Адамова Смерть

«Мы любим людей, которые причиняют нам боль. Наверное, это нормально. Хуже всего — вообще никого не любить».

Дата: 2006 год.       Военный аэродром встречает жарой и ослепительным солнцем, свет которого отражается от металлических корпусов самолётов так ярко, что режет глаза.       Воздух густой, пропитанный запахом топлива, раскалённого железа и надвигающейся грозы. Горячий ветер гуляет по взлётной полосе, поднимая пыль и песок, и от духоты одежда неприятно липнет к коже.       На краю поля стоят двое.       Высокая женщина в строгом светлом костюме с идеально уложенными волосами держит за руку маленькую девочку, спрятавшуюся за её ногой. Со стороны Пеппер Поттс выглядит собранной, как всегда, но напряжение выдаёт то, как сильно она сжимает детскую ладонь.       Авелина жмётся к ней ближе, щурясь от солнца. На ней простая футболка с рисунком и короткие бриджи, её светлые кудри растрепал ветер, а взгляд её голубых глаз не отрывается от неба.       Три месяца.       Ровно столько Америка находилась в неизвестности, из-за которой Пеппер почти разучилась нормально спать. Жив ли он. Вернётся ли вообще. Или однажды ей придётся опуститься перед этой девочкой на колени и объяснить, что её отец больше никогда не появится в дверях дома.       Иногда Авелина зовёт её мамой.       Всё ещё тихо, осторожно, будто сама ещё не понимает, имеет ли право так говорить. И каждый раз у Пеппер внутри что-то болезненно сжимается, прямо как и сейчас. Девочка сильнее цепляется за её руку и настороженно щурится в небо, ловя новое движение.       На горизонте появляется самолёт.       Тяжёлый военный борт медленно снижается, отбрасывая длинную тень на раскалённый бетон взлётной полосы. Рёв двигателей разносится по аэродрому, ветер бьёт в лицо и под ноги, разметая пыль и волосы. Авелина судорожно задерживает дыхание и вместо того, чтобы испугаться, невольно делает шаг вперёд.       Шасси касается земли с резким скрежетом. Самолёт проносится по полосе, постепенно замедляясь, пока наконец не замирает. Задняя часть фюзеляжа начинает медленно открываться.       Авелина с волнением приподнимается на носочки.       И вот он.       Тони Старк появляется в проёме, придерживаясь за поручень. Он заметно похудел: лицо осунулось, под глазами залегли тени, правая рука туго подвязана к груди. От прежней самоуверенной походки почти ничего не осталось, теперь каждый шаг даётся ему с трудом и осторожностью, будто тело до сих пор помнит боль, но сейчас это уже не имеет значения.       Он дома.       После месяцев плена, чужих криков, оружия у виска и постоянного ожидания смерти он снова чувствует запах свободы, слышит шум аэродрома и видит перед собой не каменные стены, а свою семью.       Тони поднимает взгляд, щурится от солнца.       Усталые потемневшие глаза сразу находят дочь, и что-то в его лице меняется. Будто внутри наконец отпускает натянутую до предела пружину.       — Авелина, — выдыхает он, и улыбка заметно дрожит на его губах.       Этого достаточно.       Девочка резко выдёргивает ладонь из руки Пеппер и срывается с места так быстро, что та едва успевает окликнуть её. Лёгкие шаги гулко стучат по бетону, ветер треплет её кудри, а сердце колотится где-то в горле.       Трап. Отец. Дом.       — Папа!       Голос срывается почти на плач.       Авелина налетает на него со всей силы, и Тони глухо охает от боли, едва удержавшись на ногах. Рёбра тут же простреливает тупым жаром, но он только крепче прижимает дочь к себе здоровой рукой.       Глаза закрываются сами собой.       Её волосы щекочут ему шею, маленькие ладони цепляются за ткань на его спине так сильно, словно она боится, что он снова исчезнет, если отпустить хоть на секунду. А он вдруг понимает, как отчаянно мечтал об этом моменте.       Не о пресс-конференциях.       Не о камерах.       Не о возвращении в башню.       Вот об этом.       О возможности снова обнять собственную дочь.       — Детка, — хрипло усмехается Тони, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Я тоже безумно рад тебя видеть, но, кажется, ты только что сломала мне ещё пару рёбер.       Авелина шмыгает носом и сильнее утыкается лицом ему в плечо, но через пару секунд вдруг морщит нос и растерянно отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на него.       — Пап… от тебя чем-то воняет.       Тони фыркает, и впервые за долгое время его смех звучит по-настоящему.       — Вообще-то это запах настоящего героя, детка.       Он взъерошивает её волосы, несмотря на боль в плече, и только теперь замечает Пеппер, которая уже подходит к ним быстрым шагом. Она старается держаться спокойно, но покрасневшие глаза и дрожащие губы выдают её моментально.       Тони прищуривается с привычной лукавой улыбкой.       — Что такое, дорогая, неужели соскучилась? Глаза красные… Неужели ты оплакивала погибшего босса?       — Это слёзы радости, Тони, — хмыкает она, качнув головой. — Не придётся искать новую работу.       Он усмехается шире.       — Отпуск закончен, — довольно усмехается Тони.       Он наклоняется и целует Авелину в лоб, а та со смехом прижимается щекой к его лицу, случайно задев плечом его шею. Он тихо шипит от боли, но даже не пытается отстраниться.       Пеппер уже собирается отвернуться к машине, чтобы скрыть эмоции, но Тони тут же возмущённо вскидывает брови:       — Подожди, это всё? Я тут совершил триумфальное возвращение, а ты даже не бросишься мне на шею, как эта маленькая девчонка?       Авелина тихо хихикает, всё ещё не отпуская отца.       Пеппер колеблется всего секунду.       — Так уж и быть, — она тяжело выдыхает, делает шаг вперёд и наконец обнимает их обоих сразу и будто только сейчас позволяет себе поверить, что Тони действительно жив.       Напряжение, державшее её последние месяцы, наконец уходит.       Плечи дрожат, дыхание срывается, и слёзы наконец выходят наружу, хотя она так долго пыталась их сдерживать.       Тони тихо усмехается ей в волосы.       — Дорогая, ты плачешь? Ну-ну, чего ты… — он звучит почти победно, всё ещё устало, но с таким облегчением и чем-то слишком искренним, чтобы прятать это за шутками.       Тони и сам не понимал раньше, что способен так скучать.       Сколько раз за эти месяцы он представлял именно этот момент. Как снова обнимет их. Услышит голос Авелины. Увидит рядом Пеппер. В темноте, среди боли, голода и постоянного страха, Тони цеплялся за эти мысли с почти отчаянным упрямством, потому что без них давно бы сошёл с ума. Каждый день казался последним: то от истощения, то от мысли, что завтра их с Хо Инсеном план раскроют и обоих просто застрелят.       Тони прикрывает глаза и утыкается лбом в плечо Пеппер.       Всё хорошо.       Он дома.       А Авелина, счастливо прижавшись к родителям, думает, что теперь, когда мама и папа снова рядом, всё наконец-то будет хорошо. Будто после этого дня ничего плохого уже не сможет случиться. Дети по своей природе верят, что добро всегда побеждает. И, наверное, именно поэтому смерть для них всегда оказывается чем-то совершенно неожиданным.

