Адамова Смерть

«Прошлое цепляется за нас тенями, но иногда оживает в лицах тех, кого мы больше не надеялись увидеть».

Дата: 2008 год.       Башня Мстителей, Нью-Йорк.       В комнате для брифингов воздух пропитался запахом кофе, перегретой электроники и едва уловимой гарью. Огромный стол завален папками, планшетами, обрывками карт, пустыми стаканами и чьими-то брошенными перчатками. Записанная голограмма Фьюри монотонно мерцает над столом, продолжая что-то говорить своим привычным серьёзным тоном, но слушают её разве что Наташа и Стив.       В углу комнаты, тяжело развалившись на потёртом кожаном диване, Тор лениво прокручивает в ладони рукоять молота, время от времени проводя по ней пальцами. Он выглядит потрёпанным: на доспехах осела пыль вперемешку с пеплом, его светлые волосы после сражения спутались, а плащ местами потемнел от подпалин, но Бога грома это явно не беспокоит.       Он без особого интереса наблюдает за Клинтом, который с заметным раздражением пытается устроиться в кресле поудобнее, уже не первый раз меняя положение и явно не понимая, куда пристроить колчан со стрелами.       Тони, как обычно, сидит, небрежно откинувшись на спинку стула и закинув ноги на стол. Он лениво жуёт мармеладных мишек, почти машинально переводя взгляд то на экран, то на дочь, сидящую рядом. Его серая футболка испачкана копотью, а на виске тянется тёмное пятно уже подсохшей крови.       Авелина, свернувшись на стуле, задумчиво прикусывает уголок губ. Её светлые волосы собраны в небрежный узел, а несколько заколок беспорядочно поблёскивают среди чёлки. Её щёки почему-то испачканы краской, хотя в руках у неё только обычный карандаш. Тони замечает это краем глаза, слегка хмурится, но ничего не говорит. Он давно привык, что рядом с ней постоянно происходит что-то странное.       Всё-таки она его дочь.       На её коленях лежит альбом. Она рисует всех, кто находится в комнате. Быстро и уверенно, почти не задумываясь. Линии ложатся точные и аккуратные, с неожиданной для ребёнка уверенностью. Старк задерживает взгляд на листе чуть дольше, чем собирался.       Грудь неприятно сдавливает.       Когда-то так рисовала и его сестра. Те же уверенные линии, та же сосредоточенность и эта привычка полностью уходить в процесс, будто всё остальное вокруг переставало существовать.       Авелина рисует слишком хорошо для своего возраста.       Память неприятно цепляет где-то под рёбрами, но Тони привычно отталкивает это чувство. Прошлое должно оставаться прошлым. А если нет, то можно списать всё на совпадение. Или на то, что Авелине вместе с именем от тёти достался и талант.       Тони поджимает губы и откатывается чуть назад вместе со стулом. Иногда он задаётся вопросом, почему дочь так сильно на неё похожа. Иногда замечает какие-то мелочи: случайный жест, интонацию, выражение лица, и внутри сразу неприятно стягивается что-то тяжёлое. Но он никогда не позволяет этим мыслям задерживаться слишком долго.       Но думать об этом сейчас не хочется.       Потом.       Всегда потом.       Через её плечо вдруг наклоняется Клинт.       — Эй, я, конечно, не эксперт, но для семилетней это как-то слишком круто!       В его голосе скользит привычная насмешка, но удивление в глазах он скрыть не пытается.       — Даже как-то пугающе хорошо, — тянет Клинт, задумчиво кивая самому себе.       Авелина никак не реагирует.       Устроившись на стуле с ногами, она лениво покачивает ими в воздухе. В одной руке зажата недоеденная шоколадка, которую пару минут назад сунула ей Наташа, а другая продолжает двигать карандаш по бумаге.       Иногда она поднимает взгляд к высоким панорамным окнам, за которыми сияет вечерний Нью-Йорк. Огни города отражаются в стекле размытыми цветными вспышками. Где-то там, за толстой панелью, продолжает жить своей шумной жизнью огромный город, но здесь его совсем не слышно.       — Слушай, — ухмыляется Клинт, скрещивая руки на груди, — если ты рисуешь и меня, можешь хотя бы добавить мне побольше мышц? Чисто для реализма, ладно?       Авелина поднимает на него скептичный взгляд. Её бровь тут же ползёт вверх, а в глазах появляется знакомый хитрый прищур.       — Я стараюсь рисовать то, что вижу. Но если бы я захотела нарисовать что-то нереалистичное, я бы изобразила тебя с суперспособностями.       Она щёлкает языком.       Первым после секундной тишины начинает смеяться Тор. Даже Наташа, обычно сохраняющая невозмутимое выражение лица, опускает бумаги и прячет улыбку за стаканчиком с кофе. Свет настольной лампы мягко ложится на её лицо, сглаживая привычную собранность.       — Это было жестоко! — Клинт разводит руками, хотя глаза уже смеются. — Удар прямо по самолюбию! Ты точно Старк.       — Чайка, это я ещё добрая сегодня, — спокойно отвечает Авелина, откусывая шоколадку. Потом чуть склоняет голову. — Хочешь, могу пририсовать тебе щит прямо как у Стиви. Вдруг будешь выглядеть опаснее.       — Не надо, — невозмутимо говорит Стив, даже не поднимая головы от документов. — Одного меня вполне достаточно.       Новая волна смеха прокатывается по комнате. Стив тоже улыбается, но взгляд сам собой возвращается к Авелине. Мягкое свечение экрана рядом ложится на её лицо, подчёркивая знакомые черты. Он замечает, как она машинально убирает за ухо выбившуюся прядь волос, и от этого простого движения внутри вдруг что-то болезненно сжимается.       На короткий миг его отбрасывает назад.       Тесная кухня сороковых, запах чего-то горячего, старые шкафчики, скрип стула по полу. Его Авелина сидит за столом, поджав под себя ногу, читает книгу и что-то быстро записывает на полях, а потом таким же движением убирает волосы с лица.       Точно так же.       Память ведь не ошибается в таких мелочах.       С тех пор как он впервые увидел эту девочку, внутри словно что-то надломилось. Будто время внезапно перестало двигаться ровно и смешало между собой прошлое и настоящее. Стив пытался объяснить всё совпадением, но каждый раз, когда Авелина Старк смеётся, хмурится или уходит куда-то в свои мысли, он снова слышит знакомые интонации.       Иногда вместе с этим приходят и другие вещи. Тёплый запах печки, угольная пыль, старый деревянный стол с потёртыми ножками и тремя нацарапанными инициалами под крышкой: «Баки, Авелина и Стив».       Это невозможно.       Он повторяет это себе уже давно.       Его сестры нет больше полувека.       Но временами, когда дочка Тони усмехается, спорит с кем-то или просто молча смотрит в окно, ему на секунду кажется, будто он снова оказался дома. И этого короткого мгновения хватает, чтобы внутри всё неприятно сжалось.       — Мини-копия Старка! Моя кличка не Чайка, а Соколиный… — возмущённо начинает Клинт, но внезапно замолкает и прищуривается. — Подожди-ка… ты ведь не ошиблась, да?       Он поджимает губы.       — Ты специально это сказала!       — Ну папа так тебя называет, — невинно пожимает плечами Авелина.       Рядом Тони почти сразу повторяет её движение с таким видом, будто вообще не имеет отношения к происходящему.       Возле панорамных окон раздаётся тяжёлый вздох.       — Локи ускользнул. Мы это уже поняли, — произносит Стив, переводя взгляд в сторону голограммы. — Но зачем слушать одно и то же двадцатый раз?       — Потому что одноглазый король драмы любит театр, — лениво отвечает Тони, вытаскивая смартфон и продолжая жевать мармеладных мишек. Не отрывая взгляда от экрана, он высыпает несколько штук в ладонь дочери и подмигивает ей.       Наташа рядом скрещивает руки.       — Или потому, что наш гений, плейбой и филантроп устроил в ангаре поле для пинг-понга? — спокойно произносит она, бросая на него тяжёлый взгляд.       Тони поднимает глаза и закатывает их к потолку.       — У нас сегодня день лучших прозвищ? — он медленно обводит взглядом комнату, театрально приподнимая брови. — Извини, Романофф, что я не люблю тратить время впустую.       Тони берёт лежащий рядом КПК и между делом бросает взгляд на Стива.       — Лучше расскажи что-нибудь интересное, Капитан. Например, существует ли вообще фотография, где ты не выглядишь так, будто агитируешь купить военные облигации?       Он поворачивает экран.       На дисплее открыты новостные статьи про недавний разгром Нью-Йорка, и почти на каждой первой странице снова оказывается лицо Роджерса.       Комната постепенно возвращается к привычному шуму, к лёгким подколам и перебранкам, которые давно стали чем-то обычным. Авелина тихо посмеивается, и её голос неожиданно делает помещение теплее.       Стив поворачивается к ней через плечо, и выражение его лица ненадолго смягчается.       Это случается уже не впервые.       И даже не в сотый раз.       Он снова ловит себя на том, что слишком долго смотрит на неё, будто пытаясь понять, что именно не даёт ему покоя. Он помнит первую встречу слишком хорошо. Тогда у него буквально перехватило дыхание. Он просто стоял и смотрел, не находя слов.       Перед ним было что-то до боли знакомое.       Но потом ему быстро объяснили, что она дочь Тони Старка.       Но этого оказалось недостаточно.       Стив медленно выдыхает и отгоняет мысль.       Думать об Авелине Роджерс всё ещё слишком тяжело.       Даже если их имена совпадают.       Даже если иногда сходство кажется почти невозможным.       Это не может быть она.       Он это знает.       И всё равно внутри остаётся что-то тёплое и щемящее каждый раз, когда девочка смеётся. Клинт тем временем с довольным видом откидывается в кресле и задумчиво проводит языком по щеке изнутри, явно вынашивая очередную идею.       — О, кстати! Давно хотел спросить, — внезапно объявляет он, вытягивая ноги. — Старк, а у тебя есть фото, где ты ходишь с этими… детскими переносками? Ну знаешь, когда ребёнка носят спереди?       Он щурится, наблюдая за лицами остальных, и в этот момент случайно цепляет колчан. Тот с грохотом падает, и по столу тут же разлетается несколько листов.       На секунду в комнате становится подозрительно тихо.       Настолько тихо, что слышно только гудение вентиляции.       Тони медленно поднимает голову.       Моргает.       Ещё раз моргает.       Потом с преувеличенным потрясением прижимает руку к груди.       — Ты сейчас серьёзно? Нет, мне просто нужно уточнить! Ты правда решил, что я… я… — он обводит взглядом комнату, будто ища поддержку, — ходил с ребёнком в кенгуру-рюкзаке?       — Я почти уверен, что ходил, — ухмыляется Стив.       — Нет. Нет и ещё раз нет, — Тони широко взмахивает рукой. — Я человек высоких технологий!..       — Но папа, ты же врёшь!       Авелина тут же откладывает альбом, и в её глазах вспыхивает искреннее возмущение.       Все взгляды мгновенно переключаются на неё.       — Что? — Тони испуганно вскидывает брови.       — У нас есть фото, где ты носишь меня в кенгуру-рюкзаке!       Клинт резко подаётся вперёд.       — Серьёзно?       — Ты зачем вообще интересуешься таким?! — пытается сменить тему Тони.       — Серьёзно, — уверенно кивает Авелина, уже спрыгивая со стула. — Мне мама показывала.       — ПЕППЕР! — Тони вскидывает руки. — Предательство в семье!       Будто по команде дверь открывается, и в комнату входит Потс с подносом в руках. На нём стоит стакан сока и что-то сладкое, а её взгляд почти сразу находит Авелину.       — Не начинай, Тони, — спокойно произносит она. — У тебя тогда было лицо самого счастливого человека на свете.       Авелина тут же подскакивает к матери, сияя и требуя показать фотографию всем, но прежде чем Пеппер успевает ответить, по комнате разносится безупречно вежливый голос Джарвиса:       — Сэр, если позволите, полагаю, вы имеете в виду это изображение?       Тони резко выпрямляется, широко распахнув глаза.       — Нет, Джарвис, даже не думай!..       Но было уже поздно.       В следующую секунду все экраны в комнате одновременно сменяют изображение. На них появляется фотография: Тони с младенцем в ярко-красной переноске на груди стоит на фоне мерцающих рождественских огней.       А лицо у него совершенно не похоже на лицо человека, который сейчас отчаянно пытается отрицать существование этого снимка. Он выглядит до смешного счастливым, расслабленным и довольным, будто в тот момент в мире вообще не существовало ничего важнее ребёнка, которого он держал так осторожно, словно боялся даже лишний раз пошевелиться.       На несколько секунд в комнате повисает тишина.       — Вот чёрт… — первым выдыхает Клинт.       Тор с любопытством приподнимается на диване, чуть наклоняя голову.       — Вот это вы, люди, называете кенгуру-рюкзаком?       Тони поворачивается к лучнику с мрачным выражением лица.       — Клинт, тебе адрес магазина подсказать? Или сразу каталог?       — Ты и вправду выглядишь как самый счастливый отец на планете, — смеётся Наташа, уже доставая телефон.       — Не смей.

