только тишина.       Тогда приходит понимание: она действительно ушла.       Баки медленно выдыхает и прикрывает глаза.       — «Я люблю тебя!» — эти слова так и остаются невысказанными, и теперь от них уже нет никакой пользы.       Старая лампа над шкафчиками негромко потрескивает, заполняя тишину едва различимым звуком, за окнами начинает светать, но серое зимнее утро не приносит облегчения. Сквозь замёрзшие стёкла льётся тусклый свет, делая помещение ещё более пустым и холодным.       Баки отступает на несколько шагов и прислоняется спиной к стене. Щека всё ещё горит после пощёчины, он касается её пальцами, будто только сейчас вспомнил об этом. Подойдя к шкафчику, он берётся за металлическую дверцу, пальцы невольно сжимаются сильнее, чем нужно, острый край впивается в ладонь, и тонкая полоска боли на мгновение приводит его в чувство.       Она ответила взаимностью — легче не стало.       Только хуже.       Теперь он знает наверняка: знает, что не ошибался, знает, что она чувствовала то же самое, и именно поэтому её уход ощущается так, будто из него вырвали что-то живое.       Баки резко захлопывает дверцу шкафчика.       Пора уходить.       Он срывает с крючка куртку, быстро натягивает её на плечи, а через несколько минут холодный ветер уже бьёт ему в лицо, заставляя прищуриться. Где-то вдалеке слышится звон трамвая, на улицах становится больше людей, Нью-Йорк просыпается, начиная очередной обычный день.       Возле газетного киоска висит плакат о наборе добровольцев. Молодой солдат на нём улыбается так широко, будто война обещает что-то хорошее. Баки проходит мимо, даже не взглянув второй раз.       Снег хрустит под подошвами его ботинок, дыхание растворяется белым паром в морозном воздухе, и как бы он ни пытался думать о другом, память снова возвращает его к тому короткому мгновению: к её губам, к её рукам на его плечах, к тому, как она ответила ему без колебаний, будто ждала этого не меньше, чем он сам.       Впервые за долгое время он позволил себе представить будущее — будущее, в котором рядом есть Авелина, — и теперь ему предстоит уйти именно тогда, когда эта мечта наконец перестала быть несбыточной…