Адамова Смерть

«О любви нельзя говорить. Стоит чувствам обрести имя, и за них приходится платить».

Дата: 1941 год.       Тусклый свет лампы едва освещает комнату, скользя по стенам и растворяясь в углах мягкими тенями. В воздухе всё ещё держится слабый запах любимого чая Авелины, давно остывшего в чашке на прикроватной тумбе, а из неплотно закрытого окна тянет влажным декабрьским холодом.       Авелина давно лежит под одеялом, свернувшись на боку.       Её взгляд прикован к лампе, пока она витает в мыслях.       Сон подбирается медленно и осторожно, постепенно стирая границы между реальностью и дремотой. Веки тяжелеют, мысли становятся ленивыми и вязкими, комната словно отдаляется, теряет чёткость очертаний.       Мысли о Баки не отпускают её с самого утра.       Он уезжает — пусть не завтра и даже не через несколько дней, пусть впереди ещё есть время, пусть его сначала будет ждать учёба и бесконечная армейская муштра, всё это не имеет значения…       Авелина облизывает пересохшие губы и закрывает глаза, но перед ней снова возникает его лицо. Она вспоминает поцелуй, тепло его дыхания, руки, которыми он удерживал её так крепко и нежно.       Грудь болезненно сжимается.       Она представляет, как однажды Баки просто уйдёт. Свернёт за угол и исчезнет из её жизни на неизвестный срок — может быть, на месяцы, может быть, навсегда…        Авелина считает удары сердца, будто это может помочь удержать время на месте: первый, второй, третий. Она сильнее кутается в одеяло, поджимает плечи и почти проваливается в сон, когда тишину нарушает неожиданный звук.       Тихий скрип, затем ещё один.       Сердце мгновенно подскакивает к горлу.       Авелина распахивает глаза, когда с улицы снова доносится скрип.       Она знает этот звук. Узнаёт. Когда-то он заставлял её улыбаться, когда-то за ним следовали приглушённый смех, торопливый шёпот и очередная затея Баки Барнса…       В памяти всплывают летние утра: Баки перелезает через окно, чтобы разбудить её ещё до рассвета, где-то на улице уже ждёт сонный Стив в мятой рубашке, они бегут к озеру, пока миссис Роджерс ещё спит, а потом возвращаются домой с мокрыми волосами, грязными пятками и совершенно бесполезными попытками выглядеть невиноватыми.       Сейчас от скрипа крыши крыльца по спине пробегает холодок.       Раздаётся щелчок замка, ставня открывается, и через подоконник неловко перелезает знакомый силуэт. Баки. Он цепляется рукой за раму, едва удерживает равновесие и чуть не падает на пол.       Авелина моргает, словно не верит своим глазам, потом ещё раз — нет, ей не показалось.       Он действительно пьян, не слегка навеселе и не просто уставший после долгого вечера, а так, что по тому, как он двигается и пытается удержаться на ногах, становится ясно: выпил он гораздо больше, чем следовало.       Однако именно это почему-то пугает её меньше всего. Перед ней стоит настоящий Баки. Не тот беззаботный красавец, которого привыкли видеть окружающие, не парень, неизменно отвечающий улыбкой на любую неловкость и превращающий всё в шутку, а кто-то совершенно другой.       Растерянный, уставший и удивительно искренний в своём замешательстве. Баки, который обычно так тщательно прячет собственные чувства, что сейчас даже не пытается скрыть их.       Он всё ещё держится за подоконник, хотя это не слишком помогает — его заметно качает, и только чудом ему удаётся удержаться на ногах. Когда Барнс наконец поднимает взгляд и замечает Авелину, на его лице появляется кривая улыбка.       Словно ничего не произошло.       — Думал, ты спишь, — произносит он хрипловато.       Алкоголь уносит воспоминания, но не даёт забыть главное — её. Но если бы Авелина спала, что было бы дальше? Если бы она спала, он бы ушёл или остался, тихо присел на край её кровати, смотрел бы, думал о чём-то своём, или коснулся бы её, как тогда, разбудил бы пальцами, взглядом, шёпотом?       Авелина тихо выдыхает.       От Баки несёт холодной улицей, сигаретным дымом и алкоголем, даже пока он стоит в паре метров от Авелины. Она ничего ему не отвечает, только продолжает смотреть прямо. Сон ещё не до конца отпустил её сознание, и происходящее кажется немного нереальным, будто стоит моргнуть, и Баки исчезнет, будто она проснётся и поймёт, что всё это ей просто приснилось.       Барнс принимается снимать куртку, но с первого раза у него ничего не выходит. Он раздражённо дёргает рукав, запутывается в ткани и негромко ругается себе под нос. Наконец куртка падает на пол, и на мгновение Авелине становится смешно. В этом есть что-то до боли знакомое.       Сколько раз за эти годы ей приходилось видеть его таким?       Не пьяным, нет.       Просто нелепым, неуклюжим, настоящим.       Баки делает несколько шагов в её сторону, и кажется, будто каждый из них требует отдельного усилия. Он знает, что выглядит глупо, понимает это по-своему, сквозь алкогольный туман, и именно поэтому время от времени усмехается самому себе, но всё равно идёт, будто иначе не может.       Воздух между ними становится тяжелее.       — Можно? — спрашивает Баки, хотя ответа не ждёт.       Тяжело опускается на край кровати и почти сразу теряет равновесие. Авелина едва успевает понять, что происходит, когда он неловко заваливается в её сторону, цепляется за одеяло, чтобы удержаться, и бодает Авелину головой в плечо, мажа щекой по её коже.       Несколько секунд Баки остаётся неподвижным, затем коротко смеётся, так искренне и растерянно, что Авелина невольно улыбается. Он делает усилие, чтобы подняться, а потом смеётся, когда выпрямляется и глядит на яркий румянец на её щеках.       Внутри у неё всё трепещит.       Баки выглядит почти мальчишкой, тем самым мальчишкой, который когда-то воровал яблоки у соседей и убеждал Стива ввязываться в самые безнадёжные затеи. Только теперь этот мальчишка вырос. Матрас прогибается под его весом, комната начинает казаться меньше, теплее, тише.       — И обязательно было лезть через окно? — наконец произносит Авелина, и её голос звучит негромко, почти сонно.       Она даже не отрывает головы от подушки и взгляда от Барнса тоже не отводит.       — «Ты же мог упасть, мог пораниться или вовсе сломать себе шею», — она всё ещё чувствует тепло и щекочущее ощущение от его спутавшихся волос, когда он свалился на неё.       — Хотел тебя удивить, — Баки усмехается, голос у него ленивый.       — Ты пьян,       Он морщит нос.       — Возможно.       — Возможно?       — Ладно. Я чертовски пьян…       Авелина закатывает глаза.       Баки удивил, но скорее своим пьяным появлением, хотя, может, он этого и хотел. Авелина видела Барнса таким всего пару раз: когда он напился со Стивом в его день рождения, громко напевая песни по дороге домой, а после младшей Роджерс пришлось тащить брата в ванную и сидеть с ним до самого утра, пока Баки громко храпел на диване в гостиной, а наутро разгуливал без рубашки, выглядя так, словно его переехало трамваем.       — О чём ты думаешь?       Авелина почти вздрагивает, когда, вынырнув из мыслей, замечает, что Баки склонился к ней, щурясь. Может, это вина расширившихся чёрных зрачков, но он смотрит слишком внимательно: на её сонное лицо, на то, как падают тени под её голубыми глазами, на мягкость приоткрытых губ.       