***

Дата: 1939 год.       За окном медленно сгущаются ранние зимние сумерки Бруклина, и по стеклу время от времени скребёт сухой снег, который ветер гонит вдоль улицы. Декабрь сжимает Бруклин в ледяные объятия. А вот кухня Роджерсов наполнена теплом, шумом и долгожданным спокойствием, от которого в груди становится непривычно легко.       В воздухе витает густой аромат корицы, топлёного масла и чуть подгоревшего сахара. Угольки в печи потрескивают, отбрасывая на железную решётку мягкие оранжевые отсветы. Пол устилают следы муки, будто первые снежинки, а на столе царит беспорядок: яблочные огрызки валяются рядом с миской, а позабытая скалка опасно нависает над самым краем.       Веет чем-то родным. Домом. Детством.       Под потолком мягко качается лампа, заливая пространство медовым светом. Он ложится на потрёпанный рецептник миссис Роджерс, где жирными чернилами выведено: «Лучший яблочный пирог!».       Авелина стоит у стола, закатав рукава тонкого свитера почти до локтей. Старый фартук, повязанный кое-как поверх домашнего платья, то и дело сползает с плеча, а выбившиеся из слабого узла светлые пряди липнут к влажным вискам. Она сосредоточенно месит тесто, но липкая масса снова и снова тянется за пальцами, будто нарочно упрямится.       Предчувствие неудачи раздражает сильнее, чем хотелось бы.       Тесто опять липнет к ладоням, и Авелина раздражённо выдыхает себе под нос, смахивая прядь со щеки тыльной стороной запястья.       — Чёрт, — бормочет она себе под нос.       — Чёрт? — насмешливо повторяет знакомый голос.       Авелина испуганно оборачивается, и внутри у неё сразу всё сжимается.       Баки.       Он стоит, прислонившись плечом к косяку кухни, стряхивая с тёмного пальто тающий снег. Холодный воздух с улицы тянется следом за ним внутрь дома. На его волосах ещё блестят мелкие снежинки, а на губах уже появляется знакомая ухмылка, от которой у Авелины почему-то мгновенно становится тесно в груди.       — Не припомню, чтобы ты когда-нибудь любила возиться у плиты. Что стряслось? — Баки лениво стягивает куртку и бросает её на шаткий стул у двери.       — Ничего.       Авелина дёргается, случайно задевает миску локтем, и в воздух тут же взлетает белое облако. Мука оседает на стол, пол, рукава Баки и даже его волосы. Он морщится, проводит ладонью по плечу, стряхивая муку, потом косится на Роджерс с кривой усмешкой.       — Ясно, маленький гений, — так Барнс называл её ещё со школы, после того как она однажды притащила домой отличные оценки по всем предметам. — Тогда, может, тебе стоит ещё раз взглянуть на рецепт.       Авелина громко чихает, снова поднимая белое облако в воздух.       — По-моему, мука должна быть в миске, а не на потолке.       Баки хрипло усмехается и подходит ближе, останавливаясь почти вплотную. От него тянет холодным воздухом, снегом с улицы и знакомым терпким одеколоном, который всегда почему-то остаётся на его шарфах и воротниках даже после долгого дня.       — Дурацкая шутка, — ворчит Авелина, пряча улыбку.       В уголке губ Баки появляется довольная усмешка. Он поднимает руку и легко проводит пальцами по её щеке, стирая белый след муки. Касание выходит коротким, почти невинным, но его пальцы задерживаются у её скулы чуть дольше, чем следовало бы.       Авелина замирает.       Наверное, ей стоит отступить хотя бы на шаг. Или закатить глаза, бросить что-нибудь колкое, как обычно. Но она остаётся стоять на месте, игнорируя то, как внутри всё стягивается в болезненно тугой узел.       Это просто Баки.       Только сердце почему-то упорно отказывается верить этому «просто».       А Барнс, словно нарочно, не спешит убирать руку. Кончики его пальцев медленно скользят по её коже, задерживаются у скулы, а потом он поднимает взгляд.       Казалось бы, этого уже достаточно.       Но спустя короткую паузу, которая для Авелины тянется мучительно долго, его пальцы едва заметно касаются уголка её губ, осторожно, будто в этом движении и нет никакого умысла.       Глаза Баки тёмные в вечернем свете, глубокие, с этой странной тихой внимательностью, от которой становится дурно. В них нет ничего откровенного, ничего, что можно было бы назвать вслух, но что-то всё равно тянет её ближе.       Она снова чихает и Барнс отстраняется.       — Это что, покушение? — посмеивается он. — А я-то думал, ещё не успел тебе так насолить.       Авелина шмыгает носом и отворачивается.       — Ужасно смешно, Баки. Просто невероятно!       Она торопливо стряхивает муку с фартука и щурится на него с напускным раздражением, хотя уголки губ всё равно предательски дрогают раньше, чем ей удаётся спрятать улыбку.       — Увидела бы это мама, убила бы меня прямо здесь, — слегка тоскливо замечает Роджерс.       Баки только смеётся в ответ.       — Из тебя не лучший пекарь.       — О, правда? — хмыкает Роджерс.       Он вытаскивает яблоко из миски и лениво крутит его в пальцах, наблюдая, как Авелина безуспешно пытается отлепить тесто от скалки.       — Да и если судить по этому бардаку, ты решила нас прикончить, — он откусывает яблоко и кивает на стол. — Оно вообще будет съедобным?       Авелина раздражённо бросает скалку на стол. Та с глухим стуком прокатывается по деревянной поверхности и едва не падает на пол.       — Раз ты такой умный, может, сам испечёшь этот проклятый пирог?       Баки снова откусывает яблоко, не сводя с неё взгляда. Авелина только тяжело выдыхает и машинально вытирает ладони о фартук. Взгляд сам собой цепляется за его руки, за сильные предплечья под закатанными рукавами.       За последние месяцы Баки словно стал ещё шире в плечах, крепче, взрослее.       Она не должна так смотреть на него.       Это ведь Баки.       — Может, и испеку.       Не дожидаясь её согласия, Баки уверенно забирает у неё скалку.       — Смотри и запоминай, будущий профессор. А то уедешь в свой университет и умрёшь там с голоду.       Авелина недоверчиво наблюдает, как его ладони уверенно вдавливаются в тесто, пальцы с разбитыми костяшками ловко собирают липкую массу обратно, подсыпая муку ровно столько, сколько нужно.       — Вообще-то это мой пирог!       — Уже нет, — довольно отзывается Баки, даже не поднимая головы.       Он слегка щурится от улыбки, продолжая возиться с тестом, а Авелина только фыркает и складывает руки на груди, хотя её взгляд всё равно цепляется за каждое его движение.       — И каким только чудом миссис Барнс научила тебя готовить? — с подозрением интересуется Авелина, чуть щурясь.       — Она меня не учила. Я сам крутился рядом с ней на кухне, пока не надоедал окончательно, — он пожимает плечами, не переставая возиться с тестом. — Потом Бекка подросла, начала таскаться за матерью хвостом, и меня быстро выставили за дверь.       На мгновение его голос меняется. Совсем немного, но достаточно, чтобы внутри у Авелины неприятно сжалось.       Баки переворачивает тесто ладонью, стряхивает муку с пальцев, и на короткое мгновение взгляд у него становится каким-то далёким.       — Скучаешь по этому? — осторожно спрашивает Авелина.       На одно короткое мгновение ей хочется сделать шаг ближе. Просто прижаться к нему, уткнуться лбом в плечо и остаться там, где всё кажется понятным и тихим, где не нужно подбирать слова и делать вид, будто между ними ничего не происходит.       Но нельзя.       Баки смотрит куда-то мимо неё, и в его глазах снова появляется эта усталая пустота, с которой Авелина не знает, как бороться. Да и имеет ли право?       Это не её боль. Не её место. Не её право тянуться к нему вот так.       Поэтому она лишь сильнее сжимает пальцы на краю стола и молчит, отчаянно надеясь, что он не заметит, как дрогнул её голос.       — Наверное, иногда, — наконец произносит он. — Бывают дни, когда хочется вернуть всё назад.       Он поднимает на неё взгляд.       — Тогда всё было проще.       Авелина слишком быстро кивает и тут же отворачивается к столу, делая вид, что её вдруг страшно заинтересовала печка в углу. Между ними опять возникает это странное, упрямое напряжение, будто оба раз за разом подходят слишком близко к чему-то важному и каждый раз вовремя останавливаются.       — Иди сюда, мелкая. Теперь твоя очередь.       Баки отступает в сторону, пропуская её к столу, но почти сразу снова оказывается рядом. Его ладонь легко касается её талии, направляя ближе. Всего лишь прикосновение, это не первый такой раз. И всё же сердце начинает колотиться так сильно, будто он действительно может это услышать.       