Адамова Смерть

«Незнание того, что такое любовь, излечимо лишь её утратой».

Дата: 1941 год.       Вишнёвое дерево стоит посреди поля, старое и растрёпанное, всё в белом цвету. Его лепестки осыпаются на траву так густо, будто кто-то без остановки трясет ветки над их головами.       Баки не помнит, как они сюда пришли, и это не кажется странным, потому что в жаркие дни, когда солнце выбеливает небо до молочной белизны, а воздух становится густым и тягучим, как сироп, всё остальное просто не важно.       Авелина бежит впереди, её светлое платье хлопает по бёдрам, босые пятки мелькают в высокой траве, и каждый раз, когда она оглядывается через плечо, чтобы проверить, не отстал ли он, солнце падает прямо в её глаза, заставляя их щуриться в три морщинки.       Баки, глядя на это, думает, что мог бы смотреть на неё вечность.       — Почему ты такой медленный? — кричит она, остановившись у дерева.       Голос у нее насмешливый, но мягкий.       Она дразнит только потому, что хочет, чтобы он её догнал.       Авелина прислоняется спиной к шершавой коре, закидывает голову вверх, и белые лепестки сыплются ей на лицо, застревая в волосах, на ресницах, на губах, чуть приоткрытых от быстрого дыхания.       Баки подходит к ней широким шагом, переступая высокую траву, останавливается в шаге от нее, и вдруг понимает, что не знает, куда деть руки. Он засовывает их в карманы брюк, потому что иначе она может заметить, как он сжимает кулаки.       Авелина опускает голову и смотрит на него прямо.       — Ну и чего ты встал, — спрашивает она тихо.       И тянет его за руку вниз, в траву.       Они падают рядом, плечо к плечу, и мягкая земля прогибается под их весом. Жесткие стебли щекочут шею Барнса, лезут за воротник рубашки.       Здесь пахнет серединой лета: нагретой за день землей, сладковатой гнильцой палых лепестков, и еще чем-то едва уловимым, острым, чего он не может назвать, но что заставляет ноздри раздуваться, а сердце биться быстрее.       Авелина лежит рядом.       Её плечо то и дело касается его плеча, её бедро — его бедра, и сквозь тонкую ткань он чувствует тепло её тела, которое жарче, чем солнце в небе. Авелина поворачивает голову к нему. Прядь светлых волос падает на её лицо, цепляясь за уголок губ.       — Смотри, — шепчет она и поднимает руку к небу, раздвинув пальцы веером.       Между ними плывёт облако, белое и рыхлое, похожее на корабль с раздутыми парусами. Баки смотрит в небо, но видит только её ладонь, длинные пальцы, слегка исцарапанные из-за её вечных книг и бесконечного перелистывания страниц.       — Ты куда смотришь? — вдруг спрашивает она с лёгкой насмешкой.       — На тебя, — отвечает Баки, не подумав.       И тут же жалеет об этом, потому что небо, которое смотрит на них сверху, — свидетель.       Авелина не отводит взгляд своих голубых глаз от его лица. Вместо этого она перекатывается на бок и приподнимается на локте, оказываясь чуть выше него, так что её лицо оказывается совсем близко к его лицу, а волосы рассыпаются водопадом по её плечам. Они пахнут ромашкой и теплом.       Баки перестает дышать, потому что в такой близости есть что-то невыносимое. Что-то, что сжимает горло и делает его беспомощным, как в тот раз, когда он впервые увидел её улыбку, обращенную только к нему.       А что во мне такого? — спрашивает Авелина, щурясь от солнца.       Баки медленно садится, прислонившись спиной к шершавому стволу вишни. Кора впивается сквозь тонкую хлопковую рубашку, оставляя на коже красные полоски, но он не обращает на это внимания, потому что Авелина следует за ним, перекидывая ногу через его бедра так легко и естественно, будто делает это каждый день.       Теперь она сидит на нём верхом, упираясь коленями в траву по бокам от его таза, и юбка её платья задирается, открывая бледную кожу выше коленей, там, где она не успела загореть. Баки вцепляется пальцами в траву по бокам, чтобы не коснуться ее, но трава скользкая, податливая.       Авелина смотрит на него сверху вниз, и выражение её лица меняется. Исчезает насмешка, остается только что-то серьезное, почти испуганное, словно она только сейчас поняла, что прыгнула в воду так глубоко.       — Баки, — зовёт она его по имени.       Авелина опускает ладонь ему на грудь, туда, где рубашка расстегнулась на две пуговицы. Её пальцы прохладные, несмотря на жару, касаются его кожи. Баки вздрагивает. Она чувствует это и наклоняется ниже, так близко, что он видит каждую ресницу, каждую веснушку на её носу, маленькую родинку у левого виска, о существовании которой он, кажется, знал всегда.       — Ты боишься, — утверждает она, не спрашивая.       — Да, — выдыхает Баки, потому что соврать ей в эту секунду невозможно.       — А я нет, — заявляет Авелина.       И целует его.       Поцелуй выходит неуклюжим, потому что она наклоняется слишком быстро, и их носы сталкиваются, и она чуть не тычется губами ему в щеку, но Баки ловит ее, придерживая за подбородок большим пальцем, и поворачивает ее лицо так, как нужно.       И тогда всё становится на свои места.       Ее губы мягкие и чуть солоноватые на вкус, и пахнут они тем же сладковатым запахом, которым пахнет все поле, но когда он проводит языком по нижней губе, чувствует еще что-то неуловимое, что принадлежит только ей — может быть, остатки её любимого сладкого чая, который она пила на кухне, наблюдая, как Стив возится с плитой, может быть, что-то другое, что не имеет названия.       