Он не может оторваться — она рядом, но где-то далеко, там, куда ему не дотянуться.       — Ни о чём.       — Врёшь.       — Не вру, Баки.       — Что, я тебе так надоел? — буркает обиженно Барнс, когда Роджерс закатывает глаза.       — О том, что ты глупый, — шепчет она в ответ. — И о том, что я рада, что ты здесь.       Баки ухмыляется, поднимая голову, юрко радуясь, и тут же резко бросает её вниз, наклоняя шею, словно вдруг тело покинули силы. В висках гудит, мысли спотыкаются друг о друга, и он не знает, как сказать это так, чтобы она поняла, чтобы не подумала, что это просто пьяные бредни. Хотя, может быть, так и есть, и завтра он даже не вспомнит, что говорил, но сейчас, чёрт подери, сейчас это правда.       — Я… чёрт, я хотел извиниться.       Авелина не сразу понимает, о чём он, моргает и переводит взгляд, а Баки не смотрит на неё — он изучает узор на одеяле, лишь слегка обводящий её тело.       — За что? — голос хриплый от тишины.       Баки замирает на миг, на вдох, будто мысль, с которой он пришёл, выскользнула из пальцев, и он стоит, не зная, зачем здесь. Он моргает, хмурится, медленно проводит ладонью по лицу. Ему бы сейчас просто забраться под одеяло, не от холода, ему не холодно, а просто спрятаться, прижаться к Авелине, обнять её, пусть подожмёт колени, а он подложит под них руки, удержит её ближе, впечатается в неё ледяными пальцами…       Баки слабо усмехается и качает головой:       — За… тот, — он запинается, проводит ладонью теперь по колену, — поцелуй. Мне жаль, что так вышло.       Сердце Авелины делает болезненный толчок.       — Прости, мне не следовало приходить, — внезапно заявляет Барнс и порывается подняться, но Роджерс спешит его остановить:       — Постой! — она поднимается выше, тянется к нему рукой.       Баки замирает, поворачивается к встревоженной Авелине.       — А если я не хочу, чтобы ты извинялся? — голос у неё тихий, но не дрожит.       Авелина сжимает пальцы в кулак под одеялом.       — Хотя… забудь. Если тебе так проще.       Она отворачивается к стене, чтобы не видеть его лица. Сейчас скажет: что это было ошибкой, что он сожалеет, что ничего не должно было случиться. Но Баки неожиданно качает головой, словно спорит сам с собой.       Но Баки молчит и хмурится, отводит глаза, но через мгновение наклоняется в бок так, что скрипит кровать, и снова ловит робкий взгляд Роджерс — младшей сестры его лучшего друга. Алкоголь придаёт смелости:       — Нет, — говорит он глухо. — Я ни на секунду не жалею о том, что поцеловал тебя. Поэтому я не забуду.       Авелина замирает.       — Тогда зачем?..       Баки трёт лицо ладонью, проводит по волосам.       — Потому что я не знаю, что ещё делать, — выдавливает из себя. — Потому что если я скажу тебе правду…       — Какую правду? — она почти перебивает.       Баки тёплый, и в нём легко потеряться: в его запахе, в его пьяно блестящих глазах и чёрных зрачках, в том, как его пальцы чуть дрожат от нерешительности.       — Я без тебя уже не могу. Совсем.       Голос у него глухой, болезненный.       — Я больше не сплю, не думаю ни о чём другом, ни о ком другом, даже если стараюсь — не получается, и… — он усмехается, смех отзывается тёплой волной, пронзает живот, сжимает что-то внутри. — Всё всегда ведёт меня обратно к тебе. Сколько бы я ни пытался поступать правильно.       У Авелины сбивается дыхание, она сжимает губы и смотрит на него откровенного, смятого, такого, каким давно не видела: растрёпанного, небрежного, мягкого. Его хочется жалеть, прижать к себе и больше не отпускать, утешить.       — А ты думаешь, — спрашивает она, — если молчать, то это пройдёт?       Баки прикрывает глаза, выдыхает, наклоняется вперёд, опираясь локтями о колени.       — Не пройдёт, — отвечает он наконец.       — Тогда скажи уже это! — требует более настойчиво Роджерс.       Баки мнёт край одеяла пальцами.       Может, они ещё пожалеют об этом, но сейчас это совсем не важно.       — Ты мне… — Баки трёт переносицу, будто у него болит голова. — Чёрт. Это глупо.       — Что глупо?       Он молчит так долго, что Авелина уже думает — снова не ответит.       — Что я не могу уехать, не сказав этого. А сказать не могу.       — Не можешь или боишься?       Баки поднимает на неё глаза. У него взгляд тяжёлый, просящий пощады.       — Чёрт. Ты мне нравишься, поняла? — выдыхает он, а затем смолкает.       Сердце Авелины проваливается вниз, срывается в бездну, где остаётся только его голос. Если бы Баки Барнс сказал это иначе, другим тоном, в другой момент, возможно, всё сложилось бы по-другому, но он говорит это именно так: голосом, от которой по позвоночнику ползут мурашки и пересыхают губы, а пальцы сжимаются в ломкости.       Она ему нравится.       А ей уже нечем дышать, в груди что-то скручивается, сплетается в узел, который становится всё затяжнее с каждой проведённой рядом с ним секундой. Она смотрит на него и понимает: всё. Конец. Она уже не выкрутится.       — И я хотел сказать… К чёрту. Ты и так знаешь, — он не заканчивает фразу.       Баки снова смеётся, но тише, глубже, будто сам от себя не ожидал. Это неуместно, этого здесь не должно быть, но ему вдруг становится так тесно, так сложно и глупо, словно скажи и всё, признайся и наконец выдохни…       Нужно объяснить, что если он начнёт говорить о любви — всё изменится. Он не говорит о любви, он не умеет говорить о любви и не будет, потому что о ней не говорят просто так. Потому что к Авелине Роджерс он чувствует что-то большее, чем симпатию, и это обычное «нравишься».       Авелина чувствует жар в животе, что-то тянет и сводит её изнутри. Проходит секунда, две, вечность. Взгляд Барнса возвращается к ней, скользит вниз, с её лица на обнажённые плечи. Где-то в глубине сознания мелькает мысль, что он не должен так смотреть, что нельзя, что это неправильно, но эту мысль легко отмахнуть и утопить в алкоголе, утопить в этой агонии.       Баки непроизвольно прикусывает щеку, в паху стягивает, и его тошнит от этого, низ живота сжимается волной, от которой он резко выдыхает. Сейчас этого не нужно, не требуется, но он пьян, разбит, потрёпан.       Он знает это, знает, что утром проснётся и, возможно, пожалеет, но сейчас он не может остановиться, потому что сейчас всё слишком просто и очевидно: Авелина рядом, её кожа горячая, её дыхание щекочет воздух, и он больше не уверен, где забыл свой здравый смысл. Его сознание запаздывает за телом, а тело хочет держать её в близости.       Лёгкая ткань ночнушки Авелины сползла с плеча, обнажив бледную кожу, и это так напоминает ему его сны. Проклятые сны, такие же запутанные, как его сознание сейчас.       Баки не отводит взгляда, в горле пересохло.       Его ладонь холодная, Авелина вздрагивает, её кожа покрывается мурашками, но она не отстраняется, когда Баки цепляет полоску ткани пальцем и спускает её, лёгкий хлопок обнажает плечо, ключицу, хрупкий изгиб. Лямка свободно ниже, а Авелина инстинктивно прижимает одеяло к груди крепче, его ладонь ложится на её плечо полностью.       