Щелчок.

      — Наташа!       Ещё один щёлк.       — Наташа, я серьёзно!       — Это на память, — спокойно поясняет она, не поднимая взгляда.       Тони обречённо прикрывает лицо ладонью.       — Я отказываюсь это обсуждать.       Авелина смеётся и подходит ближе, обнимая его за шею.       — Зато ты самый лучший папа в мире!       Старк шумно выдыхает, качает головой, будто собирается ещё немного поворчать для приличия, но в итоге только усмехается. Одной рукой он легко подхватывает дочь и усаживает к себе на колени.       — Тут у меня аргументов нет.       Авелина тут же удобнее устраивается рядом, прижимаясь к нему плечом. Его руки привычно ложатся вокруг неё, тёплые и надёжные, а сама она без всяких раздумий придвигается ещё ближе, словно делает это сотни раз в день.       Через секунду Тони начинает щекотать её под рёбрами.       Авелина тут же взвизгивает и пытается вывернуться со смехом, отталкивая его руки. Её смех быстро разлетается по комнате. Лёгкий, звонкий и удивительно живой. Даже Клинт невольно опускает взгляд, и улыбка на его лице вдруг становится чуть тише и тоскливее, будто на секунду мысли унесли его куда-то далеко отсюда, домой.       Стив, продолжая слушать Наташу вполуха, что-то спрашивает у неё и машинально произносит:       — Авелина…       Он даже не сразу понимает, что сказал это слишком мягко.       Девочка резко замирает. По спине у неё вдруг проходит странное ощущение, холодное и быстрое, словно кто-то неожиданно коснулся кожи ледяными пальцами.       Она моргает.       Чувствует внутри что-то до неприятного знакомое. Почти как при попытке вспомнить сон спустя несколько минут после пробуждения. Ты почти ухватил его, почти понял, но он снова ускользает.       Авелина хмурится и касается ладонью груди, будто ищет что-то потерянное. Под пальцами только мягкая ткань футболки и размеренное биение собственного сердца. Она сама не понимает, зачем это делает.       Но никто не замечает этого движения.       Никто, кроме Стива Роджерса.