Авелина берёт скалку неуверенно, и в тот же миг руки Баки ложатся поверх её ладоней. Тёплые, тяжёлые, немного шероховатые. Она быстро сжимает губы, стараясь не выдать себя ни звуком, ни движением, но щёки всё равно вспыхивают жаром.       Он стоит слишком близко. Непозволительно близко. Его колено случайно задевает её ногу, когда он тянется за миской, но Авелина не просит его отойти, а он будто и сам не замечает, что между ними почти не осталось пространства. Настолько, что она чувствует у затылка его дыхание, тепло его груди у своей спины, и от этой близости воздух вдруг кажется слишком горячим для маленькой кухни.       Это просто Баки.       Но мысль звучит уже не так убедительно, как раньше.       Инстинктивно Авелина подаётся вперёд, упираясь бёдрами в край стола. Баки, кажется, даже не замечает этого.       — Не жми так сильно, — шепчет он ей на ухо.       А если бы всё было иначе?       Если бы прошли годы, и он был бы для неё не просто Баки Барнсом, не другом семьи, не лучшим приятелем Стива, который вечно таскается у них дома, а кем-то куда ближе. Например… например, её мужем?       Если бы эта кухня, этот дом принадлежала им обоим.       Авелина почти против воли представляет, как привычно он обнимал бы её со спины, проходя мимо, как поправлял бы выбившуюся прядь, не задумываясь об этом, как улыбался бы ей так, будто имеет на это право.       Будто она действительно его.       В груди болезненно ноет.       Потому что этого не будет.       Не может быть.       Ему это не нужно и ей тоже.       Авелина резко моргает, словно пытаясь вытолкнуть из головы собственное наваждение. Сердце всё равно продолжает дрожать где-то под рёбрами, а пальцы нервно сжимаются на скалке под его руками.       Баки придвигается чуть ближе, сам того будто не замечая, и она ощущает лопатками тепло его торса. Его ладони спокойно направляют её движения, оказывая мягкое давление, от которого внутри становится только хуже.       Дыхание Баки касается её виска. Он что-то тихо говорит ей, и Авелина невольно сбивается с вдоха.       По телу тут же проходит дрожь.       Колени на мгновение будто слабеют, и ей приходится сильнее упереться в край стола, чтобы сохранить это жалкое подобие спокойствия.       Вблизи от Баки пахнет лосьоном после бритья и холодом улицы, а под привычным одеколоном проступает что-то тёплое, древесное. Этот запах окружает Авелину со всех сторон, заполняет тесную кухню, забирается под кожу вместе с его голосом и прикосновениями.       Она медленно опускает взгляд на его руки поверх своих.       На сбитые костяшки. На белую муку, осевшую на пальцах и въевшуюся в линии ладоней.       Баки приподнимает ладони, снова переворачивает тесто и чуть крепче сжимает её кисти. Большой палец скользит по внутренней стороне запястья, и Авелина невольно прячет голову в плечах, когда его выдох опаляет мочку её уха.       В висках пульсирует.       Его пальцы на мгновение сильнее сжимают её кисть, прежде чем Баки тут же ослабляет хватку. Его дыхание едва заметно сбивается и он наклоняется чуть выше к её виску, тихо о чём-то спрашивает, но Авелина ничего не слышит.       В ушах слишком громко стучит собственный пульс.       Баки тянется через неё за ещё одной горстью муки, и Авелине приходится буквально вжаться в край стола, чтобы дать ему место, хотя места и так достаточно.       Внутри растёт что-то тревожное, гулкое, от чего становится трудно стоять на месте и ещё труднее сохранять спокойное лицо. Наконец она отдёргивает руки и тут же хватается за край фартука, пряча дрожащие пальцы.       Нервный смешок вырывается сам собой.       Баки сразу делает шаг назад, даёт ей пространство, но его внимательный взгляд всё равно остаётся на ней.       Кухню накрывает тишина.       Слышно только, как потрескивает печка да скрипит ветка по стеклу за окном.       Авелина чувствует, как горят щёки, и быстро опускает глаза к столу, отчаянно пытаясь выглядеть спокойнее, чем есть на самом деле.       — У меня плохо выходит, — произносит она, её голос всё-таки предательски дрожит. — Думаю… дальше ты и без меня справишься, Баки.       И, наверное, так действительно лучше.       Авелина отступает слишком резко, будто между ними и правда проходит какая-то черта, к которой нельзя подходить слишком близко. Пальцы всё ещё помнят тепло его рук поверх её ладоней, спокойное давление, от которого внутри до сих пор всё болезненно дрожит. Она незаметно сжимает кулаки пытаясь избавиться от этого ощущения.       Это просто Баки.       Когда-нибудь рядом с ним будет другая девушка. Та, которую он сможет обнимать вот так открыто и легко, не задумываясь о последствиях. Которую сможет поцеловать, не боясь разрушить что-то важное между ними.       Не Авелина.       Она опускает взгляд к старым половицам, стараясь выровнять дыхание, и только теперь замечает, как тихо стало на кухне.       — Ладно, — спокойно соглашается Баки, и снова берётся за тесто.       Авелина украдкой поднимает на него взгляд, пытаясь понять, что скрывается за этим коротким ответом, но лицо у него остаётся привычно спокойным и ничем не обременённым. Может быть, ей это всё лишь причудилось. И всё же теперь ей кажется, что он тоже избегает смотреть на неё слишком долго.       За эти годы молчание между ними стало чем-то понятным, почти родным. В нём живут случайные взгляды, тихий смех, движения рядом и та осторожная дистанция, которую оба продолжают удерживать.       Так проще.       Когда пирог наконец оказывается в духовке, они почти одновременно устало опускаются за стол. За мутным стеклом медленно поднимается тесто, золотясь по краям, и густой запах корицы и печёных яблок постепенно заполняет кухню.       — Не так уж плохо, мелкая, — хмыкает Баки, отламывая хрустящий край пирога. — Может, из тебя ещё выйдет толк.       Авелина только фыркает и прячет улыбку за кружкой ромашкового чая.       — Учитывая, что половину работы сделал ты, то я и вправду большая молодец.       Она бросает на него быстрый взгляд исподлобья, и Баки тут же тянется через стол, явно собираясь ущипнуть её за бок. Авелина успевает отшатнуться со смешком и легко пинает его ногой под столом.       Только Барнс сразу ловит её за щиколотку между своих коленей и дёргает к себе. Авелина ахает, едва не съезжая со стула, и внутри у неё снова взволнованно сжимается это невозможное чувство, от которого уже не получается избавиться.       — Перестань, — бормочет она, пытаясь вернуть себе серьёзный вид.       Баки лишь довольно качает головой, лениво прокручивая вилку между пальцами.       — Не ворчи. Готовка должна делать людей счастливее.       Он говорит это так просто, что Авелине на мгновение действительно хочется поверить: всё нормально.       И именно это пугает сильнее всего.       Потому что так будет не всегда.       Стив и Баки — её дом. Только если Стив останется рядом всегда, то Баки однажды уйдёт дальше, в свою собственную жизнь. У него появится девушка, которой он будет улыбаться вот так легко, не задумываясь. Свой дом. Дети. Может, собака, которая будет крутиться под ногами на кухне, пока он смеётся над чьими-то подгоревшими пирогами.       От этой мысли вдруг становится ужасно тоскливо.       — Особенно если забыть, как ты сжёг первый пирог, — негромко замечает Авелина.       — Это детали и трагическая случайность.       — Ты подпалил полотенце.       — Искусство требует жертв.       Авелина фыркает и едва не давится чаем.       Баки подпирает щёку кулаком и смотрит на неё этим внимательным искрящимся взглядом, от которого внутри снова начинает тянуть. Сейчас всё его внимание принадлежит только ей.       Сейчас он рядом.       И именно это короткое, хрупкое «сейчас» причиняет ей боль.       — Ты ведь понимаешь, что посуду всё равно будешь мыть ты? — спрашивает Авелина, приподнимая бровь.       — Эй, я только помогал! Ты главная на кухне, — вскидывает руки вверх Барнс.       — Ты, Баки, самый хитрый лентяй из всех, кого я знаю!       — Зато я очень обаятельный.       Авелина снова прячет улыбку в кружке, скрывая за этим всё остальное.       Потому что этот вечер кажется чем-то временным. Почти украденным.       Слишком хорошим, чтобы длиться долго.       Баки однажды найдёт кого-то, с кем ему будет проще, но пока он здесь.       Сидит напротив, смеётся, спорит с ней из-за грязной посуды и тянется за очередным куском пирога. И Авелина позволяет себе сохранить этот момент. Ей кажется, что всё будет хорошо.       Хотя бы на мгновение.       Хотя бы немного.       Ведь Авелине всегда было достаточно даже этого.