Кончики пальцев Баки вырисовывают что-то замысловатое, поднимаясь к её шее. Авелина сглатывает, его ладонь слегка обхватывает её горло, и Барнс тут же тяжело выдыхает, облизывая пересохшие губы, вот-вот, и, кажется, ему сведёт челюсть, и он потеряет разум окончательно.       Было бы правильно поправить лямку её сорочки, а не спускать, было бы правильно сказать ей об этом, а не делать всё без слов, было бы правильно не быть здесь, но Баки всё ещё в её спальне.       Баки мог бы прижаться к её шее щекой, шептать у её затылка о любви, прикусывая нежную кожу совсем чуть-чуть, он бы вжал её хрупкой спиной в свою грудь, сжал бы, придавил бы не так, чтобы вызвать панику, а так, чтобы показать ей, что она в безопасности рядом с ним, чтобы Авелина была только для него.       И неважно, что будет дальше.       Они оба знают — обратного пути нет.       Что-то в Авелине уже пошло по швам, и нитки, которыми она сшивала своё «не должно быть чувств» и «это не взаимно», расходятся, оставляя на коже новые узоры — следы его пальцев.       Она сжимает бёдра крепче, и Баки замечает это едва заметное движение под одеялом, даже когда он пьяный и перед глазами пелена. Он резко задерживает дыхание. И больше не смотрит в ту сторону.       — Останься, — шепчет Авелина неожиданно даже для себя самой.       Баки моргает, будто не сразу понимает смысл сказанного, его пальцы замирают на её плече, и он только замечает, что уже чуть-чуть наклонился к ней. Ему следовало бы уйти домой. Следовало бы подняться и уйти ещё десять минут назад. Но он почему-то продолжал сидеть рядом.       Он пьян, в голове гул, в теле тяжесть, но голос Авелины — кристально чёткий, как лёд в стакане, который он недавно опрокинул. Она точно говорит это ему — пьянице, дураку, парню, который не может стоять ровно, или тому Баки, который никогда бы в жизни не напился при ней, никогда бы не показал себя слабым, сорвавшимся вниз и разбитым, никогда бы не прикоснулся к ней?       — Проведи с нами… со мной Рождество, — голос её заметно дрожит, но Авелина не отводит взгляда. — Пожалуйста. Останься на эти дни. Дольше. Насколько сможешь.       Баки прикрывает глаза, будто от её слов становится больнее.       Какой в этом смысл?       Он хотел бы пообещать, что останется подольше, но что толку, ведь Авелина уже смотрит на него так, будто верит, что можно украсть у времени несколько лишних мгновений, а Баки знает — время их уже украло.       Барнс хмыкает, опускает глаза, разглядывает свои слегка согнутые пальцы, лежащие на её теле, скользни он ниже, она бы позволила? Авелина бы позволила стянуть с неё одеяло, нависнуть над ней, поцеловать и нырнуть руками под её сорочку?       Губы Баки двигаются, но он не произносит ими ни слова, лишь кивает.       Она бы позволила ему, знай, что он не вернётся?       Ведь Баки и сам не знает, как скоро он будет дома, будет ли вообще.       Барнс шумно выдыхает, прикрывает глаза: мысли о плохом рядом с ней развеиваются, потому что в голове у него туман, сладкий, тяжёлый, пьяное сознание не позволяет ему соврать, но и говорить правду полностью он не может.       — Повернись, — приказывает сипло.       Авелина хмурится, сначала не разобрав его слов, а затем подчиняется. Она медленно начинает шевелиться, отпускает одеяло, и то немного соскальзывает ниже вместе с её сорочкой на груди, а Баки резко бросает взгляд вниз, в страхе увидеть больше, чем ему позволено.       Она его дразнит?       Мстит?       Ведь если он попросит, а она скажет «нет», это разобьёт его.       Барнс поднимает глаза обратно лишь когда шорох одеяла останавливается и Авелина делает надрывистый выдох. Его взгляд мечется сначала к её золотистой цепочке на шее, затем к голым лопаткам, впивается в знакомое родимое пятно на её спине.       Хочется прикоснуться, хочется прижать ладонь вдоль её позвоночника и скользнуть ниже, к бёдрам, ягодицам, к низу её рубашки, нырнуть к сжатым коленкам, подняться выше, огладив низ её живота, вжать ладонь ниже, но всё, что Баки делает, это поправляет простыни и просто ложится рядом.       Он опускается поверх одеяла с тяжёлым выдохом, стараясь не шуметь, сначала лёгкое касание, потом ближе. Рука опускается на её талию, он обнимает её, легко притягивает к себе, вдыхая запах её волос, пальцы сжимают плотную ткань, надеясь почувствовать тепло тела Авелины сквозь одеяло, но не выходит.       Тишина вокруг мягкая, вязкая, как густой мёд, она растекается по комнате, заполняет каждый уголок, окутывает будто тёплый плед. Свет лампы дрожит на стенах, размывая границы, делая их податливыми и плавными.       Баки просто остаётся здесь, чтобы не терять её ещё одну ночь, чтобы любить её ещё один вечер.       Авелина крепче сжимает подушку, почти зарывается в неё лицом. Внизу живота тянет глухо и стыдно. Она сжимает бёдра и молится, чтобы он не заметил. Собственное тело предаёт её, выдавая напряжение. Баки рядом, его дыхание медленное, тяжёлое, хрипловатое, и оно касается её шеи, затылка, скользит по коже едва ощутимым прикосновением.       Авелина не двигается, не дышит слишком глубоко, потому что стоит ей хоть немного изменить положение, прижаться к нему не только спиной, но и ягодицами, его дыхание меняется.       Баки не уснул, что странно, ведь он пьян. Хотя он старательно пытается делать вид. Авелина вжимает пальцы в наволочку. Сон подступает, мягко стелется в сознании, но опускаться в него страшно: страшно, что она расслабится слишком сильно, что забудется и её тело само потянется к Баки.       — Спи, — выдыхает он внезапно, уткнувшись лбом в изгиб её плеча.       На стене напротив играет их тень, их силуэты. Барнс закрывает её от света своим массивным телом, обвивается вокруг достаточно, чтобы внизу тянуло, чтобы ей хотелось повернуться, толкнуть Баки на спину, не сесть, оседлать его сверху, прижаться к его паху так, чтобы это перестало тяготить.       Но от этих мыслей лицо начинает пылать, сердцебиение ускоряется, и Авелина молится о том, чтобы он этого не заметил, потому что о таком неприятно говорить, о таком даже нельзя думать…       Останется ли Баки на Рождество, на дольше, или это снова его ложь во благо, но она не спрашивает, не сейчас — пусть ответ придёт сам, и пусть ночь слишком короткая, пусть утро принесёт разлуку, сейчас Баки здесь.       Спина начинает ныть от неудобного положения, потому что если он ослабит хватку, если разожмёт пальцы, если чуть-чуть двинется, дёрнется вперёд… Ему нужно дышать глубже, нужно перестать думать.       Он сжимает её в объятиях крепче.       Баки сжимает челюсть так, что ноют зубы, до боли закусывает внутреннюю сторону щеки, пока во рту не расползается терпкий металлический привкус, но боль не отрезвляет, наоборот, только подстёгивает, загоняет глубже.       Если бы Авелина сказала «нет», он бы остановился, если бы он увидел её страх, он бы отшатнулся, прогнал себя к чёрту, но она молчит. И это его губит. Если она не сказала «нет», значит, можно остаться.       Глупая, нелепая улыбка мелькает на губах Барнса, это — дурость и безысходность.       Но Авелина не прогоняет его, и этого ему достаточно.