***

Дата: 1940 год.       Бруклин ещё не остыл после дневного зноя. В переулках висит застоявшаяся духота, которую не может разогнать даже ветер. Где-то вдали хлопает дверца машины, доносится приглушённый смех, словно отголосок уличного праздника.       У края тротуара продавец сгребает остатки конфетти в металлический совок, устало отряхивает рубашку и мельком смотрит на двоих, неспешно идущих вдоль дороги. В окнах ещё горят редкие огоньки. Кто-то давно спит, а кто-то только возвращается домой. За тонкими занавесками дрожит пламя свечи, рисуя неясные тени.       На мостовой валяется забытая игрушка, плюшевый заяц с оторванным ухом, потерянный среди аттракционов и толпы. Музыка всё ещё доносится откуда-то издалека, но теперь её глухие удары едва различимы.       Вечер постепенно затихает.       Авелина и Стив идут медленно, не торопясь. Фестиваль оказался слишком шумным, слишком тесным, и им обоим не захотелось оставаться среди толпы. Может, это воспоминания о прошлом давят сильнее, чем они готовы признать.       Может, дело совсем не в этом.       Они идут молча.       Только вдвоём.       Баки остался там.       Остался с Долорес.       Авелина поздно вспоминает о забытом плюшевом мишке из тира, опускает глаза. Раньше всё происходило иначе. Баки всегда провожал их домой, иногда задерживался до поздней ночи, а иногда и вовсе оставался ночевать. Это казалось настолько привычным, что она никогда не задумывалась, что однажды что-то может измениться.       Говорить об этом не хочется.       Но молчание оказывается тяжелее.       Оно растягивается между Роджерсами неприятным чувством.       Авелина знает, что сейчас можно сказать что угодно. Можно засмеяться, ляпнуть какую-нибудь глупость, сделать вид, будто всё в порядке. Но разве всё действительно в порядке?       Прохладный ветер лениво шевелит объявления, облепившие старые столбы. Между афишами джазовых вечеров и театральных постановок мелькают плакаты с новостями из Европы, уже выцветшие и порванные по краям. Где-то вдалеке звенит последний трамвай, унося пассажиров прочь.       Тепло не приносит уюта.       — Баки изменился, — негромко начинает Авелина, первой нарушая тишину.       Стив немного сутулится.       Это давно стало очевидным.       Роджерс засовывает руки в карманы и опускает голову.       — Мы все изменились, — тихо отвечает он. — Время никого не щадит.       Авелина смотрит на брата, и в лице Стива видит усталость, знакомую ей слишком хорошо.       После смерти матери прошло уже два года. Дом опустел, и даже когда они рядом друг с другом, иногда всё равно кажется, будто чего-то не хватает, словно в стенах ещё живут её голос и шаги.       Каждое утро Авелина всё ещё иногда ловит себя на мысли, что ждёт маминого голоса с кухни. Первой зимой без неё она сильно заболела. Тот период вспоминается смутно, но один момент так и остался слишком ясным. Она помнит ужас в глазах Стива и Баки, когда, выбежав ночью в тонкой прилипшей к влажной коже ночнушке, с лихорадочным блеском в глазах и дрожащей улыбкой, она начала искать маму.       Но её не оказалось ни на кухне, ни где-либо ещё.       А слова Стива: «Мамы здесь нет. Больше нет», почему-то ударили сильнее самой болезни.       Вдалеке завывает автомобильный клаксон, и снова наступает тишина.       — Я просто не понимаю, — бормочет Авелина, не поднимая глаз. — Иногда он кажется мне таким чужим. А иногда ведёт себя так, словно всё нормально, будто ничего не происходит. Но я знаю… чувствую, что его что-то тревожит, а он никому ничего не говорит. Почему он никогда ни в чём не признаётся?..       Она замолкает, не находя слов.       Стив искоса смотрит на сестру. В его глазах нет удивления, только тёплое понимание.       Может, эти двое и считают его слепым. Может, даже глупым. Но со стороны он замечает куда больше, чем им кажется.       — Ты думаешь, я понимаю его?       Авелина криво улыбается.       — По крайней мере, у тебя это всегда получалось лучше, чем у меня.       Стив только слегка качает головой, будто и сам не уверен, может ли согласиться с этим.       Раньше, возможно, он действительно понимал Баки.       Сейчас уже нет.       Иногда его решения кажутся странными. Словно есть очевидный путь, правильный и простой, а он специально идёт в другую сторону, и сам же потом от этого страдает.       Стив пинает попавшийся под ногу камешек. Тот несколько раз ударяется о дорогу и откатывается к бордюру. Где-то в переулке пищат мыши, перебегая в поисках крошек. В одном из окон на мгновение вспыхивает свет. Женщина поправляет цветочные горшки на подоконнике, а потом окно снова темнеет.       Стив глубоко вдыхает. Тёплый воздух оседает в груди тяжестью.       Авелина до сих пор иногда вспоминает мамину колыбельную. Не слова целиком, а отдельные обрывки, тихий голос и то, как она поправляла одеяло ей перед сном. Странно, какие вещи остаются в памяти. Иногда забывается лицо человека, забывается, во что он был одет вчера или неделю назад, но какая-то мелочь вдруг цепляется намертво и не отпускает годами.       Стив некоторое время молчит.       Потом говорит:       — Знаешь, когда я только встретил Баки, я решил, что он просто один из тех ребят, которым всё достаётся без труда.       Он усмехается себе под нос, качнув головой.       — Высокий парень, волосы всегда уложены лучше, чем у остальных, улыбается направо и налево. Девчонки за ним шеи сворачивали.       Авелина невольно хихикает.       Стив бросает на неё короткий взгляд и ему на несколько секунд становится легче.       Всего на несколько секунд.       Стив снова смотрит вперёд, и его улыбка медленно исчезает.       — Я тогда думал, что у него вообще нет никаких забот. Что такие люди просто идут по жизни и не особенно о чём-то переживают. А потом прошло время, и я понял одну штуку.       Он пинает ещё один маленький камешек и тот несколько раз подпрыгивает на мостовой, а затем исчезает возле водостока.       — Баки не любит говорить о том, что у него в голове творится. Никогда не любил. Если ему плохо, он скорее начнёт шутить или полезет в какую-нибудь драку, чем признается в этом.       Стив замолкает ненадолго.       — Наверное, ему кажется, что если он остановится хоть на минуту, ему придётся всё это увидеть и принять.       Авелина видит перед собой Баки таким, каким он бывает чаще всего: смеющимся, шумным, уверенным, способным увлечь за собой одним жестом и сказать, что всё в порядке, даже когда по нему самому видно обратное.       Но он ускользает снова и снова.       Сердце тянется следом, пытается догнать что-то знакомое, прежнее, но Баки всё равно оказывается дальше. Это похоже на попытку удержать воду в сложенных ладонях. Пока смотришь, кажется, что её ещё много, а потом опускаешь взгляд и понимаешь, что пальцы уже мокрые, а почти ничего не осталось.       — Я его совсем не понимаю, — тихо признаётся Авелина, повторяя собственную мысль вслух.       — Он несёт на себе уйму ответственности, — бормочет Стив, перескакивая с мостовой на невысокий бордюр. — За семью, за младших, за нас. Баки привык быть тем, кто защищает, кто заботится. И пусть иногда он кажется самоуверенным придурком, на самом деле всё не так. Он хочет поступать правильно, просто не всегда знает как.       Стив оглядывается и встречает растерянный взгляд сестры.       Авелина невольно замедляет шаг, рассеянно перебирая пальцами цветок, сорванный в чужом саду.       — Он всегда был таким, — продолжает Стив уже тише. — После смерти мамы он заботился о нас, даже когда сам едва держался на ногах. Вытаскивал нас из передряг, вставал на нашу сторону и никогда не жаловался. Просто делал то, что считал нужным. Или то, что, по его мнению, больше некому было сделать.       Стив качает головой и коротко хмыкает.       — Все думают, что он знает, чего хочет. А он просто идёт вперёд, потому что остановиться нельзя.       Авелина кусает губу. В груди поднимается что-то похожее то ли на благодарность, то ли на вину. Сколько раз она видела Баки измождённым, уставшим, с синяками после тренировок, но всё равно готовым прийти, помочь, поддержать даже там, где они должны были справиться сами?       Слишком много раз.       Он ведь ничего им не должен.       Ничем не обязан.       И всё же Баки всегда оказывается рядом.       А она всё равно ждёт его. Ждёт, что он придёт первым, заметит первым, поймёт без слов. И от этой мысли неприятно сжимается что-то внутри. Наверное, это нечестно.       — А ты знаешь? — тихо спрашивает младшая Роджерс. — Чего он хочет?       — Вот в том-то и дело, что нет, — Стив пожимает плечами и сухо выдыхает. — Наверное, я плохой друг.       — Это не так, — резко отрицает Авелина.       Она ловит ладонь брата и переплетает их пальцы, а потом склоняет голову к его плечу.       — Если бы ты был плохим другом, ты бы даже об этом не думал.       Она пытается улыбнуться, но улыбка выходит тоскливой.       Стив только кивает и горько усмехается.       Переулок, в который они сворачивают, знает их с детства. На стенах всё ещё видны выцветшие меловые надписи, а на углу забора криво тянется старая царапина, оставшаяся с того дня, когда Стив врезался в стену, пока Баки учил его кататься на велосипеде.       Где-то за углом слышится стук кошачьих лап по крышкам мусорных баков, затем недовольное фырканье. Авелина на мгновение замирает, вглядываясь в знакомую темноту. Кажется, стоит прислушаться, и можно услышать мамин голос, зовущий их домой с вечерней прогулки, увидеть детские тени, босиком несущиеся по тротуару.       — Знаешь, Баки тоже совсем тебя не понимает, — вдруг признаётся Стив, выходя из раздумий.       Авелина моргает и переводит на него растерянный взгляд.       — Ты думаешь?       — Я знаю. И знаю, что вам нужно поговорить.       Младшая Роджерс едва заметно кивает. Она и сама это понимает. И так же хорошо знает, что они не поговорят до тех пор, пока не станет слишком поздно. У них всегда так. У них всегда так выходило. Они молчали слишком долго, а потом становилось поздно.       Авелина останавливается, глядя на старые качели, которые поскрипывают от лёгкого ветра. Она помнит, как они качались здесь в детстве, когда мир казался проще, когда не было войны, страха и этой пустоты внутри.       Она хмыкает, задорно подмигивает брату и садится. Качели угрожающе скрипят под ней. Как они до сих пор не оборвались, остаётся только чудом. Стив молча берётся за цепи и толкает её вперёд.       Сначала легко, осторожно.       — Помнишь, как я всегда просил тебя не раскачиваться так сильно? — вспоминает Стив.       Авелина поднимает ноги в воздух, смеётся и придерживает край платья, надеясь, что их не прогонят за шум. Уже ведь поздно.       — Да. Но ты всё равно всегда поддавался! Ты никогда не мог мне отказать, Стиви.       Роджерс вздыхает.       — А ты никогда не слушалась.       — А я никогда и не слушалась, — повторяет Авелина с широкой улыбкой и поднимает взгляд к небу, где сквозь городскую дымку проступают звёзды.       Она закрывает глаза, чувствуя, как ветер трогает волосы и шевелит край платья. Он касается кожи, но не приносит облегчения. Авелина глубоко вдыхает, пытаясь прогнать образы, которые не дают ей покоя.       Там, на фестивале, остался Баки.       Баки, кружащийся в танце с Долорес.       Доброй, красивой, милой Долорес.       Авелина не может злиться.       Да и злости в ней нет. Скорее усталое принятие, от которого становится почти стыдно. Иногда бороться уже просто не остаётся сил.       Стив снова толкает качели дальше, на этот раз сильнее. Скрип цепей режет ночную тишину, у Авелины от резкого движения слегка кружится голова, и она жмурится, будто так можно отпустить всё лишнее.       Пусть этот миг длится дольше.       Пусть не наступает завтрашний день.       Но завтра всегда наступает, каким бы нежеланным оно ни было.       — Я всё ещё не понимаю его, — шепчет Авелина, словно эти несколько минут, звёзды и шум ветра должны подсказать ей, что делать дальше.       Сквозь скрип качелей Стив отвечает:       — Может, он и сам себя не понимает.       Авелина глубоко вдыхает, пытаясь выбросить из головы образ Баки.       Они остаются вдвоём.       Она и Стив.       Всегда вдвоём.       Только они знают, каково это, потерять мать именно так. Боль у других может быть похожей, но у них она одна на двоих. Только они понимают друг друга до конца, лучше всех, как никто другой.       И эта глупая вера медленно съедает их изнутри.       Качели постепенно замедляются. Стив выдыхается. В детстве Авелина больше любила, когда её качал Баки. Он всегда толкал сильнее, чем она ожидала, и иногда казалось, что она вот-вот вылетит вперёд и разобьёт колени о землю. Но пальцы всё равно держались за цепи крепко.       Не хочет, не отпустит.       Когда качели останавливаются полностью, Авелина ещё какое-то время сидит неподвижно, держась за поручни и не в силах разжать пальцы. Где-то за домами слышится сонный голос, потом короткий лай собаки.       Двор кажется пустым, но прошлое всё равно живёт здесь. Оно остаётся за спиной и тянет за собой тихую тоску, желание вернуть всё так, как было.       Раздаётся новый лязг и Стив легко устраивается на той же качеле.       Будь здесь Баки, он, наверное, пошутил бы, что Роджерсы поодиночке не тянут на целую единицу, а только на половинки. Даже детям обычно трудно уместиться на одной качели вдвоём, но Стив и Авелина, от природы не слишком удавшиеся ни ростом, ни весом, вполне справляются с узким пространством.       Зато проворнее остальных.       По крайней мере, Авелина точно.       — Я не могу защищать тебя так, — признаётся Стив, глядя перед собой, — как может Баки. Он всегда будет сильнее, твёрже, надёжнее. И я боюсь, что…       — Стиви, ты тоже сильный! И умный. И самый смелый из всех глупцов, которых я знаю, — перебивает Авелина, приобнимая брата и опуская голову на его худое плечо. — Просто ты не такой, как он. И это тоже хорошо.       Но Роджерс упрямо качает головой.       — Я боюсь, что однажды мы разойдёмся, — вдруг признаётся он. — Баки уйдёт. Ты уйдёшь. А я останусь здесь. Всё таким же слабым и неуклюжим.       — Ты никогда не останешься один, — твёрдо говорит Авелина. — Я всегда буду рядом! Обещаю!       Стив не отвечает, хотя в его глазах мелькает что-то почти детское. Авелина знает, что он всё равно не поверит ей до конца. Глубоко внутри он боится, что однажды все уйдут навсегда, а он останется один.       Совсем один.       Но пока сейчас Авелина рядом. Пока они сидят на старых качелях в переулке, который знает их с детства, они всё ещё вместе.       И хотя бы в этот момент всё остаётся почти как раньше.       Хотя бы сейчас можно сделать вид, что всё хорошо.       Нужно только переждать и станет легче.       Обязательно станет.       Авелина утыкается носом в плечо брата и закрывает глаза. Стив ничего не говорит, только чуть сильнее касается её локтем. Над головой скрипят цепи качелей, где-то далеко хлопает дверь подъезда, и ночь медленно тянется дальше, будто никуда не спешит.       А они пока ещё здесь.       Пока ещё вместе.