Баки притягивает ее ближе, и его ладонь скользит ей на поясницу, вдоль позвонков, которые легко прощупываются под кожей, мягкую впадинку в основании позвоночника.       Авелина выдыхает ему прямо в рот, и этот выдох теплый и влажный.       У Баки внутри что-то обрывается.       Она обвивает руками его шею, пальцы запутываются в его волосах на затылке, и это одновременно нежно и требовательно, как будто она боится, что он исчезнет, если не будет держать его достаточно крепко.       Баки понимает это чувство, потому что сам боится того же.       Его вторая рука, та, что до этого сжимала траву, поднимается сама собой, скользя по ее бедру вверх, под подол платья. Кожа там горячая и гладкая, чуть влажная от жары, и когда его пальцы касаются внутренней стороны её бедра, там, где кожа особенно нежная, Авелина вздрагивает всем телом и прикусывает его нижнюю губу, не больно, а так, чтобы он запомнил.       Баки проводит пальцами выше, туда, где ткань чулка встречается с кожей, и ощущает подушечками тонкую резинку подвязки, маленькую пуговку, которую можно расстегнуть одним движением.       Он не расстегивает, просто обводит ее контур, запоминая.       — Не останавливайся, — шепчет она куда-то в уголок его губ. Голос у нее низкий, почти хриплый, совсем не похожий на тот звонкий смех, которым она заливается на кухне, когда Стив роняет тарелки.       Баки не останавливается.       Его ладонь ложится на ее бедро целиком, пальцы вжимаются в мягкую кожу, её мышцы напрягаются от его прикосновения. Авелина подается вперед, прижимаясь к нему всем телом.       Он чувствует быстрое, сбивчивое биение ее сердца через ткань своей рубашки, чувствует, как её дыхание учащается, как она кусает губу, сдерживая какой-то звук, который так и просится наружу.       Баки вдруг отстраняется, сам не зная зачем, просто чтобы посмотреть на нее, чтобы убедиться, что это происходит на самом деле. Лицо Авелины раскрасневшееся, глаза блестят, и на губах, слегка припухших от поцелуев, застыла улыбка, такая тихая и счастливая, какой он никогда у нее не видел.       Лепестки вишни осыпаются ей на плечи, застревают в светлых волосах, и сейчас она самая прекрасная вещь, которую он когда-либо держал в руках.       Но в следующую секунду что-то меняется. Ее улыбка дергается, будто она только что вспомнила что-то важное, что нельзя было забывать, и глаза, еще секунду назад мягкие и блестящие, становятся жестче.       Баки не успевает спросить, в чем дело, потому что Авелина уже упирается ладонями ему в грудь и толкает — не сильно, но решительно, заставляя его откинуться на ствол вишни.       — Ты думаешь слишком много, Баки Барнс! — заявляет она. В её голосе появляется знакомая колкость.       — А ты думаешь слишком мало, — отвечает он, усмехаясь, чтобы скрыть тревогу.       — Может быть.       — И что ты собираешься с этим делать? — громко спрашивает он, приподняв уголок губ в усмешке, хотя внутри все сжимается от нехорошего предчувствия. Он смотрит на нее снизу вверх, все еще чувствуя тепло ее бедер по бокам от своих, и надеется, что она не уйдёт.       Авелина резко поднимается, её колени отрываются от травы, и вместе с ними исчезает тяжесть ее тела, к которой Баки уже успел привыкнуть за эти несколько минут. Её юбка падает обратно, прикрывая колени, и он тянет руку, чтобы удержать ее, но пальцы хватают только воздух.       — Ничего. Я ухожу! — бросает она через плечо, уже разворачиваясь, и в ее голосе дрожит что-то похожее на обиду, хотя он не понимает, откуда она взялась.       Баки смотрит, как она делает первый шаг по высокой траве, как стебли хлещут ее по икрам, оставляя розовые полосы на бледной коже. Светлое платье мелькает между ними, и он видит, как напряжены её плечи, как она держит спину прямой.       — Авелина! Ты правда уходишь? — кричит он ей в спину, изображая взволнованность, хотя на самом деле не верит ни одному ее слову. Он знает ее достаточно хорошо, чтобы понимать, когда она блефует.       Авелина не оборачивается.       Она проходит еще несколько шагов. Трава вокруг нее колышется, будто море, принимающее ее обратно. Ее светлые волосы разлетаются по ветру, лепестки вишни выпадают из них один за другим и падают на землю, оставаясь позади.       Баки быстро поднимается на ноги. К брюкам прилипла трава, в ботинки набились колючки. Он делает шаг, потом другой. Трава уже не щекочет, а хлещет по лодыжкам, будто уговаривает остаться, но он не слушается.       — Авелина, — зовет он хрипло. — Ты серьёзно? — кричит он ей вслед. — Собираешься уйти, потому что я слишком много думаю?       — Я собираюсь уйти, потому что устала ждать, — отвечает она через плечо очень резко. — Это разные вещи.       Она проходит ещё несколько шагов, оказывается почти у края поля, там, где трава становится ниже и виднеется тропинка, ведущая к дому. Баки делает еще несколько быстрых шагов и оказывается прямо за ее спиной, достаточно близко, чтобы слышать её дыхание.       — Авелина, — повторяет он тише и протягивает руку.       Его пальцы обхватывают ее локоть. Она вздрагивает, но не вырывается.       — Отпусти, — приказывает Роджерс тихо.       — Нет, — отвечает он.       Баки тянет ее к себе, мягко, но настойчиво, и она подается назад, как будто только этого и ждала все это время. Её лицо не сердитое, не холодное, а растерянное. Глаза у неё блестят, и она моргает чаще обычного, и Баки понимает, что она сейчас заплачет, если он не сделает что-нибудь.       — Ты не имеешь права, — восклицает она. Тембр её ломается на середине фразы. — Ты не имеешь права так на меня смотреть, когда ничего не говоришь! Когда стоишь в дверях и молчишь. Когда уходишь, даже не попрощавшись!       — Я никогда от тебя не уходил, — вдруг более сурово отрезает Барнс. — Ты сама всегда уходила первая.       Она всхлипывает.       — Потому что ты никогда не просил меня остаться.       Баки думает, что она права.       — Останься, — говорит он.       — Что?       — Останься, Авелина.       Она смотрит на него секунду, другую. Она больше не плачет, но прикусывает губу, чтобы не разреветься, и выглядит в этот момент такой беззащитной, такой непохожей на себя привычную.       — Ты идиот, — заявляет Авелина.       — Знаю, — отвечает Баки.       И тянет её к себе, и она падает в его руки, как будто только этого и ждала всё это время. Пальцы Авелины запутываются в его волосах, притягивают его ближе, и Баки хочет, чтобы это никогда не заканчивалось.       — Не отпускай, — шепчет она ему в губы.       — Не отпущу, — отвечает он.       Авелина улыбается и снова прижимается к нему, и её губы находят его губы, и пальцы сжимают его плечи. Баки закрывает глаза и проваливается в это чувство, в эту секунду, которая, он знает, будет длиться вечность.       Но вечность кончается.       Он пытается открыть глаза, но веки тяжёлые, как будто кто-то налил в них свинец, и когда он наконец справляется с этим в первую секунду он ещё там, под вишнёвым деревом. С её пальцами в своих волосах и её дыханием на своей шее. Он чувствует тепло её бёдер на своих бёдрах, слышит, как она смеётся так, что это добирается туда, куда не добирается ни утро, ни явь, ни рассудок.       А затем он моргает, и всё исчезает.       Потолок. Белёная штукатурка с трещиной, которая идёт от люстры к углу. Он смотрел на неё сотни ночей, лёжа без сна, прислушиваясь к дыханию братьев за стеной и к тиканью часов на кухне…       Баки садится на кровати резко, будто его выбросило на берег после кораблекрушения. Рубашка прилипла к спине. Волосы слиплись на лбу и лезут в глаза, и он смахивает их тыльной стороной ладони, но они тут же падают обратно. Во рту сухо, как после долгой дороги, как будто он кричал или задыхался, хотя не делал ни того, ни другого.       Он оглядывает комнату.       Своя спальня. Своя кровать. Своя подушка, на которой нет ни её запаха, ни даже намёка на него. Шторы задёрнуты, но лунный свет всё равно пробивается сквозь щели, ложится на пол ровными полосами, разрезает темноту на куски. На стуле висит его собственная рубашка, которую он снял вчера вечером и так и не убрал…       Ничего не изменилось. Ничего не случилось.       Он проводит ладонью по лицу. Пальцы дрожат, он замечает это только сейчас, когда трогает собственные щёки, мокрые от пота, колючие от небритой за день щетины. Он касается губ. Они всё ещё влажные, всё ещё помнят её поцелуй, но это ложь, потому что помнить нечего.       Её нет.       Баки сжимает челюсть так сильно, что скулы начинает ломить, и медленно выдыхает, долго, до самого дна, до того момента, когда в лёгких не остаётся ни капли воздуха. Это, кажется, самое печальное, что он может сейчас чувствовать, потому что даже запах её исчез, даже память о запахе превратилась в то, чем она всегда была — в его воображение.       Баки падает обратно на кровать. Потолок смотрит на него равнодушно. На кухне тикают часы, отсчитывая время до того утра, когда ему нужно будет встать, умыться, надеть чистое бельё и сделать вид, что ничего не случилось.       Потому что на самом деле ничего и не случилось.       В груди у него что-то сжимается, но не остро, а тупо, тяжело, где-то под рёбрами. Он закрывает глаза, и перед ними снова всплывает её лицо — раскрасневшееся, счастливое, с лепестками в волосах, с той улыбкой, которую он никогда не видел в реальности, но которая теперь будет преследовать его до конца жизни.       Он открывает глаза.       И так несколько раз, пока он не понимает, что это хуже любой пытки: видеть её там, где её никогда не будет, и чувствовать тепло, которого больше нет.       В доме тихо.       Баки поворачивается на бок, скулой вжимается в подушку. Он сжимает пальцами край пододеяльника.       Это подло и жалко.       Он лежит в темноте комнаты с закрытыми глазами и представляет, что её пальцы всё ещё запутаны в его волосах. Но горькое осознание того, что она никогда не сидела на нём сверху в высокой траве, что она никогда не говорила ему «останься», что она никогда не просила его не отпускать, что всё это — каждый лепесток, каждый вздох, каждая секунда, когда он чувствовал себя живым, — было просто сном, который его собственный мозг соткал из ничего, не даёт ему дышать.       Баки переворачивается на спину, закидывает руки за голову и смотрит в потолок, пока веки не становятся тяжёлыми, а мысли не начинают путаться.       Он не надеется увидеть её снова.       Он знает, что увидит.       Потому что он всегда её видит.       Каждую ночь.       В каждом сне и кошмаре.       Он засыпает с её именем на губах, и даже в этом есть что-то постыдное, потому что она не просила его о такой любви, не хотела её, не знала о ней. Но он ничего не может с собой поделать.       И когда он снова проваливается в темноту, он уже знает, что там его ждёт Авелина.       Всё с той же улыбкой.       Она всегда его ждёт.       Потому что в его снах она никогда не уходит, хотя вишневое дерево никогда и не существовало.