***

Дата: 1991 год.       Декабрь накрывает Нью-Йорк холодом, который пробирается в самые потаённые щели между домами, бьётся о кирпичные стены и, кажется, никак не может найти себе места. Ветер проносится по пустеющим улицам и бросает в лицо колючий снег, от каждого вдоха лёгкие неприятно сжимаются, а открытая кожа немеет почти сразу, стоило только задержаться на улице дольше нескольких минут.       Деревья вдоль дорог стоят тёмными неподвижными силуэтами, их голые ветви тянутся вверх и расчерчивают серое небо тонкими ломаными линиями, словно кто-то нетвёрдой рукой пытается изобразить карту давно забытого места.       Снег, выпавший несколько дней назад, давно потерял свою белизну и превратился на обочинах в рыхлые грязные сугробы, смешанные с дорожной слякотью, маслянистыми разводами и следами бесконечного потока людей, которые торопятся по своим делам и уже не замечают эту грязь под ногами.       Изредка мимо проезжают машины. Их шины мягко шуршат по мокрому асфальту, а где-то вдалеке начинает выть сирена, но быстро затихает, растворяясь среди домов, словно её никогда и не было.       Несколько снежинок подолгу кружатся в свете фонарей, прежде чем ветер подхватывает их и уносит дальше по улице.       Даже в такой поздний час город продолжает жить, и за освещёнными окнами кто-то ужинает, кто-то спорит, кто-то смотрит телевизор или готовится ко сну, но чем дальше от центра, тем меньше остаётся этого привычного движения, пока наконец улицы не начинают выглядеть совершенно иначе. На окраинах всё по-другому, и именно туда собирается переехать Авелина.       Там темнота ложится между домами плотнее и тяжелее, а старые кварталы пахнут сыростью. Стоячей водой в забитых ливнёвках. После дождей тротуары покрываются грязью, которая неделями не успевает высохнуть, и ходить по ним становится настоящим испытанием.       Дома там почти не отличаются друг от друга: старые многоквартирные здания с потемневшими фасадами тянутся вдоль улиц длинными одинаковыми рядами, кое-где облупилась краска, пожарные лестницы покрылись ржавчиной, а половина фонарей работает через один.       Но здесь всё иначе.       За массивными коваными воротами возвышается особняк семьи Старков, и даже сейчас его размеры производят впечатление. Высокие окна, широкие ступени, каменная отделка фасада, аккуратные дорожки и старые деревья на территории говорят о богатстве семьи лучше любых слов, и всё же дом выглядит так, словно за последние месяцы в нём давно никто не обитал.       Снег лежит на ступенях нетронутым слоем, потому что никто не убирает его, на перилах намерзает тонкая корка льда, а с карнизов свисают длинные сосульки. Большая часть окон остаётся тёмной, хотя когда-то по вечерам здесь горел свет везде, а теперь освещены лишь несколько окон на первом этаже.       Дом не пустует, но кажется покинутым, словно после смерти Говарда и Марии Старк вместе с ними исчезло что-то ещё, что уже невозможно вернуть обратно.       Внутри всё осталось на своих местах: книги по-прежнему стоят на полках, в кабинете сохраняется привычный порядок, на креслах лежат пледы, которыми пользовались хозяева дома, а в шкафах всё ещё висит одежда, к которой больше никто не прикоснётся. Только теперь каждая вещь напоминает не о жизни, а об отсутствии, и это хуже, чем если бы дом опустел полностью.       У окна гостиной стоит молодой мужчина.       Комната наполняется запахом древесины, старой мебели и дыма, который лениво тянется из камина. На столике рядом осталась бутылка надпитого отцовского виски. Последнее время он слишком часто замечает своё отражение в стекле бутылки и всё реже узнаёт в нём самого себя.       Тёмные волосы растрёпаны, он несколько раз проводит по ним рукой, пытаясь пригладить выбившиеся пряди, но почти сразу оставляет эту затею. Под его глазами залегли тени, которых ещё неделю назад не было, лицо стало острее, а во взгляде поселилась постоянная усталость. На его запястье свободно болтаются часы, рубашка помята, а в пальцах зажат тяжёлый стакан, который он то поднимает, то опускает, не замечая этого движения.       Когда-то отец говорил ему, что настоящие мужчины не ищут оправданий, что слабость существует только для тех, кто не готов работать над собой, и что однажды Тони поймёт, как много ошибок совершает.       Тогда эти слова вызывали в нём злость, но теперь они просто не оставляют его в покое, и иногда ему кажется, что отец по-прежнему находится где-то в комнате как голос, который невозможно заставить замолчать.       — «Недостаточно хорошо», «ты способен на большее», «соберись», «не позорь меня» — от этих слов нельзя спрятаться даже здесь, в пустом доме.       Тони делает глоток виски, напиток обжигает горло. Он давно пьёт не ради вкуса и даже не ради того, чтобы забыться, а скорее по привычке. Алкоголь способен занять руки и не дать мыслям окончательно свести его с ума.       Авелина сидит на широком подоконнике, поджав под себя ноги и завернувшись в старый плед матери. Она всегда укрывалась им по вечерам, когда читала книги в гостиной, и Тони помнит это тоже слишком хорошо. Плед всё ещё хранит запах её духов, хотя с каждым днём он становится всё слабее и слабее.       Авелина сильно похудела, её светлые волосы спутаны, под глазами залегли тёмные круги, которые уже невозможно скрыть.       За окном медленно падает снег, она смотрит туда уже несколько минут, не моргая, будто видит что-то далеко за пределами улицы или, наоборот, не видит совсем ничего. Тони отворачивается от окна и делает ещё один глоток. Его терпение заканчивается быстрее, чем он успевает себя остановить.       — Ты серьёзно собираешься это сделать?       Авелина не отвечает сразу, только её пальцы сильнее сжимают край пледа.       — Сделать что?       — Не начинай, — он усмехается без тени веселья. — Ты прекрасно понимаешь, о чём я.       Тишина затягивается, огонь потрескивает в камине, старые часы продолжают размеренно отсчитывать секунды, и наконец Авелина поднимает взгляд на отражение брата.       — Я уже всё решила.       Тони закрывает глаза всего на мгновение. Несколько секунд он молчит, затем коротко кивает самому себе, будто пытается принять услышанное, но не получается.       — Решила, — он усмехается и качает головой. — Конечно.       Авелина чувствует, как внутри начинает нарастать знакомое напряжение.       — Тони, не надо.       — Не надо что? — он резко оборачивается. — Не надо злиться? Не надо задавать вопросы? Не надо говорить о том, что моя сестра собирается бросить меня?       — Я тебя не бросаю.       — Тогда как это называется?       Голос Тони становится громче, не крик, пока ещё нет, но появляется та опасная резкость.       Авелина медленно выдыхает.       — Я просто не могу здесь оставаться.       — Почему?       