***

Дата: 2006 год.       Лаборатория в Башне Старка пахнет нагретой электроникой, пластиком и сплавом. По мнению Авелины, именно так пахнут чудеса.       На столах разбросаны микросхемы, тонкие провода и недоделанные модели. Где-то мерцает тусклый голубоватый свет, аппаратура тихо жужжит в полутьме, а за стеклянной стеной раскинулся ночной Нью-Йорк. Огни города расплываются за дождевой пеленой, капли лениво стекают по стеклу, оставляя беспорядочные дорожки.       Тони сидит, чуть ссутулившись, щурится за защитными очками, одной рукой удерживает паяльник, а другой перебирает мелкие детали. Запах нагретого паяльника смешивается с тонкой горечью давно остывшего кофе, стоящего где-то рядом.       Работа всегда помогает. Пока руки чем-то заняты, голова тоже обычно не успевает натворить глупостей.       На краю стола, подперев щёку кулачком, сидит Авелина. Её светлые волосы упали ей на лицо, длинные ресницы едва заметно дрожат во сне. Рядом с ней лежит раскрытая тяжёлая книга с длинным названием о клеточной регенерации и клонировании. Вещь, от которой у самого Тони заболела бы голова ещё на первых страницах.       На полке рядом стоит небольшой террариум. Под мягким светом медленно поворачивается крошечное растение с тонкими зелёными листьями. Возле Авелины валяются карандаши и блокнот, исписанный маленькими заметками, смысл которых он понимает далеко не сразу.       Старк приподнимает книгу, хмурится, пытаясь разобрать о чём речь и как ребёнок вообще может понять это. В какой-то момент его взгляд цепляется за имя автора, и он невольно замирает.       Эта книга принадлежала когда-то Авелине. Его сестре, которая появилась на свет на семь минут позже и всю жизнь считала это несправедливостью.       Раньше она стояла в библиотеке, в дальнем зале. Тони почти туда не заходит. Когда башню перестраивали, он не смог избавиться от той комнаты, хотя сам так и не признался бы почему. Какая-то часть его всё ещё ждёт.       Ждёт, что однажды дверь откроется…       Авелина всегда любила биологию, клеточные структуры, всё, что касалось жизни. В отличие от него, её никогда не интересовали механизмы сами по себе. Ей было важно понимать, как всё устроено изнутри, как рождается и развивается что-то живое.       И, похоже, его дочери досталось именно это.       Чуть в стороне, на отдельной подставке, стоит ещё один её проект. Небольшая стеклянная баночка, внутри которой живёт крошечная биосфера. Маленькие растения и две улитки медленно ползут под светом лампы.       Одну зовут Натали.       Другую Брюс.       Клинт вчера вечером почти всерьёз возмущался, что в его честь не назвали хотя бы бактерию… Тони хмыкает, разглядывая всё это.       — «Моя девочка».       Может быть, она и правда однажды пойдёт дальше него.       Не только механизмы и технологии.       Что-то большее.       Его отец всегда возлагал надежды именно на его сестру.       Тони невольно смотрит на спящую дочь.       Сходство Авелины с его сестрой становится слишком заметным.       Сбоку раздаётся голос ДЖАРВИСА, сообщающий, что ещё одна микросхема готова.       — Ага, вот и всё, — бормочет Тони, откатываясь на стуле обратно к столу и быстро заканчивая работу. — Это гениально, Старк. Ты всё ещё чертовски хорош, — усмехается он.       Ответа нет.       Он хмурится и бросает взгляд через плечо.       Где смех? Где очередное хихиканье?       — Ну и как тебе, моя мини-копия? Принимаем на вооружение?       Тишина.       Только спустя секунду он различает тихое сопение.       Тони поворачивается на стуле и замирает.       Авелина, свернувшись калачиком, спит, едва не съехав со своего места. Её щека прижата к столу, дыхание ровное, а в руке она всё ещё держит какую-то шестерёнку от его костюма. На запястье виднеются несколько следов от фломастера. Похоже, пока она ждала его внимания, успела что-то изрисовать.       — «Семь лет… Уже целых семь лет».       На губах Тони сама собой появляется улыбка.       Кажется, ещё вчера ему осторожно передали в руки крохотный свёрток и сообщили, что теперь его жизнь официально перестала принадлежать ему одному и теперь он отец-одиночка.       Первая ночь дома тогда превратилась в катастрофу.       Какого чёрта он вообще понимал в детях?       Тони помнит, как боялся даже держать Авелину слишком крепко, как в панике обзванивал Пеппер, умоляя приехать и спасти ситуацию. Его дочка была такой маленькой, хрупкой, с растрёпанными светлыми волосами и глазами, в которых было столько доверия, что становилось страшно.       Она не знала, кем его считает мир. Не знала о его ошибках, не знала ничего о человеке, которого называли продавцом смерти.       Она просто тянулась к нему.       Так, словно он действительно мог защитить её от всего.       И Тони тогда глядя на неё и понял, что совершенно не знает, как быть отцом. У него не было примера. Не было человека, на которого можно было бы оглянуться. Но это маленькое создание уже любило его. Не потому, что он был Тони Старком. Не потому, что что-то понимала. Просто потому, что для неё он был папой.       А потом её крошечные пальцы вцепились ему в волосы и дёрнули с такой силой, что у него потемнело в глазах. И почему-то именно тогда он рассмеялся по-настоящему искренне.       Первое «папа» он тоже помнит до мелочей.       Шумный зал, очередная презентация, люди вокруг, каждый со своими вопросами и просьбами. Тони привычно держал Авелину на руках, а её маленькие пальцы дёргали ткань его пиджака.       И вдруг среди общего шума раздалось:       — Папа!       Так просто.       Будто ничего особенного не произошло.       Тони тогда едва не выронил бокал.       Он только смотрел на неё и чувствовал, как сердце тяжело стучит где-то под рёбрами.       Как вообще он мог заслужить что-то настолько чистое?       Вздохнув, Тони поднимается и осторожно берёт дочь на руки. Для человека, который способен собрать реактор практически вслепую, это движение давно стало привычным.       Авелина слегка шевелится, утыкается носом ему в шею, но не просыпается.       — Стареешь, Тони, — тихо бормочет он себе.       В гостиной царит домашняя тишина и уют.       Наташа устроилась в кресле с попкорном, Стив сидит на диване, задумчиво глядя перед собой, а Клинт о чём-то спорит с Брюсом. Когда Тони входит со спящей дочерью на руках, разговоры затихают, а ДЖАРВИС тут же выключает звук телевизора.       — Что? — шипит Тони, заметив их взгляды. — Никогда не видели супергероя в роли отца?       — Это мило, — замечает Наташа.       — Подозрительно мило, — добавляет Клинт широко улыбаясь.       Тони только фыркает, закатывает глаза и проходит мимо.       Он проходит мимо них, осторожно придерживая дочь, и направляется в её комнату. Там темно и тихо. В воздухе всё держится запах детского шампуня, ванили и чего-то сладкого. На кровати лежит мягкое одеяло со звёздами, а возле подушки устроился старый плюшевый заяц с чуть потрёпанным ухом. Тони давно пытался заменить его новым, но Авелина каждый раз только качала головой с таким упрямством, будто речь шла о чём-то куда серьёзнее игрушки.       Хотя игрушек и без того хватает.       Кукольные домики, машинки и плюшевые звери уже медленно захватывают комнату, постепенно вытесняя всё остальное.       Тони осторожно опускает дочь на кровать, придерживая одной рукой её голову, чтобы не разбудить, и только после медленно убирает светлые пряди с её лица. Авелина слегка морщится во сне, что-то невнятно бормочет, а потом едва слышно произносит:       — Папа…       Тони замирает, затем наклоняется и касается губами её лба.       — Спи, малыш, — тихо произносит он. — Я рядом.       Он задерживается ещё ненадолго, поправляя зайца под её рукой, а Авелина тихо вздыхает, сильнее прижимая игрушку к себе. На её губах появляется сонная улыбка.       Тони медленно выпрямляется.       В свете ночника лицо Авелины кажется спокойным и удивительно маленьким. Даже странно. Он до сих пор иногда не может привыкнуть к мысли, что время вообще идёт. Кажется, совсем недавно она едва помещалась у него на руках, а теперь сидит в его лаборатории и читает книги, от названий которых у него начинается мигрень.       Уголок губ сам собой чуть приподнимается.       Он ещё несколько секунд просто стоит, глядя на свою дочь и не торопится уходить. Но затем всё же тихо выходит из комнаты и осторожно прикрывает дверь, стараясь не издать ни звука.       В коридоре Тони ненадолго задерживается, опираясь ладонью о стену.       Он не знает, насколько хорошим отцом у него получается быть.       Не знает, делает ли всё правильно.       Иногда ему вообще кажется, что он действует наугад и просто надеется ничего не испортить.       Но одну вещь он знает точно.       Что бы ни случилось, он никому и никогда не позволено причинить Авелине вред.       Мир может катиться к чёрту сколько угодно, но до неё он не доберётся.