***

Дата: 1991 год. Аляска.       Ржавое судно медленно пробирается сквозь ледяную воду, тяжело разрезая волны. Корпус, изъеденный временем и северными штормами, тяжело скрипит под натиском ветра, который бьётся в железные конструкции с тупым упрямством.       Почти весь корабль тонет во тьме, и только редкие прожекторы выхватывают из неё мокрый металл, сетки, ржавые цепи и силуэты людей.       Гул двигателей стоит в воздухе непрерывной вибрацией.       Ветер срывает дождевые капли и швыряет их в лица ледяными иглами. Волны раскачивают судно, а вспышки молний на короткие секунды вырывают из темноты силуэты солдат, расставленных вдоль палубы.       Солдаты ГИДРЫ держатся вдоль грузового отсека, сжимая оружие мокрыми от дождя руками. Кто-то курит, пряча сигарету от ветра ладонью. Кто-то напряжённо следит за контейнером в центре палубы и старается не смотреть слишком долго.       Они держат оружие наготове и ждут.       Вспышка молнии на секунду освещает металлический контейнер для перевозки скота. Мороз пробираясь сквозь металл, оставил по стенкам тонкие белые трещины. Внутри абсолютная темнота.       Замок лязгает резко и громко, перекрывая шум дождя.       Дверь открывается не сразу.       Металл будто примёрз к раме. Когда створка наконец дёргается в сторону, ещё несколько секунд внутри ничего не происходит.       Изнутри долго не доносится ни звука.       Затем слышится тихий шорох.       Голова Актива поднимается медленно, через усилие.       Его пристальный взгляд медленно скользит по палубе, выверяя пространство с хищной сосредоточенностью. Зрачки движутся плавно, без рывков, без моргания, выверяя дистанции до каждого солдата, до каждого угла, до каждого возможного укрытия. Его лицо остаётся пустым. Абсолютно.       Актив выбирается наружу сам.       Одна его стопа отрывается от пола контейнера, переносится вперёд и опускается на палубу без единого лишнего звука. Дождь бьёт по его лицу, но он даже не щурится.       Ноги едва держат Актива после двух суток в тесном металлическом ящике. Его мышцы сводит тупой болью. На мгновение темнеет в глазах. Желудок болезненно сжимается пустотой, а во рту остаётся металлический привкус. Дождь стекает по его лицу вместе с потом, волосы липнут к щекам.       Вспышка молнии режет небо и на долю секунды белый свет ложится ему на лицо, вода медленно стекает по его скулам и подбородку, тени под глазами становятся глубже. Солдаты вокруг напрягаются одновременно, поднимаются винтовки, щёлкают предохранителями, но Актив даже не смотрит на них.       Он останавливается посреди палубы, тяжело дыша сквозь холодный воздух.       Прожектор медленно проходит по палубе, вырывая из темноты лица других солдат, и на несколько секунд свет задерживается на нём. Вода стекает по волосам и скатывается вдоль виска, собираясь на линии челюсти.       Он не поднимает головы, продолжая идти вперёд, но несколько человек всё равно невольно следят за каждым его движением. Один сильнее перехватывает винтовку, другой едва заметно переступает с ноги на ногу. Никто ничего не говорит. Слышен только треск дождя о палубу.       У Актива осталось только тело, которое отсчитывало часы жаждой. Он не знает, сколько прошло часов, но организм подсказывает примерное число: двое суток. Мозг цеплялся за всё подряд: за скрип, за удары волн о корпус, за звук воды, стекающей по палубе обратно в океан.       Ветер треплет его мокрые волосы.       Свет на мгновение скользит по поверхности бионики, цепляется за влажные стальные пластины и коротко вспыхивает между каплями дождя.       Пальцы касаются пистолета на бедре.

Щелчок.

      Тело помнит лучше него самого.       Оно хранит каждую вспышку тока, каждое удушье, каждый удар. Разум пытается стереть это, затолкать глубже, но мышцы всё равно помнят. Суставы ноют заранее, кожа вздрагивает от прикосновений которых нет.       Лиц он не помнит.       Имен тоже.       Только собственный крик.       Сквозь дождь до него доносятся чужие голоса:

— …экспериментальная фаза…

— …держится стабильнее прошлых…

— …если увеличить дозировку, может не выдержать…

      Голоса спокойные, деловые.

— Плевать. Нам нужен результат.

— Физиологическая адаптация идёт быстрее прогнозов. — Пульс стабилен. — После прибытия потребуется полное тестирование.

      Актив не пытается разобрать, кому принадлежат эти голоса.       Александр Пирс.       Карпов.       Кто угодно.       Это ничего не меняет.       На любую мысль, на любое внутреннее сопротивление мозг отвечает привычным импульсом: молчи.       Желудок сводит спазмом. Организм требует еды и воды, но разум воспринимает это почти отстранённо. Как помеху. Как ещё один раздражитель, который нужно пережить.       Свежий воздух бьёт в лёгкие ледяной влагой. Дождь смывает с кожи остатки пота и желчи. Судно качает, и его шаги становятся неровными, но тело всё равно двигается вперёд автоматически, будто по давно вбитой команде.       Солдаты подводят его к трапу. Ноги двигаются тяжело, будто заново учатся ходить, но движения всё равно остаются точными. Влажные волосы липнут к лицу, он не убирает их. Ночной ветер хлещет по одежде.       Гораздо хуже то, что внутри.       А это остаётся с ним всегда.       Пальцы снова машинально проверяют оружие на ремне. Почему ему вообще оставили пистолет, он не знает. Возможно, они жаждали, чтобы он всё-таки подвёл дуло к виску и нажал на курок…       Такие проверки ему устраивают постоянно.

Проверял ли он, есть ли внутри патроны?

      Нет.       Он давно перестала ожидать выбора.       Среди солдат находится один совсем молодой. Светлые глаза, слишком напряжённые руки. Он держит винтовку так крепко, будто верит, что она действительно способна его защитить.       Молодой солдат стоит ближе остальных. Его пальцы сильнее сжимают ремень винтовки, суставы белеют, а взгляд то и дело срывается в сторону, будто ему хочется проверить, стоят ли остальные на своих местах. Зимний Солдат равняется с ним в тот момент, когда прожектор с кормы на секунду слепит его и парень задерживает дыхание.       Голова Актива лёгким наклоном поворачивается в его сторону. Его взгляд задерживается на молодом солдате лишь на секунду и уходит дальше. Но парень продолжает стоять неподвижно ещё несколько мгновений, не сразу понимая, почему вдоль спины вдруг проходит холод.       Актив проходит мимо, даже не замедлив шаг.       Хотя этого уже достаточно.       Страх уже поселился внутри.       Свет прожектора снова скользит по палубе и цепляет Зимнего Солдата уже возле трапа. Перед ним возвышается транспортный самолёт. Тени скользят по металлическому корпусу, ветер гонит по земле дождь.       Солдат поднимается по трапу, не поднимая головы, его широкая спина напряжена, плечи качаются при шаге.       Красный сигнальный свет под крылом самолёта вспыхивает снова, медленно скользя по мокрым бортам, натянутым тросам и лужам под ногами ржавым цветом. На долю секунды он касается лица Актива, выхватывая из темноты его тяжёлый взгляд, а затем уходит дальше.

Щелчок.

      Его пальцы снова сжимают рукоять оружия, проверяя её вес. Но это не приносит никакого облегчения. Они позволяют ему сохранить эту иллюзию свободы лишь до тех пор, пока не решат, что он снова недостаточно послушен.