***

Дата: 1991 год.       Стальная дверь захлопывается.

Щелчок.

      Скоба смыкается на шее.       Этот звук цепляется за каждую нервную клетку, оставляя в сознании тонкую ржавую царапину.

Заперто.

      Воздух внутри пропитан чем-то едким, напоминающим старые бинты и сырость подвалов. Влага вздула плитку на стенах, покрыв её бледными разводами, и комната кажется живым существом, которое медленно переваривает каждого, кто сюда попадает.       Свет падает с потолка неровными вспышками. Лампа мигает, то разгораясь ярче, то почти угасая, и её дрожание постепенно становится частью окружающей тишины.       Здесь нет часов, но он знает: прошло шесть часов со смерти Марии и Говарда Старков.

Щелчок.

      Глухой и вязкий.       Пол холодный и скользкий, стены отсырели настолько, что к ним неприятно прикасаться взглядом. Всё помещение будто ещё хранит в себе остаточное тепло чего-то давно умершего.       У дальней стены стоит старый железный стул с облезлой краской на ножках, но никто не приказал ему сесть, а если приказа не было, значит, нужно стоять.       Он привык.       Иначе невозможно.       Здесь все привыкают.       А привыкнуть значит перестать замечать.       Перестать замечать холод, ожидание, собственное существование. Стать частью комнаты, частью собственной тени, частью мигающей лампы, которая продолжает работать лишь потому, что ещё не успела окончательно перегореть.       Актив стоит прямо, расправив плечи. Руки вытянуты вдоль тела, мышцы напряжены до предела, и каждый вдох больше похож на выполнение команды, чем на естественное движение лёгких.       Тень на стене дрожит вместе со светом. Иногда она кажется человеческой, иногда напоминает обгоревший отпечаток того, кем он когда-то был.       Актив слушает, как где-то в коридоре скребутся крысы.       Или это не крысы.       Иногда ему кажется, что внутри него самого заперто что-то живое. Что-то загнанное в угол, искалеченное, но всё ещё не до конца мёртвое. Оно шевелится где-то там, внутри и шепчет на языке, который он когда-то понимал.       Оно хочет выбраться.       Но здесь нет выхода ни для кого.       Звук аварии.       Капот сложившийся при встрече с бетонной стеной.       Запах нагретого металла.       Хруст костей под пальцами.       Обгоревшая ткань, прилипшая к коже.       Пар, поднимающийся над свежей кровью в холодном воздухе.       Говард Старк успел поднять глаза, словно хотел что-то сказать.       Зимний Солдат не дал ему такой возможности.       Женщина кричала.       Её голос до сих пор тлеет где-то под рёбрами.       Он старается его не слышать.       Зимний Солдат не думает о мёртвых.       Мёртвые остаются в отчётах.       Память снова проходит по нервам острым лезвием.

Удар.

Ещё один.

Ещё.

      Вспышка фар. Белый капот. Кровь на мокром асфальте. Глухой удар тяжёлой головы о руль. Пальцы на чужом горле…       Вот так.       Теперь всё.       Актив смотрит на стены перед собой.

Щелчок.

      Он убил Говарда Старка и его жену.

Зачем?

Почему?

      Вопросы бесполезны. Их задают люди, которым разрешено знать ответы.       Приказ уже выполнен.       Говард Старк был очередной целью, лицом, именем, которое сотрут из отчёта, но почему-то сейчас это ноет во внутренней стороне его головы, как ржавый порез, занёсший сепсис.       Это неправильная память — она не должна была остаться.       Вопросы — это не по его регламенту, он выполняет приказы, но в глазах Говарда он увидел не страх, не боль, даже не ненависть, а досаду, словно тот всегда знал, что это случится, словно только ждал, когда.       Солдат не имеет права бояться, Актив не боится, но страх есть.       Если бы в нём было больше воли, больше тяги к свободе, он бы сломал себе шею — это проще, чем дышать, одно резкое движение, как щелчок затвора, как захлопнутая дверь, как затянуть и разорвать петлю, он знает, как это делается, он помнит резкую вибрацию по пальцам и тишину.       Если бы только его собственная шея поддавалась так же легко, если бы только внутри него не стоял приказ жить, даже если он не знает зачем.       Он должен.       Старк смотрел не на него, не на Солдата, он смотрел на его лицо и узнавал, он назвал его имя: «Сержант Барнс?»

Кто такой сержант Барнс?

      Имя с его кожи или с чужого языка, оно цепляется к зубам, к нёбу, к горлу, как рвотный комок, который невозможно проглотить. Баки Барнс. Он повторяет имя про себя, как старую команду, как заключение, которое уже давно ничего не значит, — теперь всё кончено, он мёртв.

Забудь об этом, Солдат.