***

Дата: 1940. Конец ноября.       Авелина неторопливо перелистывает страницу, скользя взглядом по ровным строкам печатного шрифта.       В библиотеке стоит густая и осевшая тишина, которую изредка нарушают потрескивание старого стола, шорох бумаги да далёкий щелчок печатной машинки. Здесь пахнет временем: пылью, пожелтевшими страницами, потрёпанными кожаными корешками и сыроватым холодом, въевшимся в стены за долгие годы.       Библиотека всегда казалась ей особенным местом.       Высокие потолки с тёмными деревянными балками уходят вверх так далеко, что под ними невольно хочется говорить тише. Вдоль стен тянутся ряды книжных шкафов, плотно заставленных тяжёлыми томами с помятыми углами и выцветшими названиями. У полок стоят узкие лестницы, а за стойкой миссис Мэредит, усталая и строгая, перебирает карточки учёта, время от времени поправляя очки на переносице.       Авелина забралась глубже в зал, туда, где свет настольной лампы ложится только на раскрытую книгу и край стола. Высокие шкафы стоят вокруг неё почти вплотную, но ей никогда не было от этого не по себе. Напротив, здесь намного спокойнее и уютнее.       Она привыкла к этим стенам.       С детства Авелина приходила сюда, когда мысли становились слишком шумными, и могла часами сидеть среди книг, разбирая формулы и медицинские статьи, которые большинству её одноклассников показались бы бессмысленной мешаниной знаков. Школьную программу Авелина оставила позади задолго до выпускных экзаменов, и в этом нет ни чуда, ни везения. Только её старания, упрямство и привычка доводить каждую задачу до конца, чего бы это ни стоило.       Сегодня перед ней лежит учебник по биохимии для старших курсов. Больше всего её занимает глава о свёртывание молекул, поведение связей, равновесие между компонентами. Мысли привычно выстраиваются одна за другой, цепляясь за закономерности, пока вдруг ход рассуждений не сбивается.       Раздражение вспыхивает почти сразу. Не потому, что она не понимает. Как раз наоборот. Ответ будто стоит совсем рядом, на краю мысли, но всякий раз ускользает, стоит лишь приблизиться.       Она никак не может сосредоточиться.       Внутри с самого утра бродит что-то беспокойное, неясное, тянущее в разные стороны. Авелина не умеет с этим обращаться. Сложные расчёты, над которыми студенты могли бы сидеть несколько дней, даются ей куда легче, чем собственные чувства.       Она может разобрать задачу на части, увидеть ответ там, где другие видят путаницу, просчитать ход реакции и возможную ошибку. Но объяснить себе, что именно происходит с ней самой, не может.       Стиву, самому близкому ей человеку, она об этом не говорит.       Она даже не представляет, какими словами можно было бы начать. Вместо этого Авелина снова уходит в аккуратные строки, в строгую последовательность доказательств, словно всё это способно удержать внутри то, что никак не хочет становиться ясным.       Законы не меняются по прихоти. Не исчезают без объяснения. Не отворачиваются, не передумывают, не заставляют угадывать, что от них ждать. Наверное, именно поэтому они всегда дают ей то редкое ощущение контроля, которого так часто не хватает в обычной жизни.       Сейчас же, за этим столом, Авелина готовится к поступлению в Массачусетский технологический институт.       Хотя в школе её никогда особенно не жаловали, она всегда задавала слишком много вопросов, слишком много возражала и проявляла слишком мало покладистости. Учителя то раздражались, то делали вид, будто не слышат её, а одноклассники сразу поняли, что проще избегать её, чем пытаться угнаться. И всё же к выпуску все провожали её с блестящими глазами и торжественными речами, будто все эти годы только и делали, что верили в неё.       Ещё бы.       Она принесла школе достаточно побед на конкурсах и олимпиадах, чтобы даже директор, годами ворчавший из-за её характера, в последний день пожал ей руку и лично приложил рекомендацию к университетским бумагам.       Но ей отказали.       Потому что она девушка.       Даже сейчас эта мысль кажется ей настолько нелепой, что Авелина невольно стискивает зубы.       Стив, узнав об этом в августе, разозлился сильнее неё. Он ходил по кухне из угла в угол, с упрямо сжатыми губами, и говорил, что они ещё пожалеют. Что однажды им придётся признать, какую ошибку они совершили. Он всегда знал, чего стоит его сестра, даже если весь остальной мир предпочитал делать вид, будто не замечает этого.       Мама, наверное, тоже гордилась бы ею, будь она рядом.       Именно Стив когда-то уговорил Авелину подать документы в МИТ. Он говорил, что это её шанс выбраться дальше Бруклина, дальше тесной квартиры, дальше чужих представлений о том, кем ей позволено быть.       Тогда Авелина почти поверила ему.       Потом в Европе началась настоящая война, и разговоры вокруг стали другими. Газеты всё чаще писали о Германии, о беженцах, о заводах, о том, что Америке понадобятся инженеры, врачи, химики, люди, умеющие думать быстро и точно. Мир сдвинулся с привычного места, и вместе с этим неожиданно сдвинулись правила, которые ещё недавно казались неподвижными.       Теперь шанс появился снова, и если Авелина сможет успешно сдать экзамены, её примут сразу со второго семестра, и уже в январе она сможет оказаться в Кембридже с полным финансированием и стипендией.       Это возможность, которая выпадает всего один раз.       И от которой нельзя отказаться, даже если внутри всё сжимается от одной мысли о ней.       Потому что поступление означает не только будущее.       Оно означает отъезд.       Массачусетс далеко от Нью-Йорка. Далеко от Бруклина, от знакомых улиц, от старой библиотеки и дома. Там будут лаборатории, лекции, новые книги, новые люди, возможно, такие же упрямые и странные, как она сама. Но здесь останется Стив. И Баки. Здесь останется всё, что ещё связывает её с прежней жизнью.       Пальцы Авелины сами тянутся к цепочке на шее. Жест такой привычный, что она замечает его только тогда, когда бабочка на медальоне оказывается зажатой между пальцами. Прохладный металл слегка покачивается, касаясь шеи. Авелина тяжело выдыхает, сжимает кулон крепче и пытается вернуть внимание к книге.       Боль приходит внезапно.       Она морщится и резко втягивает воздух сквозь зубы. Опустив взгляд, Авелина видит, как на подушечке пальца медленно выступает алая капля.       Сердце неприятно дёргается.       Она подносит кулон ближе к лампе и внимательно осматривает его со всех сторон.       Ничего.       Ни скола, ни острого края, ни зазубрины.       Только гладкая холодная поверхность, знакомая до последней линии.       Авелина осторожно проводит по металлу большим пальцем ещё раз.       Гладко.       Но указательный палец продолжает кровоточить.       Где-то в глубине зала раздаётся тихий шорох и она резко поднимает голову.       Тёмные углы библиотеки остаются неподвижными. Лампа бросает на полки длинные тени, и на мгновение кажется, будто они стали гуще, чем были прежде. За стойкой щёлкает печатная машинка, потом снова замолкает.       Наверное, это старое дерево.       Или половица пола.       Или ветер у окна.       Объяснение находится сразу. Разумеется, находится. Всему есть причина, если искать достаточно внимательно.       Только неприятное чувство от этого не исчезает.       Ещё несколько секунд Авелина сидит неподвижно, прислушиваясь к тишине, но после всё же медленно выдыхает, прижимает окровавленный палец к платку и снова опускает взгляд в книгу.       Строки расплываются перед глазами. Формулы теряют чёткость, мысли путаются, а странный случай с кулоном никак не желает уходить из головы.       Но одну вещь Авелина знает наверняка.       В мире ничто не случается просто так. Даже самая маленькая деталь может оказаться началом перемены: ошибка в расчёте, едва заметное отклонение, чужой взгляд, задержавшийся на секунду дольше положенного, или выбор, которому сначала не придаёшь значения.       Иногда именно с таких мелочей всё и начинается.       К тому моменту, когда Авелина наконец поднимает взгляд от книги, библиотека почти пустеет. Где-то далеко миссис Мэредит уже собирает карточки и глухо задвигает ящики стола, а за окнами вечер давно превратился в вязкую ноябрьскую ночь. Дождь моросит с самого заката и теперь тонко стучит по высоким окнам, размывая жёлтые огни улицы.       Авелина осторожно закрывает учебник, растирая уставшие глаза пальцами. Буквы начинают сливаться ещё полчаса назад, а мысли всё равно продолжают ходить кругами вокруг МИТ, отъезда и странной раны от медальона, который до сих пор неприятно покалывает.       Она убирает карандаш между страниц и уже тянется за сумкой, когда между шкафов раздаётся знакомый голос:       — А я думал, что единственный здесь засиживаюсь до такого часа.       Авелина оборачивается.       Между стеллажами появляется высокий юноша. В руках у него несколько книг, прижатых к груди. Свет лампы скользит по круглым стёклам его очков.       — Оливер, — тихо выдыхает она, слегка удивлённая. — Я думала, все уже ушли.       Он улыбается и подходит ближе.       — Я мог бы сказать тебе то же самое. Миссис Мэредит минут десять назад намекала, что собирается запереть нас здесь до утра.       Авелина невольно улыбается.       С Оливером Харпером она познакомилась ещё весной, почти случайно. Они, как бы банально это ни звучало, одновременно потянулись за одним и тем же учебником по органической химии, которого в библиотеке оставался всего один экземпляр.       Тогда Авелина без колебаний заявила, что книга нужна ей срочно, а Оливер только рассмеялся и предложил делить главы по очереди прямо в читальном зале. С тех пор они время от времени сталкивались здесь по вечерам, обменивались заметками, спорили о статьях и иногда вместе возвращались к станции метро.       Ничего большего.       Просто человек, рядом с которым не приходилось объяснять, почему ей интереснее обсуждать лабораторные исследования, чем собственные мысли.       — Ты сегодня тоже засиделся?       — Курсовая по термодинамике, — отвечает Оливер с таким видом, будто это объясняет всё, и показывает на свою стопку.       Авелина хмыкает и впервые за весь день чувствует, как напряжение немного отпускает. Миссис Мэредит громко напоминает, что библиотека закрывается через десять минут.       — Ты домой? — спрашивает Оливер, невольно закатив глаза на очередное замечание библиотекарши и поправляя стопку книг под рукой.       Авелина кивает.       — Если не усну прямо на лестнице.       — Тогда хотя бы позволь проводить тебя. На улице льёт как из ведра.       Авелина хочет отказаться скорее по привычке, чем всерьёз, но за окнами действительно становится только хуже. Дождь косо бьёт по стеклу, ветер гонит воду вдоль тротуаров, и в итоге она всё же согласно кивает.       Они выходят из библиотеки вместе.       Холод сразу пробирается под пальто, влажный воздух пахнет мокрым камнем, дымом и сырой листвой. Оливер раскрывает тёмный зонт, и им приходится идти достаточно близко друг к другу, чтобы не попасть под дождь. Авелина придерживает ворот пальто рукой и тихо смеётся, когда очередной порыв ветра всё равно бросает воду прямо им под ноги.       — Это худшая погода за весь ноябрь, — бормочет Роджерс.       Оливер лишь задумчиво отводит взгляд.       — Слушай, а ты серьёзно собираешься в Массачусетс? — вдруг спрашивает он.       Авелина чуть сильнее сжимает ремешок сумки.       — Если поступлю.       — Поступишь.       Она слегка тоскливо усмехается.       — Ты слишком в этом уверен.       — А ты нет?       Авелина не отвечает сразу. Вода медленно стекает с края зонта, где-то впереди грохочет трамвай, и на несколько секунд между ними остаётся только шум дождя.       — Не знаю, — признаётся она наконец. — Иногда мне кажется, что я хочу этого больше всего на свете. А иногда… будто всё слишком быстро меняется.       Оливер смотрит на неё внимательнее, но не лезет с расспросами. За это Авелина ему даже благодарна.       Дальше разговор идёт сам собой, легко и бессвязно перескакивая с одной темы на другую. Они спорят о какой-то статье, обсуждают преподавателя из университета Оливера, который умудряется путаться в собственных лекциях, а потом юноша со смешком вспоминает одного студента, слишком усердно пытавшегося заслужить расположение декана. Весь университет тогда только посмеивался, а закончилось всё тем, что после первой же крупной проделки его без особых церемоний выставили за дверь.       К дому Роджерсов они подходят уже в полной темноте. Свет из кухни горит, размытым золотом просвечивая сквозь занавески.       — Спасибо, — благодарит Авелина, останавливаясь у ступенек. — Я бы правда просидела там до утра.       Оливер пожимает плечами.       — Не сомневаюсь в этом ни секунды, но мне всё равно было по пути!       Ложь настолько очевидная, что она невольно улыбается.       — Спокойной ночи, Оливер.       — Спокойной ночи, Авелина.       Он чуть приподнимает руку на прощание, и Авелина, тихо рассмеявшись чему-то последнему, что он говорит уже сквозь шум дождя, быстро поднимается по ступенькам к двери. Она с минуту смотрит Оливеру вслед, потом вдыхает полной грудью сырой осенний воздух и толкает дверь в дом.       Стоит ей войти в гостинную, как тепло сразу окутывает влажную кожу вместе с запахом ужина, чего-то жареного со специями. Из кухни слышно как тихо работает радио, и женский голос тянет медленную мелодию, такую ленивую и тягучую.       И почти сразу Авелина испуганно вздрагивает.       Баки стоит в проходе между кухней и прихожей, прислонившись плечом к косяку. Рукав рубашки закатан до локтей, обнажая предплечья с тёмными полосками вен, его волосы чуть влажные, будто он недавно умывался, а кухонное полотенце лениво перекинуто через плечо. Он вытирает руки и смотрит на неё слишком внимательно.       Авелина не заметила его сразу.       — Господи, — тихо выдыхает она, прижимая ладонь к груди. — Ты меня напугал.       — Правда? — спокойно спрашивает Баки. — А я думал, ты просто забыла, какой сегодня день.       В его голосе нет злости, но что-то всё равно цепляет неприятно.       Авелина растерянно моргает, пока снимает мокрое пальто.       — Пятница, — продолжает Барнс чуть насмешливо, но едко. — Обычно по пятницам мы ужинаем вместе. Ты, я и Стив. Помнишь такое?       Она виновато морщится.       — Я засиделась в библиотеке, прости…       — Заметил.       Его взгляд на секунду уходит к окну, за которым всё ещё виден удаляющийся силуэт с зонтом.       Авелина медленно вешает пальто на крючок и ставит сумку рядом.       — Нужна помощь? — спрашивает она, отводя со лба выбившуюся прядь. — Я могу что-то сделать, если…       — Уже почти всё готово.       Несколько секунд между ними висит странная тишина. Не тяжёлая, но какая-то неловкая, словно они оба не совсем понимают, о чём на самом деле говорят. Но после Баки вдруг спрашивает, будто между делом:       — Кто это был?       Авелина сначала даже не понимает о чём речь.       — Кто?       Барнс слегка наклоняет голову и прищуривается на неё.       — Этот парень.       Авелина хмурится слегка удивлённо.       — Оливер? Я вроде рассказывала тебе про него. Мы познакомились ещё весной в библиотеке.       — Рассказывала, — соглашается Баки, а у Авелины по спине от его тона пробегают мурашки, хотя в доме тепло. Его голос остаётся ровным, не обвинительным и не злым, но каким-то странным. — И часто он теперь тебя провожает?       — Первый раз, Баки. — Авелина чувствует, как внутри начинает закипать раздражение, смешанное с непрошеной обидой. — Что за допрос?       — Мм, понятно.       — Ну и что значит это твоё «м-м»? — недовольно спрашивает Роджерс.       Баки пожимает плечом.       — Ничего.       Но выражение лица у него остаётся странным. Не злым. Скорее задумчивым и каким-то слишком спокойным.       Авелина устало вздохнув медленно расстёгивает промокшие манжеты.       — Мы просто вместе шли от библиотеки, потому что поздно.       — Конечно.       И снова это короткое, ровное спокойствие, от которого почему-то становится неуютно.       Авелина невольно вспоминает Долорес. То, как Баки наклонялся к ней на прогулке, как улыбался, как позволял ей цепляться за свой локоть почти весь вечер. Тогда это казалось ей совершенно нормальным. Так почему сейчас его тон звучит так, будто она сделала что-то неправильное?       Она не успевает понять.       — Где Стив? — спрашивает Авелина, скорее чтобы разорвать эту странную паузу.       — Всё ещё на работе. Обещал скоро прийти.       Она кивает.       — Как прошла твоя тренировка?       — Нормально, — сухо отвечает Барнс.       Мокрая ткань платья неприятно липнет к ногам и рукам Авелины, и она хмурится.       — Ладно, если есть время, тогда я быстро поднимусь и переоденусь.       Баки чуть отступает, освобождая проход.       — Давай.       Авелина быстро проскальзывает мимо него и почти бегом поднимается по лестнице. Доски тихо скрипят под её шагами, а где-то внизу снова начинает потрескивать радио. Она уже почти доходит до поворота, когда снизу раздаётся:       — Авелина.       Она оборачивается через плечо. Её волосы, ещё влажные после дождя, скользят по щеке и она быстро смахивает их ладонью. Баки стоит внизу, задрав голову, а свет из кухни падает на его лицо снизу, делая черты резче, острее, чем они есть на самом деле. Челюсть у него чуть сжата, и в глазах мелькает что-то такое, от чего Авелине хочется спуститься обратно и спросить, что случилось на самом деле.       Но он ничего не говорит. Только едва заметно качает головой и произносит:       — Ничего. Иди.       Она быстро заходит в свою комнату, оставляя его внизу, и только когда захлопывает за собой дверь и прислоняется к ней спиной, позволяет себе выдохнуть полной грудью. Сердце бьётся быстрее, чем после быстрой ходьбы под дождём, и она уже не уверена, что виной всему подъём по лестнице.       Проходит около получаса.       Дождь за окнами не стихает.       И только тогда Баки поднимается наверх.