Она смотрит на него так, словно ответ очевиден настолько, что объяснять его не имеет смысла. Это окончательно выводит Тони из себя. Он делает шаг вперёд, стакан всё ещё зажат в его руке.       — Нет, серьёзно. Почему? Потому что тебе больно? Думаешь, мне не больно?       — Тони…       — Потому что тебе тяжело просыпаться в этом доме? — он почти смеётся, но зло. — Добро пожаловать в клуб. Кабинет отца? Я до сих пор жду, что он поднимет голову от бумаг и спросит, почему я опоздал. Кухня? Мне кажется, мама там. Иногда я слышу её голос. И что?       Авелина вздрагивает от его крика, и Тони это видит — видит, как сжимаются её плечи. Его голос ломается, срывается на хрип, и он проводит рукой по лицу, откидывая волосы назад, они лоснятся от несвежести, от сигаретного дыма и собственного пота, и он знает, что выглядит сейчас так же плохо, как и чувствует себя.       На секунду комната снова погружается в тишину. У Авелины к горлу подступает ком, потому что она тоже слышит. Иногда. Тоже ищет взглядом мать в гостиной, тоже ждёт, что отец сейчас войдёт в комнату, и каждый раз вспоминает заново, что они не вернутся.       Больше никогда.       — Поэтому я и уезжаю, — шепчет Авелина.       Тони замирает.       — Что?       — Поэтому я уезжаю, — она наконец поднимает взгляд к нему. Глаза у неё красные от слёз. — Потому что я больше не могу так жить.       Тони смотрит на неё несколько секунд, будто не узнаёт, будто пытается понять, когда именно всё зашло настолько далеко.       — А я могу?       — Я не это имела в виду.       — Тогда что? — теперь он действительно повышает голос. — Объясни мне, Авелина. Потому что я, кажется, перестаю тебя понимать.       Она крепче сжимает край одеяла.       — Я просыпаюсь и думаю о них. Засыпаю и думаю о них. Спускаюсь по лестнице и думаю о них. Каждый день одно и то же. Каждый угол этого дома напоминает мне, что наших отца и матери больше нет.       Её голос начинает дрожать, и она ненавидит это, ненавидит показывать слабость, но сил держаться больше почти не осталось.       — Иногда мне кажется, что я схожу с ума. Иногда я ловлю себя на том, что хочу позвать маму. Просто позвать её, чтобы она ответила из соседней комнаты, чтобы всё оказалось ошибкой, чтобы ничего этого не случилось…       Она зажмуривается всего на мгновение, но этого хватает, потому что, когда она снова открывает глаза, Тони уже не выглядит злым. Только уставшим. Бесконечно уставшим и виноватым. Скорбящим. Он медленно проводит ладонью по лицу, словно пытается стереть накопившееся напряжение, но не выходит.       — Думаешь, я не хочу того же? — его голос звучит совсем иначе. — Думаешь, я не хотел бы ещё раз услышать её голос?       Он смотрит в сторону камина, не на Авелину, словно говорить так легче.       — Думаешь, я не отдал бы что угодно за ещё один разговор с отцом? Даже если бы он снова кричал на меня.       Авелина ничего не отвечает, потому что знает ответ.       Тони качает головой, потом неожиданно ставит стакан на стол и отходит к креслу, несколько секунд стоит, упираясь ладонями в спинку, смотрит в пол и пытается взять себя в руки, но получается плохо.       — Ты же знаешь, каким он был.       Тони хмурится.       — Отец всегда видел во мне лишь разочарование, всегда требовал больше, чем я мог дать. Я должен был стать идеальным сыном, как ему того хотелось, но этого не случилось. А теперь… теперь его нет, и я даже не знаю, что с этим делать. Так что да… ты не одна в этом.       Боль бывает разной, но исток у неё один.       — Знаешь, я не жду от тебя сочувствия, — Тони сухо смеётся. — Я вообще не должен тебя уговаривать. Но, чёрт возьми, мне просто хочется, чтобы хоть кто-то остался. Хотя бы ты, Авелина. Ты же… ты же моя сестра!..       — Я не могу, — она зажмуривается и вжимается спиной в стекло.       — Лина…       — Я просто… не могу, Тони.       Молчание заливает комнату, как густая патока, липнет к коже, и единственный звук, который остаётся, это тиканье старых часов, напоминающее удары сердца.       — Просто… мне страшно, — признаётся она шёпотом. — Мне так страшно оставаться здесь.       Тони устало садится на подлокотник рядом, его ладони сжимаются в кулаки, а затем он тяжело выдыхает и накрывает руку Авелины своей. Пальцы у неё холодные, как мрамор, как у матери, и он сжимает их, передавая тепло.       — Мне тоже страшно, — шепчет он. — Но если ты думаешь, что одиночество поможет, то ты ошибаешься.       — Я не могу так больше, Тони, — всхдипывает Авелина, будто с последними силами.       — Я прошу тебя лишь остаться со мной, — Тони сжимает её ладонь чуть крепче, и в его голосе появляется что-то похожее на мольбу. — Авелина, я обещаю, мы со всем справимся. Клянусь тебе!..       На глаза накатывают предательские слёзы, потому что он не знает, сможет ли сдержать это обещание. Он знает только одно: у него осталась только она, только его сестра-двойняшка, и если не станет и её, Тони и сам погибнет.       Авелина закрывает глаза, медленно наклоняется вперёд, утыкается лбом в плечо Тони и позволяет ему обнять её. Они молчат так долго, пытаясь собрать друг друга по кусочкам, склеить из осколков хоть какую-то целостность, дать хоть какую-то опору.       А снаружи, в темноте, кто-то наблюдает за ними.       Ночь облепляет стены особняка и собирается в тёмных углах комнат. Ветер завывает в переулках, цепляется за крыши, дрожит в тонких стёклах, но его это не касается. Холода не существует, как не существует страха, как не существует выбора, — есть только ожидание.       Зима сковывает суставы, заполняет лёгкие, превращая дыхание в тяжёлый леденящий ком. Холод не кусает кожу — он вгрызается глубже, пробирается в кровь, делает каждое движение вязким и замедленным. Это холод, от которого скручивает внутренности, холод, который напоминает о том, что он жив, что у него есть тело, что оно мёрзнет и что ему тошно от этого холода.       Солдат мог бы зайти внутрь.       Там горит свет, стены пропитаны теплом, в воздухе ещё должно быть эхо жизни, пусть и погружённой в скорбь. Ему бы хотелось вдохнуть этот воздух, почувствовать под пальцами что-то живое, хотя бы на миг согреться. Но он не может хотеть чего-то — он не умеет. И дома у него тоже нет, он не может иметь пристанище, его некуда впустить и некому.       У него ничего нет.       Авелина Старк сидит на подоконнике и не видит его, но что-то заставляет её плечи дрожать, пальцы сжиматься крепче, губы держаться сомкнутыми, будто её собственное тело знает о присутствии чужого взгляда за окном, ощущает то, что разум пока отказывается признавать.       Зимний Солдат стоит, застыв, на крыше соседнего здания — далеко, но в пределах одного шага. Снег оседает на его плечах и ботинках. На поясе нож, пистолет с глушителем, два запасных магазина. Транквилизатор в левом кармане разгрузки.