      Скоро он вернётся на Базу, всё как всегда — самолёт, грузовой отсек, кровь под ногтями, запах керосина, солярки, мокрого железа, и снова зима, снова холод, вертолёт разрежет небо и вынесет его в никуда, туда, где белая пустота сливается с адом, домой, на Базу в Сибири, где криокамера уже открыта и ждёт его, как пасть голодного зверя.       Но покоя нет.       Чемодан с сыворотками, пять ячеек, четыре инфузионных пакета, одна ячейка пустая, кто-то забрал её, украл, и эта пустота теперь гложет его, как раскрошенный зуб, по которому водят иглой.       Вдруг дверь с грохотом распахивается, врезаясь в стену, так что комната вздрагивает, будто от выстрела, и внутрь вваливается его куратор — Александр Пирс. Пиджак уже криво сидит на его плечах, галстук сдвинут набок, волосы слиплись от дождя или пота, а пальцы судорожно поправляют ремень. От него пахнет сигаретным дымом и злостью.       Пирс ставит руки на край ремня брюк, откидывает полы пиджака и шагает вглубь комнаты, шаркая подошвами по плитке, будто хочет стереть с неё чей-то след, бормочет что-то невнятное, ругается сквозь зубы, слова обрываются на полуслове и слипаются в одно грязное пятно.       Актив молчит — он всегда молчит, пока ему не велят говорить.       Резко Пирс останавливается, глубоко выдыхает через нос, как после долгого забега, его глаза впиваются в Актива.       — Солдат, докладывай. Сколько было образцов? — голос режет, как тупое лезвие, которым лучше бы уже добраться до вен под плотью и резануть так, чтобы вся кровь вытекла, но лезвие только кромсает и рвёт мясо.       Солдат не сразу отвечает, пауза получается чуть дольше, чем обычно, но никто её не замечает.       — Четыре, — его голос низкий и ровный, но с лёгким дребезгом в горле.       — Ты уверен?       Пирс шагает ближе.       — Да.

Щелчок.

      Пирс закусывает губу, проводит пальцем по линии подбородка — этот жест он повторял всегда, когда собирал мысли в кучу, разрывая их, как мятый лист.       — Чёрт, конечно… Конечно, он это сделал!       Пирс хмурится, скалится, трёт подбородок ладонью, скрипит зубами, затем выдыхает, будто только что сделал вывод, пугающий его больше смерти.       — Она… конечно… конечно… Ублюдок отдал сыворотку ей, — голос его падает выше, почти срывается на крик или шёпот. — Своей дрянной девчонке!       Он усмехается сухо, как скрип гвоздей в крышке гроба.       — Сыворотка у его дрянной сучки, — горько насмехается Пирс.       Он кружит по комнате, как раненый зверь, его тень скачет по стенам, рвётся и дрожит, он шагает туда-сюда, пальцы щёлкают, мысли сливаются.       — О чём ты Говард, чёрт возьми, думал?!       На мгновение Активу кажется, что вопрос обращён к нему, но Пирс тут же выкрикивает брань и отвечает себе сам:       — Дурак. Сентиментальный, бездарный дурак! Старк, чёртов ублюдок!       Пирс резко разворачивается и вдруг замирает, бешено улыбаясь, но улыбка эта — как трещина на льду, как раскрошившийся мозг, как объедки, которые Активу заталкивали в рот, чтобы он не подох от голода, когда он ещё мог попытаться это сделать.       — Это хорошо. Нет… это даже лучше, чем мы могли ожидать! Или…       Пирс зачёсывает влажные от пота волосы одной ладонью назад и оборачивается. Его глаза впиваются в Актива, и на мгновение становится трудно понять, кто здесь хищник. Это как ржавые штыки, проткни, зарази, пусть рана загноится, пусть завоняет разложением, прокрути, вбей глубже, ещё глубже, и кричи.       — Солдат! У тебя новая задача.       Актив поднимает взгляд.       — Выследи Авелину Старк, найди сыворотку и… — Пирс облизывает сухие губу, впивается зубами, вгрызается, словно вот-вот и пространство разорвёт под накалом. — Доставь девчонку на базу. Живой!       Он выдыхает слово «живой» как плевок. Актив кивает один раз, чётко. Пирс чуть подаётся вперёд, тень от его головы падает прямо на лицо Солдата, и Актив снова кивает, резко, раз-два, как автоматический щелчок затвора.       Ни согласие, ни обещание, даже не понимание, а просто инстинкт — как сжать пальцы на горле или нажать на спусковой крючок и пробить пулей чужой висок.       Пирс отворачивается и снова бормочет самому себе:       — Они поймут… или не… Подождать? Нет… нет… Нужно срочно что-то делать… — он шипит, дёргая себя за волосы.       Александр наклоняется ещё ближе к Активу.       — Выжди, Солдат. Через неделю она должна быть у нас. Ты понял?       Солдат снова молчит и снова кивает.       Как щелчок затвора, как гильза, упавшая на плитку и разбившая её.       Пирс выпрямляется, опускает руки и выдыхает:       — Всё… на этом всё, Солдат.       Он резко разворачивается, делает несколько шагов в сторону и выходит, захлопывая за собой дверь так, что лампа под потолком начинает дрожать. А Актив стоит и слушает, как в коридоре скребутся крысы. Или это не крысы.       Авелина Старк.       Имя как капля крови на белом снегу, маленькое, почти незначительное, но оно сколь неудачно вызывает так много вопросов, и сколько ни топчи снег сапогами, от этого не избавится.       Авелина.

Щелчок.

      Звук имени мягкий, тёплый, но в сознании он начинает гнить. Оно кажется Солдату знакомым, будто уже звучало однажды на его губах. Но на его руках слишком много крови, чтобы сомневаться: девушка с таким именем уже могла оказаться среди тех, чья жизнь уже однажды была им загублена.

Щелчок.

Новая миссия.

      Он найдёт её.       Ведь он всегда находит.       Искать — его природа.       Он выслеживает цели так же уверенно, как волк идёт по следу на снегу. А Авелина Старк — это что-то, что зудит внутри него, как старый осколок под кожей, который хирурги забыли вырезать вместе с его сердцем, печенью, желудком и рёбрами.       Потому что иначе этот зуд однажды сожрёт его изнутри.