***

Запись: 2018 год. Сибирь.       Хижина медленно остывает.       Огонь в печи почти прогорел, и теперь внутри осталось только тусклое красноватое свечение, похожее на догорающую рану под слоем золы. Оно цепляется за стены, за старые доски пола, за нож, лежащий у стола, словно тот выскользнул из чьей-то руки несколько часов назад и так и остался там, где упал. Рядом темнеет длинная царапина в древесине.       За окнами снег идёт уже вторые сутки.       Ветер таскает его между деревьев, и тяжёлые ветви скребут по стенам с медленным, вязким звуком. Иногда кажется, будто кто-то проводит ногтями по стеклу снаружи, терпеливо и почти лениво.       Лес слишком плотный. Он подступает вплотную к хижине, нависает над крышей, закрывает собой небо, и в такие ночи невозможно понять, где начинается настоящая темнота.       На столе лежит пистолет.       Свет печи время от времени скользит по его поверхности, выхватывая короткий блеск у затвора, и тот сразу исчезает снова. Возле него стоит жестяная кружка с давно остывшим кофе. На дне плавает тонкая мутная плёнка.       В доме тихо настолько, что слышно, как где-то в стенах усыхает древесина.       Под потолком висит оленья голова. Старое чучело с потускневшей шерстью и одним сломанным рогом. Второй обломан почти у самого основания.       Даже смерть не смогла сохранить его целым.       Тень от головы медленно качается по стене вместе с пламенем.

Одна пуля.

Одна зима.

Одно имя, которое больше никто не произносит вслух.