Щелчок.

      Бионика сжимается в кулак.       Непроизвольно, механизм срабатывает быстрее мысли. Он касается пальцами живой руки своего левого плеча, в районе красной звезды. Иногда ему кажется, что под шрамами всё ещё есть нервы, что что-то болит, тянет, напоминает о том, чего уже давно нет.       Фантомная боль.       Его тело изуродовано шрамами, и что-то подсказывает ему, что некоторые из увечий он нанёс себе сам. Его глаза остаются холодными и пустыми, словно отполированное зеркало, он наблюдает, изучает, запоминает.       Как двигаются её пальцы, как приподнимаются плечи, когда она тяжело вздыхает или всхлипывает, как светлые локоны волос блестят в тусклом свете лампы, как её сердце сейчас замедляет ритм, цепляясь за спокойствие, за иллюзию безопасности.       Зимний Солдат помнит, как течёт алая кровь, если случайно порезать кожу, как она собирается на кончике пальца медленно, капля за каплей, пока наконец не падает вниз, разбиваясь о землю.       Он помнит, как люди смотрят на это зачарованно, будто в этот момент осознают собственную хрупкость, будто впервые понимают, что их тела сшиты из тонкой ткани, которую так легко разорвать.       Зимний Солдат знал это всегда.       Его цель вдруг вздрагивает и переводит взгляд к окну, разрывая объятия с братом. Её губы чуть приоткрываются, глаза расширяются, и пульс прежде чем взорваться замедляется на одно мгновение.       Ей кажется, что она что-то увидела.       Что-то мелькнуло в темноте, сгустилось на фоне зимнего неба, очертилось на границе света. Она щурится, пытаясь разглядеть, но там ничего нет. Только тьма. Уже слишком поздно.       Актив уже скрылся в тени.       Один шаг — и он будет ближе. Он может войти в дом. Может во всём признаться. Может укрыться. Может спастись. Но миссия не требует этого.       Приказов не поступало.       Его цель — образец сыворотки. Формула. Исследования Эрскина, которые Говард дорабатывал.       ГИДРА хочет получить и сыворотку, и её.       Актив шагает назад, наблюдая, как Авелина Старк сползает с подоконника и как в комнате потухает свет.       Его время ещё не пришло.       Но осталось совсем немного.       Ведь он знает: её имя ему знакомо.       А это всегда заканчивается плохо.

***

Дата: 2008 год.       Сознание возвращается к ней медленно, пробиваясь сквозь дрожь. Авелина ещё не может понять, что пугает её сильнее — липкая паника или ледяное кресло под лопатками. Веки настойчиво тяжелеют, а затем всё же раскрываются, и в глаза тут же ударяет яркий свет.       Белый потолок расплывается перед ней ослепительным пятном. Авелина жмурится. К коже липнет грубая, кожаная обивка кресла, и ей хочется поёжиться, отодвинуться, избавиться от этого неприятного ощущения, но она не может даже пошевелиться.       Тугие ремни на запястьях и щиколотках начинают саднить при малейшей попытке дёрнуться в сторону. Голова кажется тяжёлой и гудящей, в желудке неприятно тянет.       Ей хочется есть.       Авелина сглатывает вязкую слюну и на секунду закрывает глаза, пытаясь собраться с мыслями. Когда она снова смотрит вверх, зрение постепенно проясняется и ей удаётся осмотреться. Комната оказывается полностью белой. Белые стены, белый потолок, белый пол. Всё вокруг стерильное.       Пальцы мелко дрожат, и Авелина пытается вспомнить, что произошло, но память отвечает ей лишь обрывками, мысли путаются, и где-то глубоко внутри теплится слабая надежда — может быть, это просто сон, может быть, она ещё не проснулась по-настоящему, и сейчас откроется дверь, папа войдёт в комнату, подхватит её на руки и скажет, что всё хорошо, что ничего страшного не случилось, а утром они будут есть праздничный торт, и мама снова станет смеяться над тем, как она украдкой пытается слизать крем раньше времени.       Ей хочется домой, хочется, чтобы Наташа обняла её и сказала, что всё будет хорошо, чтобы Тор назвал её смелой девочкой, чтобы Брюс рассказал про происхождение снов, чтобы мама погладила по волосам, чтобы рядом оказался хоть кто-нибудь знакомый…       Она здесь совсем одна.       Авелине хочется плакать, но она изо всех сил удерживает слёзы.       Папа обещал вернуться пораньше, мама собиралась печь торт вместе с ней…       Сколько прошло времени — день, несколько дней, неделя?       Авелина не знает.       Последнее, что сохранила память — чужие руки, закрывающие ей рот, резкая боль и металлический привкус крови на языке, а дальше пустота…       Она слышит шаги.       Сначала далёкие, потом ближе, размеренные и неторопливые, они негромко отдаются по плитке и постепенно заполняют тишину комнаты. Авелина замирает, не дышит. Мужчина появляется из-за её спины, входя в поле зрения медленно и хищно.       Незнакомец высокий и худой, белый халат свисает с его плеч. У него длинные сухие пальцы и узкое лицо, на котором резко выделяются скулы. Его светлые волосы зачёсаны назад, будто он постоянно приглаживает их ладонью. Под глазами лежат глубокие тени, и он улыбается, только улыбка кажется Авелине какой-то неправильной, не такой. Слишком натянутой, слишком довольной, будто его искренне радует то, что он видит перед собой.       Мужчина подходит ближе.       Его тёмные, блестящие, неприятно внимательные глаза смотрят на Авелину цепко и с любопытством. Когда он наконец начинает говорить, его голос оказывается неожиданно мягким, почти ласковым, но от этого ничуть не менее тревожным.       — О, наша пташка уже проснулась, — произносит он с лёгким иностранным акцентом. — Как спалось, дорогая? Странные сны снились?       — Пожалуйста… отпустите меня… я хочу домой…       Мужчина подходит ещё ближе, позволяя свету полностью осветить его мрачное лицо, глубокие складки возле рта и глаз.       — Меня зовут… — он делает короткую паузу, и на секунду Авелине кажется, что он придумывает имя прямо на ходу. — Владимир Волков.       Почему-то она уверена, что он врёт, но это не имеет значения.       Доктор усмехается и осторожно касается её щеки, от его прикосновения по коже пробегают мурашки, и Авелина инстинктивно пытается отвернуться, но только сейчас замечает металлическую конструкцию, которая фиксирует её шею и голову, не позволяя сделать ни одного лишнего движения.       Сердце пропускает удар.       — Ты боишься? — спрашивает Волков почти с искренним сочувствием. — Ничего страшного, мотылёк. Все сначала боятся.

Кто все?