***

Запись 2018 года:       Хижина стоит на склоне, там, где лес сгущается особенно плотно, словно пытается укрыть сам себя от чужих глаз. Дом держится на старых гвоздях, вбитых с такой яростью, будто кто-то когда-то пытался приколотить к этим стенам не доски, а собственную жизнь.       Распять себя на кресту божьем.       Бревна почернели от времени и сырости, и один из оконных проёмов заколочен изнутри неровными досками наспех, без всякой аккуратности, словно тот, кто это делал, старался удержать по ту сторону не холод, а что-то куда более страшное.       Покосившаяся дверь застыла чуть приоткрытой, отогнутой ровно настолько, чтобы взгляд невольно задерживался на тёмной щели между косяком и деревом. Кажется, будто кто-то только что вошёл внутрь или, наоборот, собирается выйти, и от одного этого вида по спине пробегает неприятный холодок.       Снег слежался вдоль крыши и медленно сползает вниз тяжёлыми пластами. Зима пытается спрятать это место под белым покровом, но вместо этого лишь глубже закапывает его в безмолвие.       Деревья подступают почти вплотную к стенам хижины, их тёмные стволы окружают дом со всех сторон, и временами кажется, что лес постепенно сжимает кольцо, стараясь вдавить строение в промёрзшую землю.       Ветер не даёт тишине окончательно воцариться: он проходит между стволами, цепляется за ветви, проникает в щели под крышей. Старые гвозди тихо поскрипывают в отсыревшей древесине, а оконная рама время от времени отзывается глухим потрескиванием.       Внутри холодно даже тогда, когда в печи горит огонь.       Эта хижина никогда не была настоящим убежищем.       Она просыпается в темноте и первым делом чувствует запах пепла, влажной шерсти и крови. Иногда среди ночи раздаётся шорох, слишком громкий для зверя, слишком размеренный для ветра.       Он тоже не спит.       Иногда сидит на краю койки, иногда устраивается на полу у стены напротив и подолгу смотрит в одну точку. В такие минуты трудно понять, о чём он думает: вспоминает ли хоть что-нибудь или просто пытается разобраться в том, кем стал.       В полумраке его глаза едва заметно поблёскивают, и этот тусклый свет напоминает уголёк, который ещё не погас окончательно.       Порой он смотрит на неё так, будто узнаёт, будто память уже почти добралась до нужного места и вот-вот подскажет ему её имя. Но момент проходит. Он ничего не говорит, а она не решается заговорить первой, боясь увидеть в его взгляде пустоту.       Он всё ещё никто, и она тоже уже не совсем та, кем была раньше.       Иногда ей кажется, что они уже сидели вот так когда-то давно: в тишине, на краю мира, без уверенности в себе и друг в друге, только дыхание рядом и холодная Сибирь за стенами.       Мир никогда не был справедливым.       В нём редко бывают правильные решения и почти не бывает идеальных финалов. Иногда приходится выбирать не лучшее, а просто то, что позволяет сделать следующий шаг. Одни решения причиняют агонию, другие оставляют шрамы, но пока человек продолжает идти вперёд, они остаются лишь частью пути.       Идеального мира не будет, не будет идеального дня, ответа или конца.       Страшно, иногда очень.       Холодно, почти всегда.       Но это значит, что в чём-то всё-таки был смысл.