      Вера всегда строилась на этом.       Не на чуде, как любят думать люди, а на отсутствии. На пустом месте, которое человек пытается заполнить хоть чем-нибудь, лишь бы не смотреть в него слишком долго. Поэтому люди и придумали богов. Не потому что видели их, а потому что однажды остались одни среди холода, смерти и тишины, слишком огромной для человеческой головы.       Снаружи ветер усиливается.       Стены тихо стонут под его напором, и снег с шорохом осыпается с крыши. На мгновение хижина будто вздрагивает всем корпусом, но снова затихает.       Нож всё ещё лежит у стола.       Упав, он зацепился рукоятью за половицу и теперь смотрит лезвием в сторону двери.       Люди всегда придают значение таким вещам.       Если нож падает остриём к выходу, кто-то уйдёт. Если птица ударяется в окно, будет смерть. Если свеча гаснет сама по себе, значит Бог отвернулся.       Странно, насколько отчаянно человек ищет порядок даже в случайностях.       Особенно перед концом.       За окном что-то трещит в лесу.       Может дерево.       Может зверь.       Может снег ломает старую ветку под собственной тяжестью.       В углу возле окна стоит деревянный стул с треснувшей спинкой. На нём наброшено старое пальто, припорошенное растаявшим снегом у плеч. Ниже, возле ножки стула, темнеет бурое пятно, почти слившееся с древесиной пола.       Смерть всегда оказывается удивительно материальной.       Люди представляют её чем-то возвышенным. Трагедией. Светом. Судом. Но чаще всего она выглядит как остывшая алая капля на лезвии, кровь между половицами и чужие вещи, которые больше некому надеть. И всё же человечество веками пытается убедить себя, что за этим есть смысл.       Что кто-то наверху считает цену каждой жизни.       Что страдание для чего-то нужно.       Что у боли существует объяснение.       Иначе пришлось бы признать нечто куда более страшное: снег идёт независимо от того, кто умер этой ночью. Лес продолжает шуметь. Огонь продолжает гаснуть. Будто страдание обязательно должно что-то значить. А Бог, если он и существует, слишком молчалив для существа, создавшего людей с сердцем, способным чувствовать столько ужаса.       Ветер снова ударяет в стену хижины, тонкие ветви царапают дерево снаружи так настойчиво, словно кто-то водит ногтями по крышке гроба. В такие минуты лес кажется бесконечным. Тёмным.       Он существовал задолго до людей и переживёт их тоже без особого труда. Деревьям всё равно, кого хоронить под снегом. Они не различают святых и убийц. Не запоминают имён. Весной земля примет любого одинаково спокойно.       Наверное, поэтому тишина здесь ощущается почти церковной.       Не потому что в ней есть Бог.       Скорее потому, что здесь особенно ясно понимаешь, насколько человек маленький перед всем остальным.       Огонь в печи проседает ещё ниже.       Тусклый свет скользит по стене, по столу, по лежащему пистолету, цепляется за лезвие ножа на полу и медленно гаснет вместе с последними углями. А за окном снег продолжает идти так густо, будто небо пытается спрятать под собой весь мир целиком.

***

Дата: 1941 год.       Баки осторожно ступает на лестницу, и старые деревянные ступени привычно скрипят под его весом. Ладонь скользит по холодному поручню, по шероховатой поверхности, где местами давно облупилась краска, обнажив потемневшее дерево.       Дом Роджерсов стар.       Баки помнит, как когда-то носился здесь вместе со Стивом, хватаясь за этот же поручень и перепрыгивая через ступени. Тогда лестница казалась бесконечной, а сам дом, несмотря на тесноту и вечный скрип половиц, был похож на крепость, в которой ничего не могло случиться. Теперь же он выглядит иначе.       Из кухни тянется запах ужина, густой и тёплый, смешанный с чем-то пряным. Внизу тихо потрескивает радиоприёмник. Негромкая мелодия лениво плывёт по коридору и невольно напоминает Баки о десятках вечеров, проведённых здесь.       Он поднимается ещё на несколько ступенек, собираясь позвать Авелину вниз, и мысли сами собой начинают блуждать. Как часто он ночует здесь? Почти всю неделю. Из месяца в месяц, день за днём, словно этот старый скрипучий дом Роджерсов уже стал и его собственным, хотя он никогда не думал об этом всерьёз.       Его взгляд цепляется за приоткрытую дверь наверху, и в тот же миг его мир сужается до узкой щели, из которой льётся тёплое мерцающее свечение.       Баки замирает напротив.       Полоса мягкого жёлтого света из комнаты исчерчивает его лицо, мерцая на краях оконных рам, словно плавящийся воск. Свет разливается по полу, касается потёртых досок, медленно стекает по деревянным панелям, цепляется за зеркало в углу и вдруг выхватывает отражение — изящный силуэт девушки.       Авелины.       Баки забывает, как дышать.       Она стоит к нему спиной, чуть покачивая бёдрами, будто в задумчивости или в недовольстве собой. Её локоны светлых волос подвязаны лентой, но несколько прядей выбились и прилипли к длинной шее, к обнажённой ключице, и тонкая лямка её нижней сорочки сползла вниз, открыв линию плеч и острый уголок лопатки.       Баки смотрит на то, как маленькая пряжка на сползшей лямке тускло отсвечивает серебром. Он цепляется взглядом за очертания её тела. Наряд Авелины обрисовывает каждый изгиб, ткань липнет к её коже, подчёркивая выпуклости и впадины, тонкость талии, изгиб поясницы и лёгкую тень позвоночника, выступающие рёбра, её не пухлые, но округлые бёдра. Край сорочки едва прикрывает самое интимное, и она кажется немного худощавой, оттого тонкой, хрупкой, словно статуэтка балерины, которую поставили на полку.       Внутри что-то раздражённо дёргается, словно пытается вернуть его обратно в привычную реальность. Потому что это Авелина. Мелкая Роджерс, которая когда-то едва доставала ему до локтя и бегала следом по улице, цепляясь за рукав и требуя, чтобы он взял её с собой.       Помнит лето. Душный бруклинский двор. Как Авелина сидела на верхней ступеньке крыльца церкви с содранными коленями и смотрела на него так, будто её только что предали. Она тогда пыталась угнаться за ними со Стивом, запнулась о трещину в тротуаре и разревелась так, словно наступил конец света.       Баки тогда закатил глаза, пробормотал что-то про глупых девчонок и всё равно поднял её на спину и потащил до дома сам, а она сразу перестала плакать. Просто вцепилась пальцами в ворот его рубашки и уже через пять минут смеялась, будто ничего и не случилось.       А сейчас в движениях уже такой повзрослевшей Авелины и, как ему теперь кажется, теперь наполовину незнакомой ему девушки угадываются недовольство, едва заметный изгиб губ, напряжение в пальцах и хмурый взгляд, скользящий по отражению. Но Баки игнорирует это и снова опускает взгляд ниже.       Её кожа там, где её видно, кажется фарфоровой, будто созданной из лучей солнца, но локти, колени, щиколотки Авелины окрашены в оттенок тёплого рассвета по морозному стеклу.       Авелина расправляет плечи, и его взгляд снова цепляется за заострённые лопатки, как у изваяния.       Баки сглатывает, и горло неприятно сжимается.       Когда он делает вдох, в ноздри впивается сладкий запах жасмина и пудры, и воздух застревает где-то в груди, не желая идти дальше.       Он должен уйти.       Должен.       Прямо сейчас, не думая, не раздумывая, просто развернуться и пойти вниз, к чему угодно, лишь бы не стоять здесь. Но Баки остаётся, потому что не в силах отвести взгляд. Вместо того чтобы отвернуться и пойти прочь, он смотрит на то, как Авелина сжимает ткань сорочки у талии, натягивает её, придирчиво присматриваясь к собственному телу, словно ища в нём изъяны, которых он не видит.       Она тянет сильнее, обтягивая всё то, на что никому — никому на свете — нельзя смотреть. И даже не подозревает о его взгляде, о том, как Баки сжимает кулаки, как от напряжения ноют пальцы и как прямо сейчас белеют его костяшки.       Свет скользит по её коже и задевает родимое пятно под левой лопаткой. Оно розоватое, неправильной формы, напоминающее подобие сердца, но вытянутое и словно смазанное небрежным мазком.       Баки видел его раньше, мельком, когда она была намного младше, и тогда это не имело никакого значения, просто пятнышко на спине девчонки, которая вечно путалась под ногами. Но сейчас оно кажется напоминанием, что Авелина перед ним — всё ещё настоящая, что её тело тёплое, и ему нельзя на него смотреть и тем более мечтать о том, чтобы касаться.       Барнс едва слышно выдыхает, и внутри скручивается узел. Это что-то тёмное, непростительное и уж точно непристойное, то, что не должно возникать по отношению к ней. Чулки на её ногах постепенно сползают вниз, и он неосознанно сжимает челюсти так сильно, что скрипят зубы.       Его грудь поднимается в слишком медленном, слишком тяжёлом вдохе, и где-то в глубине мыслей пульсирует понимание: это неправильно, это запретно, это кончится плохо. Но он не может отвернуться.       Взгляд прикован к её ногам, к бёдрам, к ягодицам, к тому, как ткань сорочки подскакивает при каждом её изящном движении. Ещё секунда и он пересечёт границу, за которую нельзя заходить.       Если Авелина сделает ещё одно движение, если обернётся и увидит его… Если он останется ещё на секунду, то возненавидит себя до конца дней. Но Баки не уходит. А внизу живота, у паха, у него тянет мучительно и горячо. Вкус запрета расползается по венам вязкой и сладкой болью, сжимая разум в тугую петлю.       Авелина тянет руки вверх и потягивается словно кошка, отчего сорочка задирается ещё выше и едва прикрывает её грудь. Лицо её хмурится в слабом выражении неудовольствия. Баки замечает, как напрягаются её плечи, как тонкая кожа натягивается на хрупких костях, подчёркивая болезненную эфемерность её фигуры.       Авелина, как оказывается, нравится ему вся, без остатка.       Вся целиком, каждый дюйм, каждый изгиб, каждый недостаток, который она в себе видит, а он — нет.       — «Уходи», — приказывает Барнс себе, но его ноги не двигаются.       Пульс стучит в висках, кровь течёт по венам слишком быстро, и это неправильно, опасно, потому что он знает Авелину с тех пор, когда ей было восемь, а ему тринадцать. Это же Авелина. Он помнит её смешные косички, которые постоянно развязывались, помнит, как она рисовала мелом на ступеньках перед домом и потом злилась, когда дождь всё смывал. Помнит, как однажды она уснула прямо у него на плече, пока они ждали Стива после школы, и он тогда ещё сидел неподвижно почти час, просто чтобы не разбудить её.       Он должен уйти.       Сейчас же, немедленно!       Но край её сорочки наконец подскакивает выше, скользя по ягодицам и пояснице, и Баки выдыхает полностью, словно его ударили под дых. Гладкая кожа обнажается всё больше, и открывается совсем немного линия нижнего белья, узкая талия, плоский живот, изящная ложбинка пупка.       Нежный жёлтый свет скользит по её телу, подчёркивая все линии, и Авелина едва поворачивается боком. Если бы она хоть на секунду оторвала взгляд от собственного отражения, то заметила бы в зеркале его.       Барнса стоящего в дверях, замершего, как вор, пойманный на месте преступления.       Вот только она слишком глубоко утопает в собственных сомнениях и не видит, как темнеют глаза Барнса, как дёргается его кадык, когда его взгляд случайно касается её груди. Его сковывает.       Тонкая полупрозрачная ткань сорочки почти ничего не скрывает, и Баки может поклясться, что видит не только небольшие полушария, но и ареолы сосков. Жар пронзает его насквозь, в ушах стоит звон. Его сердце бешено колотится в груди, дыхание срывается, ладони потеют.       Глаза жадно исследуют каждый дюйм её кожи, и он понимает, что зачарован ею до такой степени, что это становится жалким и недостойным. Он не должен смотреть, но в паху нещадно ноет, и это чувство отвратительно ему, но так же неотступно.       В груди неприятно сжимается не от того, что он видит Авелину, а от мысли, которая приходит следом слишком быстро и слишком не вовремя. Потому что это опасно. Не так, как опасны драки или война. По-другому.       Есть вещи, которые можно потерять за один неверный шаг.       И потом уже не вернуть обратно.       С трудом разжимая пальцы и вспоминая, что нужно дышать, Баки всё же отступает назад.       Он резко отшатывается, спиной прижимаясь к ледяной стене коридора, и закрывает глаза, скрипя зубами, пытаясь прогнать образ, врезавшийся в память раскалённым клеймом. Внизу мучительно ноет и тянет, и его тошнит от самого себя.       Баки проклинает себя за это, проклинает собственные мысли, проклинает себя за то, что позволил себе смотреть, за то, что хочет увидеть больше и, чёрт возьми, не только увидеть.       Это не должно было случиться, не с ним и не с ней, не с Авелиной.       Его сердце громко ударяется в горло, отчаянно, словно требует воздуха, и эта мука тянет его в какую-то чёрную яму, из которой нет выхода.       Надо уйти сейчас же, и всё же тело не слушается.       Баки ловит себя на том, что задыхается, что ему страшно, но ещё страшнее то, что в этом мгновении есть что-то неотвратимое, что-то, что с каждой следующей мыслей приближает его к краю пропасти.       Он опускает глаза вниз, собираясь с мыслями, повторяет про себя: вдох-выдох, возьми себя в руки. И затем поднимает ладонь и стучит в дверь её спальни. Один раз, второй, согнутым пальцем, не слишком громко, но достаточно, чтобы Авелину это вырвало из задумчивости.       Она вздрагивает, и он понимает это по едва слышному шороху. Баки снова сглатывает, потому что неважно, закрыты у него глаза или нет. Перед внутренним взором всё равно вспыхивает картинка: как её сорочка снова подскакивает на округлых ягодицах, обнажая слишком многое. Если бы Авелина подняла руки чуть выше, выгнулась в пояснице, он мог бы запомнить даже это.       — Я не одета! — её голос резкий, испуганный.       Баки медленно, тяжело выдыхает, опускает голову и прижимается лбом к холодной поверхности двери. В груди у него клокочет ярость, презрение к себе, и он хочет ударить себя прямо сейчас — со всей силы, прямо в челюсть, чтобы жар прилил к ране и сжёг гнусные мысли дотла.       — «Я знаю, что нет», — едва слышный сиплый выдох срывается с его губ, почти беззвучный, больше похожий на стон. А затем в ответ Авелине он говорит уже более громко но хрипло и сдавленно, так, что его голос разгоняет вдоль позвоночника младшей Роджерс сотню мурашек:       — Ужин, — выдыхает Баки, прокашливаясь, чтобы не выдать себя, — уже готов.       Его кулаки дрожат, он стискивает зубы, сводит брови, но замечает, как предательски тянет ткань на ширинке брюк. К чёрту…       Больше всего Баки хочется вернуться на десять минут назад. На час. На год. В любое время, где всё ещё было понятным. Где Авелина была просто Авелиной, Стив был Стивом, а он мог заходить в этот дом без странной тяжести под рёбрами.       Он слишком долго считал этот дом своим, чтобы позволить себе думать о таком.       Он слишком долго был частью этой семьи, чтобы позволить себе всё испортить…