      Он произносит это спокойно, улыбка не исчезает с его лица.       — Скажи мне, как тебя зовут? — Волков слегка склоняет голову набок, будто действительно ждёт ответа, хотя Авелина понимает — он ведь знает, должен знать, тогда зачем спрашивает?       — Авелина, — выдавливает она наконец.       Говорить ей очень сложно.       — Авелина… — медленно повторяет доктор, словно пробует её имя на вкус. — Красивое имя. А фамилия?       От его прищура становится не по себе.       — Старк.       На мгновение уголки губ Волкова приподнимается.       — Интересно, — он делает небольшую паузу, позволяя тишине повиснуть между ними. — Я знаю, что вчера у тебя был день рождения, милая. Сколько тебе теперь лет?       — Восемь, — едва сдержав подступающий всхлип, говорит Авелина.       — Восемь?       Волков качает головой с каким-то странным выражением.       — И когда же ты родилась?       Авелина растерянно моргает, и он тут же отмахивается, будто передумал.       — Дата неважна. Год. Скажи мне только год, лдно?       — Две тысячи…       Авелина вдруг запинается, потому что не понимает, зачем ему это знать — если они смогли найти её, привезти сюда и пристегнуть к этому креслу, то наверняка знают всё и без её ответов.       — А твоя семья? — настойчиво продолжает Волков так же спокойно, с той же пугающей будничностью. — Отец? Мать? Братья? Сёстры?       Грудь неприятно сжимается, и она не хочет говорить о семье.       Не здесь, не с ним, но Авелина всё отвечает после долгой паузы, поняв что доктор не собирается сам говорить дальше:       — Папа и мама. У меня нет братьев и сестёр, — отвечает она честно, — когда вы меня отпустите?..       — Нет? — задумчиво переспрашивает доктор, игнорируя её мольбы. — Совсем нет?       Авелина пытается покачать головой, но фиксатор не позволяет. Волков внимательно наблюдает за ней ещё несколько секунд, а затем неожиданно оживляется, будто получил именно тот ответ, на который рассчитывал.       — Отлично.       Он произносит это с искренним удовлетворением, затем разворачивается и отходит в сторону, и Авелина теряет его из виду. Её сердце тут же начинает биться быстрее, потому что она слышит только шаги, шуршание ткани, звук открывающегося ящика, что-то позади негромко звякает металл.       Ей хочется увидеть, что он делает, понять, что происходит, но она не может повернуть голову, не может подняться, не может даже толком пошевелиться…       — Есть что-нибудь странное, что происходит с тобой и о чём я должен знать? — доносится его голос откуда-то сзади. — Сны? Видения? Дежавю?       И словно вспомнив, что перед ним ребёнок, доктор поясняет:       — Дежавю — это такое ощущение, будто что-то происходит с тобой не в первый раз.       За паузой слышится характерный хлопок латексных перчаток.       — Бывает ведь такое, — продолжает Волков. — Когда какое-то событие вдруг кажется знакомым, хотя ты точно знаешь, что раньше этого не происходило.       Авелина молчит.       В горле стучит собственный пульс, каждый удар отдаётся где-то под челюстью.       — О чём вы говорите? — наконец вырывается у неё, голос срывается на сиплый шёпот. — Почему я здесь?       Вопрос вылетает раньше, чем она успевает остановить себя, тот самый вопрос, который не даёт ей покоя с момента пробуждения — почему, что произошло, где её родители? Волков не отвечает.       За её спиной снова раздаются звонкие звуки, будто он раскладывает железные инструменты. Такой звук был в лаболатории Брюса.       — Память — любопытная вещь, — задумчиво говорит Волков спустя несколько секунд. — Большинство людей уверены, что знают себя точно. Знают своё прошлое. Свои мысли. Но память легко ошибается… Иногда она стирает важное, иногда прячет то, что нужно другим, иногда создаёт то, чего никогда не было.       Авелина хмурится.       — А иногда, — продолжает доктор, его шаги снова приближаются, — память хранит то, что человек не должен помнить.       Доктор появляется перед Авелиной, белые перчатки плотно облегают его пальцы, в руках у него что-то есть, но Авелина не сразу понимает что.       — Сейчас мы сыграем в небольшую игру, мотылёк, — предупреждает он дружелюбно. — Я покажу тебе несколько изображений, а ты расскажешь, что видишь и что чувствуешь.       — Зачем?       Это её последняя надежда получить хоть какое-то объяснение, но Волков снова лишь бросает на неё короткий взгляд — без раздражения, но и с лёгкой усталостью, будто вопрос вообще не заслуживает ответа.       Только теперь Авелина замечает шприц в его руке, внутри которого медленно переливается густая жидкость необычного тёмного оттенка. Страх мгновенно становится острее. Она пытается сказать «нет», но паника отнимает язык.       Волков никак не реагирует на её испуг, он прижимает пальцы к её руке и без спешки протирает запястье ваткой со спиртом. Доктор подносит иглу и одним точным движением вводит её под кожу.       Авелина дёргается, боль оказывается не сильной, но неожиданной, а гораздо хуже становится через мгновение — жидкость начинает поступать в кровь, и по руке мгновенно расходится жжение.       Она всхлипывает и пытается вырваться, но ремни лишь сильнее впиваются в запястья, перед глазами всё плывёт, и она хочет домой, хочет, чтобы мама оказалась рядом, чтобы папа сказал, что всё будет хорошо, чтобы кто-нибудь остановил это…       Авелина тяжело дышит, стараясь справиться с болью и бешеным стуком собственного сердца, и ей почти удаётся убедить себя, что всё уже закончилось, а затем в ушах появляется тонкий писк.       Едва различимый, такой тихий, что первые несколько секунд она принимает его за шум ламп под потолком, но звук не исчезает, наоборот, с каждой секундой он становится громче, настойчивее, словно кто-то медленно поворачивает ручку настройки старого радиоприёмника.       Авелина морщится и пытается сосредоточиться на чём-нибудь другом, но ничего не выходит. Звук внутри её головы. Сердце начинает биться быстрее, а перед глазами всё слегка расплывается.       Белые стены теряют чёткость, углы комнаты дрожат, будто нагретый воздух над асфальтом в летний полдень, и она сглатывает, чувствуя, как пересохло горло, как каждый вдох даётся тяжелее предыдущего.       Волков что-то говорит, она видит, как шевелятся его губы, но слов уже не различает, голос доносится будто через толщу воды, далёкий, приглушённый, нереальный, а писк продолжает расти, и к нему добавляется ещё один звук, потом ещё, потом ещё, словно где-то далеко одновременно включили десятки радиостанций.       Обрывки голосов накладываются друг на друга: мужские, женские, старые, молодые, кто-то говорит быстро, кто-то шепчет, кто-то кричит, но ни одной фразы невозможно разобрать до конца.       Авелина зажмуривается.       Она всхлипывает и пытается пошевелиться, пытается вырваться, но тело становится тяжёлым, слишком тяжёлым, руки будто налиты свинцом, ноги она почти не чувствует, и даже страх начинает отдаляться.       Пустота.       Только боль остаётся прежней, пульс стучит в висках, в шее, в глазах, во всём теле, а перед взглядом вспыхивают цветные пятна. Сначала маленькие, потом всё больше, они дрожат, расползаются, сталкиваются друг с другом и исчезают, и Авелина пытается моргать.       Мир вокруг теряет привычные очертания, лицо Волкова расползается, его белый халат превращается в бесформенное светлое пятно, и ей кажется, будто время начинает двигаться неправильно — то замедляется настолько, что каждое мгновение тянется бесконечно, то внезапно ускоряется, проглатывая секунды и минуты, пока она не перестаёт понимать, сколько прошло на самом деле.       — Не сопротивляйся, — голос Волкова неожиданно звучит совсем близко. Он наклонился к самому её уху, и Авелина вздрагивает, потому что не заметила, как он подошёл. — Всё хорошо.       Ложь — даже в своём состоянии она понимает, что это ложь, но его ладонь уже касается её головы, пальцы скользят по волосам не ласково, а скорее так, как ветеринар успокаивает животное перед процедурой.       Волков совершенно не сомневается в том, что делает, будто давно знает, чем всё закончится.       Писк достигает такой силы, что начинает заглушать остальные звуки, и в какой-то момент Авелина перестаёт понимать, открыты её глаза или закрыты. Комната то исчезает, то возникает снова, темнота сменяется светом, потом всё смешивается в однородную пульсирующую массу, а внутри головы будто что-то медленно проворачивается.

Щелчок.