***

Дата: 2008 год.       Ровно полночь.       В Башне Мстителей стоит тишина. Электронные часы на прикроватной тумбе бесшумно сменяют цифры, и красные полоски света прорезают темноту спальни, показывая первую минуту нового дня.       Авелина просыпается резко, словно её выдернули из сна чьи-то чужие руки. Несколько секунд она лежит неподвижно, пытаясь понять, что именно её разбудило, но сердце уже колотится слишком быстро, а воздух давит на грудь, не позволяя сделать полноценный вдох.       Тишина. Темнота вокруг кажется непривычной, потому что обычно она никогда не бывает такой. В стенах тихо работает вентиляция, где-то мерцают индикаторы систем, за стеклом ночного города светятся далёкие огни, но сегодня всё выглядит иначе.       Авелина приподнимает голову и зовёт сипло:       — Джарвис?       Ответа нет.       Она моргает, ждёт, и от этого молчания становится ещё более не по себе, потому что обычно искусственный интеллект разработанный её отцом отвечает ей сразу, иногда ещё до того, как она успевает закончить вопрос.       Авелина садится на кровати и крепче прижимает к груди своего старого плюшевого зайца. Его мех давно потерял мягкость, одно ухо печально свисает набок, а швы местами разошлись. Пальцы непроизвольно стискивают игрушку сильнее       Холод подбирается к босым ступням.       Авелина осторожно спускается с кровати и замирает, когда ледяной пол касается пальцев ног. Неприятное ощущение. Она шагает к двери. Ручка оказывается прохладной и влажной от её собственных вспотевших ладоней.       За дверью никого нет.       Коридор встречает её темнотой, хотя обычно вдоль пола горят световые ленты. Если Авелине снился плохой сон, они вели её прямо к спальне родителей, а иногда она даже не успевала выйти из комнаты: Джарвис сообщал её отцу, что она проснулась, и он появлялся сам.       А сейчас нет ни огней, ни голоса Джарвиса.       Авелина делает шаг, затем ещё один. Шлепки босых пяток неожиданно громко разносится по коридору. Через несколько секунд появляется странный отголосок, не совсем эхо, а будто кто-то идёт рядом, чуть позади, повторяя её движения с короткой задержкой.       Она останавливается, и отзвук исчезает.       Девочка сглатывает и заставляет себя идти дальше.       Гостиная оказывается пустой, и от этого сердце неприятно сжимается. Обычно даже глубокой ночью здесь кто-нибудь есть: Тор может уснуть на диване после очередного фильма, Наташа иногда сидит на кухне с чашкой кофе, Брюс работает допоздна, а Стив стоит у окна, если снова не может уснуть. Но сейчас нет никого из них.       Авелина направляется к спальне родителей.       Она знает, что её отец сейчас в Вашингтоне вместе с остальными Мстителями: он предупреждал её перед отъездом, но также обещал вернуться к утру, потому что сегодня её день рождения.       Но до рассвета ещё слишком далеко, а ночь словно заполняет коридоры со всех сторон, проникает в каждый угол и превращает дом в огромное пустое пространство, где осталась только она одна. Но мама ведь дома, Пеппер никуда не уезжала, и стоит Авелине только добраться до неё, как всё снова станет нормально.       Правде ведь?       Авелина уже собирается свернуть за угол, когда тишину нарушает ещё один звук. Тихий, едва различимый, сухой и ритмичный хлопок где-то далеко впереди. Она мгновенно замирает, сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться ещё быстрее       Башня охраняется и здесь безопасно.       Так ведь?       Авелина сама не замечает, как начинает двигаться медленнее, почти крадётся вдоль стены, прижимая зайца к груди, потому что любопытство оказывается сильнее страха. Всего один взгляд — она только посмотрит, что там происходит, и сразу вернётся.       Наверное.       Впереди появляются двери спортивного комплекса, но автоматические створки остаются закрытыми, и это странно. Авелина делает ещё шаг, и в этот момент подсветка вдоль пола резко загорается аварийным красным свечением, а темнота накрывает коридор целиком.       Но нет ни звука сирены, ни какого-либо объявления, и поэтому маленькая Авелина вовсе не знает, что красный означает опасность. Этот цвет любит её отец. Почти все его костюмы такого цвета. Тогда чего ей бояться?       И всё же инстинкт самосохранения оказывается сильнее любопытства и безрассудства, подсказывая, что лучше уйти отсюда.       Авелина резко разворачивается.       Её собственное дыхание звучит громко, а коридор кажется длиннее, чем был раньше. Каждый её шаг отдаётся эхом, которое тянется за ней следом, и чем быстрее она идёт, тем сильнее ей кажется, что кто-то идёт рядом, совсем близко, повторяя каждое движение — шаг, ещё шаг, ещё.       Сердце бьётся где-то в горле, и Авелина почти срывается на бег, но вдруг впереди появляется поворот.       И она останавливается.       На мгновение ей кажется, что за поворотом ничего нет, только темнота и тишина, а затем она слышит тихий, влажный, чавкающий звук, словно где-то неподалёку капает вода.       Авелина поворачивает голову медленно, очень медленно, как в кошмаре, когда уже есть понимание, что смотреть не стоит, но всё равно смотришь.       Она видит кровь.       Сначала не тело и не человека, а именно кровь.       Тёмную лужу, которая растекается по полу, отражая редкие аварийные огоньки на стенах.       Маленькая Авелина застывает, в груди у неё становится тесно.       Чуть дальше она видит лежащего на полу человек в форме службы безопасности. Она узнаёт его не сразу — только потом понимает, что раньше уже видела его в Башне. Кажется, он иногда здоровался с ней по утрам.       Сейчас он не двигается. Голова неестественно запрокинута набок, глаза остаются открытыми, и Авелина не может отвести взгляд, не может заставить себя моргнуть. Тело словно забывает, как двигаться.       А затем мужчина перед ней вдруг дёргается. Совсем немного. Из его горла вырывается влажный, захлёбывающийся звук, будто он пытается вдохнуть или сказать хоть слово.       Только теперь Авелина замечает человека позади него.       Высокого, неподвижного, почти слившегося с тенью. Он удерживает чужое тело одной рукой, не давая ему упасть. Из шеи второго охранника торчит нож. Кровь медленно стекает по рукояти и по пальцам неизвестного.       Несколько секунд никто не двигается: Авелина смотрит на него, он смотрит на неё. Мигает аварийная лампа, капает кровь. Лицо мужчины скрыто маской, и в темноте различаются лишь глаза. Светлые, но холодные, настолько безразличные, что кажутся стеклянными.       За его спиной лежат другие тела, и теперь Авелина замечает и их: одно, второе, третье.       Люди в форме Щ.И.Т.а — некоторые всё ещё держат оружие в руках, некоторые лежат так, словно пытались отползти, но никто больше не двигается.       От ужаса её начинает мутить, маленькие пальцы впиваются в плюшевого зайца так сильно, что ткань натягивается под ногтями, и Авелина понимает, что нужно бежать, нужно кричать, нужно сделать хоть что-нибудь, но её тело никак не хочет слушаться.       Она просто стоит, а незнакомец продолжает смотреть на неё, и что-то мелькает в его взгляде. Настолько быстро, что она не успевает понять что.

Авелина Старк.

Цель.

Приказ.