***

Дата: 1940 год.       Летний вечер в Бруклине томится жарой и запахами праздника. Воздух густой, пропитанный карамельной сладостью, попкорном, дымом жареных каштанов и пряным ароматом яблок в сахарной глазури. Сквозь шум толпы прорывается звонкий смех и музыка из патефонов где-то на краю площади.       Асфальт за день успел раскалиться и теперь отдаёт тепло даже сквозь тонкие подошвы туфель, заставляя людей жаться к редким полосам тени. Кто-то брызгает водой из фонтанчика, и смех тут же взлетает над головами.       Возле лавок с напитками собираются очереди. Стеклянные бутылки содовой ловят последние солнечные лучи, вспыхивая янтарём, лёд внутри звонко ударяется о стенки стаканов, обещая хоть ненадолго спасти от жары.       Между цветными флажками натянуты гирлянды, и их огоньки уже начинают постепенно оживать в сгущающихся сумерках, скользя бликами по лёгким платьям девушек. Дети мечутся между лавками, выпрашивают сладости и беззаботно смеются.       Люди перебрасываются новостями, строят планы, словно не существует ничего за пределами этих улиц. Только где-то на углу мужчины негромко обсуждают Европу, недавние сводки и действия Германии. Но стоит ветру принести запах свежего пива, как серьёзные лица смягчаются и разговоры сами собой уходят в сторону.       Сегодня не время думать о войне.       Авелина идёт чуть позади. Её лимонное платье касается колен при каждом шаге, белые туфельки стучат по брущатке. Ей душно. Воздух липнет к коже, хотя солнце уже почти спряталось за крышами. Из причёски выбилась тонкая прядь и постоянно липнет к щеке, но сил убрать её нет.       Стив идёт рядом с ней, иногда слегка задевает её плечом, когда толпа становится теснее. В руках у него бутылка содовой, купленная где-то по дороге, и время от времени он задумчиво крутил её в пальцах, почти не слушая очередную историю Баки.       — Клянусь, если сегодня станет ещё жарче, я просто умру, — бормочет он, ослабляя ворот рубашки.       Авелина фыркает:       — Ты говоришь это каждые десять минут.       — Потому что каждые десять минут становится хуже!       Она проводит ладонью по шее, смахивая каплю пота, и почти сразу снова ловит себя на том, что смотрит только вперёд.       На Баки.       Он идёт чуть впереди, привычно расправив плечи. Говорит легко, громко, размахивает рукой, рассказывая очередную историю. Наверняка одну из тех, которые Стив и она уже слышали не раз. Люди невольно косятся в его сторону, кто-то усмехается.       Это привычно.       Непривычно другое.       Рядом с ним идёт Долорес.       Даже сейчас её присутствие кажется всё ещё странным, будто в знакомой комнате кто-то переставил мебель и взгляд всё время возвращается не туда. Она держится рядом с Барнсом, но не цепляется за него, не смеётся громче остальных, не старается перетянуть внимание.       Это тоже странно.       На ней простое серое платье и лёгкая летняя блузка без ярких деталей. Густые тёмные волосы собраны в косу, и только у висков выбиваются пряди, прилипшие от жары. Ни яркой помады, ни прошлой нарочитости. Только лёгкий румянец на щеках и усталость, которую почему-то уже невозможно скрыть.       Когда Баки смеётся, Долорес улыбается ему в ответ. Иногда её пальцы осторожно касаются его предплечья, но даже это не выглядит флиртом. Скорее попыткой удержаться за что-то уже знакомое.       Авелина смотрит.       И чем дольше смотрит, тем сильнее внутри у неё что-то стягивается.       — Ты сейчас дырку в нём прожжёшь, — вдруг тихо говорит Стив рядом.       Авелина вздрагивает и резко переводит взгляд:       — Что?       Он кивает куда-то вперёд:       — В Баки.       Она тут же цокает:       — Не неси ерунду.       Стив смотрит ещё секунду, будто хочет что-то добавить, но потом только пожимает плечами и делает глоток содовой.       Ещё неделю назад Баки лишь вскользь упомянул, что случайно встретил Долорес в больнице, когда провожал отца на приём к доктору. Сказал, что сначала хотел просто поздороваться и уйти, всё-таки она была его бывшей одноклассницей, но почему-то задержался, и оказалось, что Долорес сильно изменилась.       Тогда Авелина ему не поверила.       Решила, что Барнс опять взялся за старое. Что увидел красивую девушку и позволил себя лишь временно утащить следом. Но сейчас, наблюдая за ними, она ощущает неприятную тревогу.       Баки ведёт себя иначе.       Он не сыплет своими обычными улыбками и не старается произвести впечатление. Просто замечает мелочи. У самого края площади маленький мальчишка, увлёкшись сахарной ватой, налетает прямо на Долорес. Та едва успевает удержаться на ногах, но Баки уже придерживает её за локоть, второй рукой ловко подхватывая выпавшую сумочку.       — Эй, полегче, приятель, — смеётся он мальчику без раздражения.       Долорес тихо благодарит его, а Баки только отмахивается, будто ничего особенного не произошло.       Когда вокруг становится слишком шумно, он наклоняется ближе, чтобы ей не приходилось переспрашивать.       Когда Долорес чуть замедляет шаг, он незаметно подстраивается сам.       А Баки всегда ходил быстро. В детстве им со Стивом приходилось постоянно просить его притормозить или хватать за рукав, чтобы не потеряться в толпе. Сейчас же он замедляется сам. Даже не замечая этого.       Это оказывается невыносимым.       Потому что Баки Барнс может флиртовать с кем угодно.       Но внимательным он становился редко.       Баки правда хотел, чтобы она пришла.       Авелина впивается ногтями в ладони.       Формально она не имеет права ревновать. Они с Баки никогда не были вместе, только друзья. Авелина давно смирилась с тем, что им не быть вместе. Но от этого почему-то не легче.       Потому что если несколько лет назад Долорес раздражала её своей самоуверенностью и желанием быть лучше остальных, то теперь всё стало сложнее. Теперь она не пытается произвести впечатление, не ведёт себя как стерва и кажется… хорошей. Доброй. Той, кого сложно ненавидеть, ведь причин для этого больше нет.       Наверное…       Когда они сегодня ещё до полудня столкнулись лицом к лицу, Авелина напряглась раньше, чем успела подумать. Плечи слегка поднялись, пальцы сжались. Рядом с Долорес раньше всегда приходилось быть настороже.       Она ждала привычного прищура, ждала улыбки, за которой обязательно последует что-нибудь неприятное, но вместо этого прозвучало тихое:       — Мне правда жаль, как я раньше с тобой себя вела. Я была…       — Ты была ужасной, — вырвалось у Авелины быстрее, чем она успела подумать.       Баки тогда только прокашлялся рядом и отвёл взгляд, явно решив не вмешиваться. А Долорес просто опустила глаза. И это раздражает сильнее прежнего. Потому что раньше всё было проще. Долорес умела улыбаться так, что за мягким голосом всё равно чувствовался укол. Умела говорить вещи, после которых хотелось вернуться домой и несколько часов думать, действительно ли с тобой что-то не так.       Рядом с ней Авелина постоянно чувствовала себя слишком шумной, слишком неуклюжей, слишком неправильной…       Вокруг всё ещё шумит фестиваль. Кто-то тянет ребёнка от прилавка со сладостями, кто-то машет знакомым через толпу. Мимо быстро проходит девушка на тонких каблуках, едва не задев Авелину плечом, а младшая Роджерс только смотрит себе под ноги и хмурится.       Когда компания останавливается у тира, солнце уже опустилось за деревья, вытягивая длинные тени по асфальту. Перед ними выстроены ярко-жёлтые утки, белые кролики и мишени на потёртом деревянном прилавке. Сбоку висит плюшевый медведь, очевидно главный приз.       