      Звук громкий, неестественно громкий.       Авелина вздрагивает всем телом.       Следом звучит второй щелчок, потом третий, будто кто-то запускает старый проектор, и мир вокруг начинает снова кружится. На несколько секунд остаётся только чёрный экран перед глазами и собственное тяжёлое дыхание, где-то впереди вспыхивает узкий столб света, прорезающий темноту, и на белой поверхности перед ней появляется первое изображение.       Размытое, дрожащее, словно старая киноплёнка, которую нашли в пыльном подвале и пытаются запустить на поломанном оборудовании.       Авелина моргает, пытается сосредоточиться и сначала видит только улицу, потом дома, людей, автомобили — незнакомые лица проносятся перед ней, не задерживаясь, не оставляя следа.

Щелчок.

      Картинка вздрагивает и сменяется другой, потом ещё одной, ещё, кадры начинают мелькать быстрее, слишком быстро, настолько быстро, что глаза не успевают цепляться за детали, но внутри появляется странное чувство — слабое, неуверенное, будто она уже видела что-то похожее когда-то давно, хотя этого не может быть, просто не может, потому что она никогда не была в этих местах, никогда не встречала этих людей, никогда не стояла на этих улицах.       И всё же сердце начинает биться иначе.       Кадры продолжают сменять друг друга. Сначала медленно, потом всё быстрее: улицы, витрины, незнакомые лица, старые автомобили с округлыми капотами, мужчины в длинных пальто, женщины в шляпках, которые давно вышли из моды.       Авелина смотрит не отрываясь, выдвигается вперёд по-инерции, её то бросает в дрожь, то в жар. Она уже не пытается понять, что именно ей показывают, не пытаясь искать смысл, она просто смотрит, пока изображения дрожат, будто плёнка проходит через проектор слишком быстро, иногда картинка теряет резкость.

Щелчок.

      Новый кадр, и женщина в тёмном пальто стоит возле телефонной будки, ветер треплет край её воротника, она оглядывается через плечо всего на секунду, и у Авелины перехватывает дыхание.       Картинка исчезает.

Щелчок.

      На её месте возникает другая: бар, полумрак, дождь за окнами, капли медленно ползут по стеклу, искажая отражения фонарей, за стойкой сидит мужчина в кепке, лица почти не видно, только профиль, только линия подбородка, только рука, лежащая на деревянной поверхности.       Металлическая.       Сердце вдруг сбивается с привычного ритма, Авелина хмурится, потому что ей кажется, что она должна узнать мужчину, должна вспомнить…

Щелчок.

      Экран снова меняется, щелчок, ещё один, и кадры начинают мелькать быстрее.       Теперь они сменяются почти без остановки: улица, лестница, фасад кирпичного дома, железнодорожный вокзал, чьи-то руки, газетный киоск, мужчина в форме, женщина с ребёнком, мост, река, тёмный переулок.       Внутри нарастает странное напряжение, словно где-то глубоко под рёбрами медленно натягивается тонкая нить, и с каждым новым изображением она становится всё туже, всё болезненнее, всё опаснее.

Щелчок.

      Голова тяжелеет, но глаза продолжают следить за экраном, она уже не может отвернуться, даже если бы захотела, потому что воздуха не хватает, каждый вдох даётся через силу, а где-то на границе слуха по-прежнему звучат голоса.

Щелчок.

      Экран вспыхивает, на мгновение появляется ещё одна улица, и вдруг внутри что-то ломается. Не больно, а странно, словно долго заедавший замок наконец проворачивается, освобождая то, что было заперто слишком долго.       Авелина вздрагивает, в груди становится тесно, настолько тесно, что она не может вдохнуть. Пальцы дёргаются, царапают кожаное кресло, перед глазами снова вспыхивают цветные пятна: красные, жёлтые, синие, они накладываются на изображение, разрывают его на части.       Шум в ушах нарастает, сквозь него вдруг прорывается голос:       — «Авелина, обещай мне…»       Голос женский, незнакомый, сердце болезненно сжимается, картинка на экране дрожит, свет начинает пульсировать, и голос звучит снова, теперь чуть дальше, словно кто-то удаляется, словно воспоминание пытается ускользнуть, не даться, раствориться в темноте.       — «Сестра?..»       Где-то позади слышится движение.       Наверное, Волков, но сейчас Авелина почти не замечает его присутствия. Всё внимание сосредоточено на голосе, на этом странном ощущении узнавания, на чувстве, что ещё немного, и она вспомнит что-то очень важное, что-то, чего никогда не должна была узнать…

Щелчок.

      Раздаётся глухой хлопок, будто где-то глубоко под водой прогремел выстрел пистолета, и Авелина резко выгибается в кресле. Челюсти сжимаются так сильно, что начинают болеть зубы, а мир перед глазами взрывается вспышками.       Она больше не понимает, где находится, не понимает, что реально, что происходит на экране, а что происходит в её голове.       Всё внезапно исчезает: шум, свет, голоса, боль, всё проваливается в густую вязкую тишину, настолько глубокую, что она кажется почти материальной, и Авелина слышит только собственное дыхание, редкое, неровное, тяжёлое.

Щелчок.

      Экран загорается снова, но теперь изображение выглядит иначе, теплее, старше, словно выцветшая фотография, которую слишком долго хранили на солнце, и на нём появляется мост, за ним поднимаются фабричные трубы, по улице идёт женщина в длинном плаще, она поднимает воротник от ветра, где-то вдали проезжает автомобиль, фары на секунду вспыхивают в темноте…

Щелчок.

      Она уже была здесь.

Щелчок.

      На секунду по экрану пробегает рябь, словно плёнка застряла в проекторе, женщина исчезает, мост растворяется в потоке света, кадр сменяется другим, потом ещё одним, и ещё, и Авелина уже не успевает следить за ними, отдельные образы вспыхивают и пропадают прежде, чем она успевает их рассмотреть.       Девочка стоит возле окна, лица не видно, только силуэт на фоне, только тонкие плечи и крепко сжатые кулаки, и Авелина смотрит на неё, не может отвести взгляд. Внутри болезненно откликается.

Щелчок.

      Комнату снова поглощает тьма, проектор затихает, исчезает даже привычное жужжание лампы, и наступает тишина. Неестественная, такая плотная, что начинает давить на уши, а где-то совсем рядом раздаётся тихий скрип, от которого Авелина вздрагивает.       Ощущение чужого присутствия возникает вместе с холодом вдоль позвоночника, так ясно, будто кто-то стоит прямо за её плечом. Она знает, что в комнате есть Волков, знает, что он где-то рядом, и всё же ей кажется, что дело не в нём, потому что это чувство другое, гораздо хуже, оно лишено человеческого тепла, лишено даже человеческой логики, будто кто-то наблюдает за ней из темноты, ожидая момента, когда она наконец посмотрит в ответ.       Сердце бьётся часто и тяжело. Темнота вокруг становится осязаемой, она больше не выглядит пустой, наоборот, кажется наполненной чем-то, что медленно движется за пределами взгляда, и стоит только попытаться сосредоточиться, как ощущение исчезает, стоит отвернуться мысленно — и оно возвращается снова.       Сознание начинает ускользать, комната отдаляется, тело становится лёгким, почти невесомым, она больше не ощущает ремней на запястьях, не чувствует кресла под собой, не чувствует холода, только странное прикосновение.       Она хочет отпрянуть, хочет закричать, но уже не может.       Остаётся только ощущение чужого присутствия и мысль, вспыхнувшая перед самым провалом в беспамятство: она больше не одна.       Сознание меркнет, но падения не происходит.       Ей кажется, будто кто-то подхватывает её прежде, чем она успевает сорваться вниз, и где-то далеко, за границей сна, памяти и боли, кто-то продолжает смотреть ей в спину.

Щелчок.