      Незнакомец отпускает тело охранника, и оно тяжело падает на пол. Глухой удар эхом расходится по коридору. Только тогда Авелина приходит в себя. Она делает шаг назад, ещё один, но незнакомец уже движется к ней.       Спокойно, без спешки, будто заранее знает, что она никуда не денется.       Он идёт прямо к ней, а Авелина пятится.       Почему она не ушла, почему не вернулась в комнату? Мысли сталкиваются друг с другом, путаются, исчезают, и остаётся только страх — огромный, ослепляющий.       — Папа, — едва слышно шепчет она.       Слово само срывается с губ, будто отец может услышать её за сотни километров или появиться прямо сейчас, как всегда появлялся раньше. Но внезапно никто не приходит.       Незнакомец становится ближе, и Авелина чувствует, как босая её пятка соскальзывает по гладкому полу, она едва удерживает равновесие.       Вдруг сквозь тишину доносится голос:       — Авелина? — мама.       Авелина вздрагивает, и на мгновение весь ужас отступает, потому что голос кажется таким знакомым, таким правильным, что хочется заплакать сразу, без остановки. Пеппер зовёт её ещё раз, где-то совсем рядом, и Авелина поворачивает голову — надежда вспыхивает внутри так резко, что становится невыносимо тягостно и больно.       — Мам!.. — её крик ломается, и она делает шаг вперёд, потом второй, забывая обо всём: о телах, о крови под ногами, о человеке в маске. Есть только мама, и нужно добраться до неё, нужно успеть.       Но уже в следующую секунду мир взрывается движением.       Незнакомец бросается вперёд настолько быстро, что взгляд не успевает за ним, воздух будто разрезают ножом, и Авелина даже не успевает вскрикнуть. Горячая ладонь мгновенно накрывает её рот, пальцы впиваются в щёки, а запах крови ударяет в нос.       Его вторая рука обхватывает её поперёк живота и рывком поднимает над полом, выбивая из лёгких весь воздух сразу, без остатка. Плюшевый зайчик выскальзывает из ослабевших пальцев, падает на пол и остаётся лежать посреди коридора с нелепо раскинутыми лапками, будто тоже пытался убежать.       Авелина пытается закричать и пытается вдохнуть, но ничего не получается. Она бьётся, извивается, цепляется за его руки, ногти царапают кожу, пятки ударяют по ногам, но без толку: незнакомец никак не реагирует.       Под её мягкими пальцами твёрдая ткань его тактической формы, швы, ремни и холод металла. Он слишком огромный, слишком сильный, слишком настоящий. Авелина никогда раньше не сталкивалась с чем-то настолько страшным.       Не злым.       Именно страшным.       Словно сама смерть вдруг решила принять человеческий облик и пройтись по коридорам её дома.       Перед глазами начинают плавать тёмные пятна, воздуха катастрофически не хватает, в ушах шумит кровь, а где-то далеко продолжает звучать голос её матери, Пеппер зовёт её, ищет её, с каждым словом всё дальше и всё тише, потому что Авелина уже не может ответить.       — Ни звука, — хрипло произносит мужчина ей в ухо. — Или я убью её.       Авелина замирает.       Маму.       Он говорит про её маму.       И оттого незнакомец кажется ещё страшнее, словно мертвец, который вдруг открыл глаза посреди детской вечерней сказки. От него тянет смертью въевшейся в кожу и кости настолько, что этот запах уже невозможно отделить, так пахнет что-то, что гниёт изнутри долго, мучительно, годами.       Авелина захлёбывается этим.       Она дёргается отчаянно и бессмысленно: колени разлетаются в стороны, пятки бьют незнакомца по бедру, ногти впиваются в его руку до крови, но он не реагирует, потому что для него она всего лишь груз, который нужно доставить туда, куда приказано.       Её маленькие пальцы, липкие от пота и страха, скользят по его одежде, цепляются за ткань, нащупывают грубые швы перчатки и холодные детали оружия с ремнями.       В его действиях нет ни злости, ни удовольствия, ни сомнений, только точность и отработанная последовательность движений, которую невозможно остановить просьбами или слезами. От этого равнодушия внутри Авелины что-то надламывается, что-то маленькое и хрупкое, до сих пор верившее, что взрослые всегда защищают.       Воздуха почти нет, лишь редкие, болезненные вдохи проскальзывают сквозь узкую щель в горле, а в ушах стоит звон, и по краям зрения расползаются тёмные пятна. Авелина снова слышит голос матери.       Та зовёт её, ищет, но не найдёт… больше не найдёт.       — Мама, — беззвучно бормочет Авелина.       По её щекам катятся слёзы.       Лёгкие горят, тело сводит болезненной дрожью, голова запрокидывается назад, и затылок ударяется о плечо незнакомца раз, потом ещё раз. Перед глазами вспыхивают россыпи искр, похожие на фейерверки, а затем наступает темнота, в которую Авелина проваливается, как в глубокую воду, и даже там чужие руки продолжают удерживать её, не позволяя всплыть.       Сегодня её день рождения.       — Пап… папочка, пожалуйста… — это последнее, что шепчет голос в её голове, прежде чем тьма окончательно накрывает её.       День рождения Авелины — это руки, которые перекрывают ей воздух.       День рождения Авелины — это ночь, пахнущая потом, кровью и страхом, и эту ночь ей придётся носить в себе всегда, как осколок, который невозможно вытащить. Он останется внутри и будет напоминать о себе каждый раз, когда жизнь вдруг покажется ей безопасной, потому что после этой ночи ни одна тишина уже не станет по-настоящему тихой.       Где-то за её спиной всегда будет звучать шаг, запаздывающий на долю секунды.       Авелина захлёбывается во тьме окончательно.       И это её первый подарок.       Незнакомец разворачивается и уносит её в темноту.       Быстро, уверенно, не оглядываясь, словно возвращается по давно знакомой дороге.       Словно несёт её домой.       На родину.