Позади стойки стоит коренастый мужчина лет сорока с густыми усами и ленивым взглядом. Он крутит в руках ружьё и окидывает подошедших быстрым прищуром.       — Ну что, кто из вас стрелок?       Баки тут же вытаскивает из кармана пару пенни и кладёт их на прилавок. Мужчина смеривает его взглядом, крутит ружьё в руках.       — Парень, а ты меткий? Стрелять приходилось?       Баки усмехается краем губ:       — Только по жестяным банкам. Но думаю, справлюсь.       — Хм. Посмотрим, — хмыкает мужик и кивает в сторону Долорес. — Собьёшь все мишени, выиграешь для своей подруги вон того медведя.       Для своей девушки.       У Авелины внутри всё сжимается так резко, словно кто-то ударил прямо под рёбра.       Потому что это она его подруга.       Не Долорес.       — Ставь мишени, старик, — фыркает Баки, ловко подхватывая ружьё.       Он прижимает приклад к плечу, выдыхает через нос и на секунду становится тише, собраннее. Вся его лёгкость будто стягивается в одну точку: взгляд, пальцы, плечи, ровная линия прицела.       Стив тяжело вздыхает:       — Началось.       Авелина отводит глаза.       Она помнит, как в детстве Баки выигрывал у всех. Сбивал бутылки камнями, попадал складным ножиком в ствол дерева, а потом, став старше, не промахивался почти ни в одном тире, мимо которого они проходили. В его меткости всегда было что-то азартное. Что-то до смешного уверенное.       Раньше это заставляло её улыбаться.       Теперь почему-то нет.       С Долорес они никогда не ссорились открыто.       Авелина вдруг вспоминает кружок биологии. Как однажды перепутала тетради, а Долорес только улыбнулась и спокойно протянула ей нужную:       — Твоя вот эта. Не страшно.       А потом, уже через секунду, будто между делом добавила:       — Ты иногда такая рассеянная. Тебе стоит хотя бы попытаться быть внимательнее.       Тогда все просто засмеялись. Только Авелина потом ещё долго не могла понять, почему ей так сильно хотелось швырнуть учебник в стену.       Между ними никогда не было криков, хлопанья дверями или честной ненависти. Всё было хуже: взгляды, полуфразы, слишком вежливые улыбки, тонкие уколы, от которых невозможно было защититься, не выставив себя смешной. Они не сталкивались лбами, но в одной комнате им всегда было тесно.       И теперь всё будто повторяется, только с другой стороны.       Теперь Долорес хорошая.       Она прикусывает нижнюю губу и осторожно кладёт ладонь на предплечье Баки. Он не отталкивает её, не говорит, что она мешает, даже не двигается в сторону.       Авелина сжимает челюсть.       Последняя мишень падает, и вокруг сразу поднимается шум. Кто-то присвистывает, кто-то хлопает. Хозяин лавки тянется за большим плюшевым медведем, стряхивает с него пыль ладонью и протягивает Баки.       Авелине хочется отвернуться, уйти, сделать вид, что всё это её не касается, но она стоит и смотрит, будто сама себя заставляет досмотреть до конца.       — Молодец, сынок. — хмыкает хозяин лавки.       Баки усмехается, опуская ружьё.       — Я же говорил.       — Ты прямо как настоящий солдат, — улыбается Долорес.       Фраза повисает в воздухе не так, как должна была. Может, дело в интонации. Может, в самих словах. Но что-то в них кажется чужим, неуместным.       Авелина сразу замечает, как Баки едва заметно напрягается. Челюсть у него становится жёстче, взгляд на мгновение уходит в сторону. Для посторонних этого почти нет. Для тех, кто знает его слишком давно, этого достаточно.       — Будешь воевать, тогда и увидим, какой ты стрелок, — ворчит хозяин тира, убирая ружьё.       Баки вновь коротко хмыкает, будто не знает, что на это ответить.       Он ещё держит медведя в руках, когда слегка поворачивая голову к хозяину тира, будто собирается что-то ответить. Он даже не успевает понять, что происходит, когда Долорес наклоняется ближе. От её волос пахнет чем-то сладким, почти цветочным, и через секунду её губы коротко касаются его щеки.       Авелине становится нехорошо.       Внутри что-то резко проваливается вниз.       Странно.       Будто она оступилась на лестнице и несколько ступенек вдруг исчезли из-под ног.       Долорес прижимает игрушку к груди, и в этот момент уже неважно, как они встретились, изменилась ли она на самом деле и насколько честной была её улыбка.       Она занимает место рядом с Баки.       Авелине не делает ни шага и не произносит ни слова.       Стив рядом молчит.       Возможно, он что-то понимает, но не знает, как помочь.       Баки вдруг оборачивается.       Его взгляд безошибочно находит Авелину в толпе. Он смотрит прямо на неё, спокойно, но слишком внимательно, будто ждёт не похвалы и не улыбки, а реакции. Хоть какой-нибудь.       А Авелина словно смотрит сквозь него.       Всё, что могло бы сорваться с её языка, застревает где-то в горле. Баки ждёт, но получает только тишину.       — Хочешь, я и тебе выиграю? — спрашивает он, слегка качнув головой.       Может, Баки и правда верит, что ей всё равно.       Пусть.       Так даже лучше.       Она не хочет усложнять. Не хочет становиться жалкой, ревнивой, смешной. Это не её территория, не её бой, не её проигрыш. По крайней мере, так должно быть.       Пальцы сами сжимаются на ткани платья.       Вокруг смеются люди.       Есть она.       И есть Долорес.       Долорес, которая делает всё то, что Авелина никогда не умела или не позволяла себе делать: уступать, молчать, не цепляться, не защищаться раньше удара.       Ревновать было бы жалко и унизительно.       Но в груди всё равно шевелится что-то холодное и скользкое, будто под рёбрами свернулась змея:       Он смотрит на неё так, как ты всегда хотела.       Она может стать для него той, кем ты никогда не станешь.       А если изменилась она, значит, лишней теперь стала ты.       Авелина поднимает взгляд вверх. Баки всё ещё стоит рядом с Долорес, но смотрит на неё. В лице у него что-то неуловимое: ожидание, может быть, вопрос. Будто он ждёт, что она наконец выдаст себя.       Но Авелина не может себе этого позволить.       Она только пожимает плечами и чуть придвигается к молчаливому Стиву.       — Если хочешь.       Баки хмурится сильнее. Чуть прищуривается, уголок его губ дрогает, и на секунду кажется, что сейчас он сам скажет что-нибудь лишнее, толкнёт их обоих туда, откуда уже нельзя будет вернуться. Но он только качает головой.       — О, перестань, — фыркает Баки, опираясь локтем о стойку и высыпая на прилавок монеты. — Признай, ты всё ещё любишь плюшевые игрушки. Ты ведь всё такая же, как в детстве. Да, малявка? Совсем не изменилась.       Совсем не изменилась.       Для Авелины это звучит как приговор. Будто всё, что она пережила, всё, что в себе подавила и спрятала, ничего не значит. Будто он по-прежнему видит перед собой всё ту же девятилетнюю девочку.       Она хмыкает, глухо и сухо, будто это её совсем не задело.       Баки вскидывает ружьё.       Через минуту ещё один плюшевый медведь оказывается у неё в руках. Большой, мягкий, нелепый. Авелина сжимает его слишком крепко, пальцы впиваются в плюш.       Баки снова смотрит на неё. Всё ещё стоит напротив, опершись о стойку, и смотрит так, будто она должна сказать что-то резкое. Будто ему это нужно. Будто только так он сможет понять, что между ними вообще происходит.       Ждёт.       А она снова не даёт ему ничего.       Потому что не может любить Баки. Не имеет права. Если она позволит себе хоть что-то, всё снова выйдет из-под контроля. А он заслуживает спокойной, простой жизни. Такой, в которую сейчас, кажется, входит Долорес.       Так будет лучше.       Если не для неё, то хотя бы для него.       Авелина молчит.       Хуже того — улыбается.       И что-то в лице Баки меняется.       Он отводит взгляд, между бровей у него появляется тонкая складка. Через мгновение снова смотрит на Авелину. Она улыбается ещё шире. Почти убедительно. И от этого у Барнса кривится горькая усмешка.       Неужели она правда ничего не скажет?       Баки отворачивается и, наклонившись к Долорес, говорит:       — Пойдём. Там музыка началась.       Долорес улыбается ему в ответ.       — Правда?       Он только усмехается краем губ.       — Если поторопимся, может, даже успеем к началу новой песни.       Баки берёт Долорес за руку и ведёт прочь, к танцплощадке, где гирлянды уже мигают в ритме джаза. Он что-то наклоняется сказать ей на ухо, и она смеётся, чуть запрокидывая голову. В этот момент Авелина делает то, чего сама не хочет.       Идёт следом.       Под ногами хрустит гравий. Воздух становится немного прохладнее, но жара никуда не исчезает. Она по-прежнему стоит над землёй плотной, вязкой дымкой. Повсюду шум и движение. Но всё смешивается в один сплошной гул.       Стив переминается рядом, засунув руки в карманы, и переводит взгляд с Баки на Авелину. Потом обратно. И хмурится всё сильнее, словно пытается решить какую-то задачу, которая ему совершенно не нравится.       — Почему ты так смотришь? — тихо спрашивает Авелина.       — Я ничего не делаю.       — Стив.       Он вздыхает:       — Мне кажется, вы оба ведёте себя очень странно.       Авелина останавливается недалеко от танцплощадки, осторожно опускает плюшевого мишку на скамью почти безразличным движением. Баки замечает это и хмурится, не совсем понимая почему. Стив в этот момент отходит к уборной, бросив что-то через плечо, и через несколько секунд их остаётся только трое.       Над головами вьются гирлянды, а свет ламп мягко ложится на лица людей. Пары кружатся под музыку, легко, близко, словно всё вокруг существует только для них. Кто-то смеётся, кто-то склоняется друг к другу, кто-то касается губами чужого виска. Со стороны это выглядит беззаботно.       Авелина тоже хочет этого.       Не чего-то большого или невозможного.       Она вдруг понимает, что никогда раньше не думала об этом вслух. Не представляла свадьбу или что-то большое. Только такие мелочи. Стоять рядом. Держать чужой локоть по дороге домой. Знать, что следующим летом ничего не изменится.       Баки стоит молча, но выглядит так, будто он собирается что-то сказать.       Не обязательно важное.       Просто начать.       Но почему-то медлит.       Он и сам уже не понимает, зачем позвал Долорес.       Тогда всё казалось простым, а теперь когда она здесь, и почему-то всё стало сложнее.       Страннее всего другое.       Он не помнит, когда снова начал смотреть на неё по-другому.       Может, после того разговора в парке возле больницы, когда она неожиданно заговорила о разводе её родителей. А может, когда упрямо отказалась рассказывать о брате. Или позже, когда призналась, что у неё почти никого не осталось.       Баки пожалел Долорес.       Только снова не подумал об Авелине.       Он смотрит на наё.       Думает, может, она злится.       Пусть злится.       Пусть закатит глаза и назовёт его идиотом.       И он начнёт с ней спорить.       Ведь молчание оставляет слишком много места для вещей, о которых страшно думать.       — Мелкая, ты… — наконец начинает он.       Авелина поворачивает голову и Баки вдруг сбивается. Просто смотрит несколько секунд на выбившуюся светлую прядь у её виска, прилипшую от жары. На складку между её бровями. На то, как она сжимает пальцами край платья.       Странно.       Он ведь видел её тысячу раз.       Каждый день почти…       Авелина поправляет выбившуюся прядь волос, а Баки вдруг сжимает челюсть:       — Ты её так весь вечер дёргаешь.       — И что?       — Ничего. Просто раздражает.       Просто раздражает.       Авелина несколько секунд поражённо смотрит на него. Баки открывает рот, собираясь что-то ещё сказать, но вместо слов только хмурится. Его пальцы едва заметно шевелятся возле бедра, будто он собирается потянуться к ней, но тут же замирает.       — Баки!       Голос Долорес заставляет его обернуться к ней.       Она стоит чуть впереди и улыбается:       — Идёшь?       Он снова переводит взгляд на Авелину.       Ждёт и сам не понимает чего.       Может, чтобы она закатила глаза. Фыркнула. Толкнула его плечом и сказала что-нибудь вредное, как обычно.       Что угодно.       Но Авелина только кивает:       — Иди.       Баки медлит ещё секунду, а затем криво усмехается:       — Не скучай тут без меня, малявка.       Баки проходит мимо неё и почти по привычке касается кончиками пальцев её плеча. Раньше он делал так постоянно. Подталкивал вперёд, трепал волосы, хватал за локоть, чтобы она не потерялась в толпе.       Сейчас прикосновение длится меньше секунды. Настолько коротко, что Авелина потом не уверена, не придумала ли это сама, когда остаётся стоять на месте одна.       Она делает короткий вдох и заставляет себя посмотреть в сторону. Видит, как Баки молча кивает Долорес и уводит её к танцплощадке. Её ладони легко ложатся ему на плечи, его руки скользят к её талии.       Будто так и должно быть.       Но ведь нет.       — Ты в порядке? — тихо спрашивает Стив, только что вернувшийся.       Авелина поворачивает голову не сразу, словно даже это движение даётся тяжелее обычного. Что-то поднимается к горлу, неприятное и вязкое, но она привычно проглатывает это вместе со всем, что слишком долго не позволяла себе говорить вслух.       — Конечно. Всё нормально.       Она улыбается ему, но кажется, самой тоскливой улыбкой.       — Я, наверное, домой пойду. Устала. Завтра рано на работу, а мистер Уилсон меня живьём съест, если я опять буду клевать носом за кассой.       Стив смотрит на неё несколько секунд.       Наверное, замечает больше, чем показывает.       Но ничего не спрашивает.       Только спокойно подставляет локоть:       — Тогда пошли.       И она идёт.       Позади музыка льётся над площадью, люди смеются, гирлянды покачиваются над головами, а чужие голоса смешиваются в один далёкий шум.       Авелина смотрит только вперёд.       Она не оглядывается.       Не позволяет себе.       Потому что если оглянется хоть раз, то наверняка начнёт искать его среди толпы.       А Баки что-то говорит Долорес и даже улыбается, но потом вдруг замолкает посреди фразы. Что-то не так. Он сам не понимает что. Просто поднимает голову и машинально смотрит поверх чужих плеч.       Туда, где ещё минуту назад стояла Авелина.       Пусто.       Он хмурится и снова поворачивает голову, смотрит в сторону выхода и почему-то надеется увидеть её там. Надеется, что она просто задержалась. Надеется, что она обернётся. И если она только посмотрит…       Он пойдёт за ней.       — Баки?       Голос Долорес доносится будто издалека.       Он моргает и поворачивается к ней:       — А?       — Что-то случилось?       Барнс опускает взгляд вниз, продолжает вести танец. Долорес вдруг ловит себя на мысли, что когда-то ненавидела то, как легко Баки находил Авелину взглядом в любой толпе. Тогда ей казалось это несправедливым.       Сейчас ей почему-то становится стыдно.       — Нет… всё нормально, — говорит Барнс не сразу.       Только взгляд его всё равно ещё раз скользит куда-то ей за плечо. Но Баки тут же отворачивается, продолжает вести танец, но почему-то впервые за весь вечер сбивается с ритма.

***

Дата: 1991 год.       Самолёт дрожит под порывами встречного ветра. Кабину заполняет низкий, почти усыпляющий гул двигателей, который тянется без остановки и безразлично несёт его к новой точке маршрута.       Актив сидит в приглушённом свете, ощущая сквозь плотную ткань формы холод обшивки под собой. Ткань давно пропиталась потом и неприятно липнет к коже, но он не обращает на это внимания.       Слишком привычно.       За иллюминатором тянутся снег и бесконечные серые поля льда, под лунным светом они кажутся почти гладкими, будто кто-то растянул под самолётом белую пустоту. Аляска постепенно исчезает позади, растворяется в темноте, и внутри остаётся то же ощущение безграничной пустоты.       Пульс стучит где-то глубоко, ровно и глухо, словно забившийся в подкорке приказ.

Вдох. Выдох.

      И ничего больше.       Где-то внутри головы отдаётся тупая, знакомая боль. Она не приходит внезапно и не усиливается. Она просто есть, как шум двигателей, как тяжесть собственного тела.       Он не пытается избавиться от неё.       В этом нет смысла.       Актив сидит неподвижно, не смотрит ни в окно, ни на сопровождающего рядом. Иногда взгляд задерживается слишком долго, и через несколько секунд он уже не понимает, на что вообще смотрел.       Когда-то он всматривался в лица. Искал. Цеплялся за случайные черты, за выражения глаз, за улыбки, за что угодно, лишь бы почувствовать хоть слабый укол узнавания. Надеялся так отчаянно, словно где-то среди чужих лиц ещё могло остаться что-то своё.       Это было раньше.       До ледяной воды.       До проруби, в которой его держали снова и снова, пока лёгкие не начинало разрывать изнутри, а сердце не билось где-то у самого горла. Когда тело переставало сопротивляться, его вытаскивали наружу, бросали на снег, и он лежал, судорожно пытаясь вдохнуть.       А потом выпускали собак.       Он помнит только отдельные вещи. Скрип снега под ботинками. Горячее дыхание совсем рядом. Тяжесть тела, ударившего в грудь. Чужие крики. Или свои. Влажную шерсть и оскаленные пасти. Их зубы впивались в плечи, в руки, в ноги, рвали.       Это был лишь один из способов подчинить его.       Далеко не самый страшный.       Со временем тело перестало чувствовать холод так, как раньше. Оно научилось выживать. Все его конечности рано или поздно были подвержены обморожению, а чёртова сыворотка супер-солдата из раза в раз спасала его от смерти.       Но они никогда не пытались уничтожить тело.       Им нужен был разум.       Недели в полной темноте, без еды, без воды, без звука собственного голоса. Если бы он умер тогда, когда после трёх недель голода просил дать ему хоть что-нибудь съесть, возможно, всё закончилось бы проще. Если бы умер, вися вниз головой и чувствуя, как один за другим выворачиваются суставы, тоже было бы проще.       Но он не умер.       И теперь каждый раз, открывая глаза, не может быть уверен, что действительно проснулся.       Может быть, всё это и есть тот самый ад.       Может быть, он всё ещё там.       Сколько бы раз они ни стирали ему память, тело всё равно помнит. Воспоминания исчезают, лица тоже, как и имена, но страх всегда оставался. Они могли стереть почти всё остальное, но не это.       Самолёт начинает снижаться.       Корпус резко наклоняется, вдруг появляется короткая, почти постыдная мысль:       Пусть сейчас раздастся взрыв.       Пусть самолёт упадёт и разобьётся.       Пусть всё закончится.       Но вместо этого шасси с глухим ударом касается полосы. По кабине проходит резкий лязг, что-то скрипит в корпусе, и самолёт начинает тормозить.       Актив чувствует, как внутри всё сжимается.       Ремни отстёгиваются.       Сопровождающий кивает.       Актив поднимается.       Они прибыли.       Его выводят в ночь, а чёрный фургон уже ждёт. Двери распахнуты настежь, и он знает, что выбора нет. Очередные руки хватают его за плечи, направляют, вталкивают внутрь. Актив садится, чувствуя, как холод стали пробирается даже сквозь плотную подошву ботинок. Гул мотора постепенно смешивается с шорохом колёс.

Нью-Йорк.

      Он узнаёт его даже по запаху. С примесью бензина, пыли и жизни, движения, въевшегося в город за десятки лет. За стеклом проносятся огни, размазываясь длинными полосами.       Он не смотрит.       Его конечный пункт совсем другой.       База.       Она не похожа на ту, что в Сибири. Здесь нет огромных пустых ангаров, затянутых инеем, нет промёрзших стен и гулкого эха шагов, которое растворялось в безжизненном пространстве. Нет тёмной клетки, куда его запирали и время от времени запускали внутрь голодных зверей. Когда в полной темноте он мог только слышать их дыхание и низкое рычание, различать влажный звук слюны, стекающей с раскрытых пастей.       Он тоже был голоден.       Тогда его заставляли убивать их голыми руками, чувствуя под пальцами, как ломаются шеи. Проблема в том, что он больше не помнит, кого убил первым. Животное или человека.       Здесь тесно.       Узкие коридоры тянутся один за другим, низкие потолки давят сверху, а приглушённый свет пробивается сквозь металлические решётки ламп. Воздух пропитан запахом дезинфицирующих средств, формалина въедающегося в кожу и одежду.       Чем дальше его ведут, тем тяжелее становится дышать. Актив чувствует это не разумом, а телом, напряжёнными мышцами плеч, покалыванием под кожей, чем-то животным, что поднимается внутри и требует остановиться.       Двери открываются.       Он делает шага внутрь.       И тогда Актив снова видит это.       Всё внутри мгновенно сжимается.       Машина.       Нет, не та самая что была на Базе Бастион, но слишком похожая. Стальные скобы, широкий экран с бегущими линиями данных, грубые ремни, свисающие по бокам кресла. Здесь нет сибирского холода. В комнате тепло, но холод уже пробирается под кожу, медленно вгрызаясь в мышцы и добираясь до костей.       Этого не может быть.       Идеальная копия машины подавления памяти из Сибири.       В висках начинает пульсировать. Кажется, будто через голову уже пропускают ток, хотя проводов ещё нет. Его пальцы сжимаются сами собой, ногти глубоко впиваются в ладонь. Он даже не замечает этого.       Бионическая рука тихо скрипит.

Щелчок.

      Взгляд мечется по комнате, цепляется за стены, двери, людей, но выхода нет. Пространство будто становится меньше. Стены уже не кажутся такими далёкими.       — Садись.       Голос врача сухой и ровный.       Актив не двигается.       Несколько секунд тянутся слишком долго.

В чём причина неповиновения, Солдат?

      — Садись, — повторяют уже жёстче.       Толчок в спину оказывается неожиданным. Колени подгибаются, и он тяжело опускается в кресло. Ремни сразу натягиваются вокруг запястий, груди и бёдер. Щелчки креплений звучат коротко и резко.       На секунду он забывает, как дышать.       Грудная клетка начинает подниматься слишком быстро. Воздух входит рывками, но кажется, что его всё равно недостаточно. Будто вода уже давно сомкнулась над головой, а он только сейчас понял, что не может выбраться.

Щелчок.

      В ушах стоит гул.       Актив не замечает, когда врач подходит ближе.       Реальность постепенно расплывается, растворяется в белом шуме. Страх сужает мир до отдельных движений и силуэтов. Он не видит, как человек склоняется над ним, не замечает короткого блеска иглы.       Разум занят другим.       Он ищет выход.       Просчитывает варианты.       Расчитывает найти хоть что-то.       Хотя знает, что искать нечего.       Когда игла входит в вену, тело резко вздрагивает.       Ледяная волна растекается по сосудам, медленно расходится по рукам, плечам, груди. Мышцы сводит в последнем всплеске напряжения, но затем оно начинает исчезать, словно что-то тяжёлое постепенно вытягивают из него вместе с воздухом.       Кулаки медленно разжимаются.       Пальцы безвольно опускаются.       Грудь поднимается ещё раз в судорожном вдохе, а затем дыхание начинает выравниваться. Он больше не чувствует ремней, хотя они всё ещё впиваются в кожу, всё так же оставляют следы, но ощущение исчезает.       Шрамы, впрочем, всегда остаются.       Перед ним всё ещё стоят двое солдат с наведённым оружием. Актив видит их в мутном отражении на стальной панели, замечает пальцы на спусковых крючках.

Щелчок.

      А потом взгляд смещается.       И он видит себя.       На него смотрит жалкое и загнанное существо с широко раскрытыми глазами. Волосы липнут к мокрому лбу, лицо покрыто потом, а во взгляде остаётся что-то дикое и животное.       Что-то, что давно научилось бояться раньше, чем понимать причину.       Это он.

А кто он?

      Дыхание снова сбивается.       Он резко вскидывает голову и втягивает воздух.       Первый вдох.       Второй.       Сердце постепенно успокаивается. Тело становится тяжёлым, плечи опускаются, а зрение снова начинает расплываться, превращая комнату в бесформенные пятна света.       Он слышит только собственное дыхание.       Актив закрывает глаза.       На секунду возникает глупая, почти детская надежда, что если не смотреть, ничего не произойдёт.       А затем комнату разрезывает первый разряд тока.