***

Дата: 1991 год.       Здесь нет окон, и тусклый свет дрожит под пыльными лампами, оставляя на бетонных стенах рваные жёлтые разводы, они похожи на выцветшие рисунки цветов, на старые пятна, которые уже никогда не отмыть.       Внутри всё горит.       Это невидимое пламя медленно разъедает нервы, выжигает остатки сознания, не оставляя ничего, кроме тупого, вязкого шума в голове. Череп всё ещё ноет после ударов током, боль засела где-то глубоко в костях и продолжает расходиться по телу короткими болезненными волнами, которые накатывают без предупреждения.       Под закрытыми веками вспыхивают красные пятна, а за ними только мутная пустота, затянутая гарью, и в этой пустоте всё привычно, всё остаётся таким же, как было вчера и, наверное, будет завтра.       Где-то далеко, за пределами этих стен, существует другой мир, где есть солнце, ветер, запах улиц после дождя и голоса людей, которые никогда не узнают, как выглядит это место. Свет под потолком снова дрожит, и длинные тени расползаются по полу и стенам, вытягиваются, меняют форму, будто пробуют что-то на ощупь.       Внутри него тишина, но он знает, что память не исчезает бесследно, потому что иногда что-то возвращается. Обрывок смеха, солнечный свет, тепло чужой ладони, которое невозможно подделать, но которое он уже почти разучился узнавать.       За дверями тикают приборы, где-то вдалеке слышатся шаги, а затем раздаётся сдавленный и измученный плач. Кто-то плачет, старается сдерживаться, давится воздухом, но всё равно не может остановиться, и от этого звука у Актива возникает желание свернуть кому-нибудь шею.       Если не охране, то себе.       Он сидит, опустив голову. Волосы прилипли к влажному от испарины лбу и частично закрывают ему обзор, но он всё равно видит, чувствует, следит за каждым движением, даже когда не поднимает глаз.       Его тело остаётся неподвижным, руки лежат на коленях тяжело и безжизненно, однако внутри что-то медленно скручивается тугим узлом. Система запущена заново, но в ней появился сбой, какая-то мелочь цепляется за сознание и не позволяет ему окончательно уйти в ту самую пустоту, где ничего не болит.       Позади раздаётся скрип двери.       Этот звук всегда предваряет что-то скверное.       Раньше, совсем недавно, ему предшествовал другой: резкий треск электрического разряда, а затем запах палёной кожи, который невозможно спутать ни с чем. Операционный стол, холодный и липкий от чужого пота, и его били током снова и снова, пока он не перестал понимать, кто он такой, пока мир не превратился в серое пятно из незнакомых голосов. И только запах горелой плоти оставался единственным доказательством того, что он ещё жив.       — Здравствуй, Солдат.       Его куратор входит неторопливо, как человек, которому некуда спешить.       Актив не поднимает головы, но чувствует его приближение каждой клеткой, знает это с той же уверенностью, с какой зверь узнаёт шаги хозяина.       Внутри что-то сжимается, это остаток инстинкта, реакция зверя, который давно понял простую вещь: любое сопротивление заканчивается пыткой, а любая попытка думать заканчивается разрядом.       И всё же где-то глубоко, под всеми программами и внушениями, остаётся что-то ещё. Оно слабое, почти незаметное, то, что он не должен чувствовать, но чувствует вопреки всему.       На Александре Пирсе всё так же безупречный костюм без единой складки, и он рассматривает Актива внимательно, почти с удовольствием, как рассматривает редкую, дорогую вещь, которая никогда ему не принадлежала по-настоящему, но всегда была под рукой.       Куратор останавливается напротив, а затем внезапно проходит дальше и входит в комнату рядом.       — Подойди, Солдат, — подзывает его Пирс.       Актив подчиняется.       Он с хриплым вдохом поднимает, стоит прямо всего пару секунд прежде чем развернуться и последовать за куратором в соседнюю комнату ровным, отмеренным шагом.       Он останавливается ровно в тот момент, когда Пирс прекращает идти, замирая перед стеной, которая сплошь увешана экранами. Гудение техники заполняет пространство плотным, низким фоном. Массивные панели источают синий свет, он падает на лицо Зимнего Солдата, скользит по металлическим пластинам его бионики и выхватывает из темноты жёсткие линии челюсти.       На экранах одна за другой появляются чёрно-белые фотографии.       Мужчина в строгом костюме, таком же безупречном, как тот, который сейчас на Александре Пирсе, смотрит прямо перед собой. Но есть какое-то странное несоответствие которе заставляет Актива нахмуриться, хотя он не может объяснить почему.       Сутулые плечи, усталый взгляд и какая-то жёсткая, почти обречённая решимость давят на него, и в груди возникает тяжесть, будто ему снова приставляют дуло под рёбра и спрашивают о чём-то, на что у него нет ответа.       Память молчит.       Она вообще всегда молчит, когда он пытается спросить её о прошлом, и внутри остаётся только глубокая пустота, которая поглощает любые попытки вспомнить, кто этот человек, встречал ли он его раньше, на других миссиях, на заданиях или в той самой лаборатории.       Образ мужчины ускользает, не закрепляется, остаётся чужим, и это почему-то раздражает — ровно настолько, чтобы Актив слегка прищурился, вглядываясь в экран не моргая.       — Это Говард Старк, — произносит Пирс.       Что-то в этом имени есть знакомое, какая-то заноза, которую невозможно достать, но которая напоминает о себе тупой болью. Актив анализирует, фиксирует, перебирает свои скудные ориентиры и всё равно не может понять, почему у него возникает ощущение, что он уже видел этого мужчину прежде, причём не на фотографии, а вживую, лицом к лицу.       Он знает, что должен превосходно запомнить объект, и его зрачки едва заметно сужаются, когда куратор продолжает.       — Объект представляет угрозу, — голос Пирса остаётся ровным, почти будничным, как если бы он обсуждал погоду или дорожную пробку. — Он владеет информацией, которая не должна попасть в чужие руки.       Зимний Солдат внимательно слушает. Его взгляд на мгновение расфокусируется, и в отражении экрана проступает другое лицо, наложенное поверх фотографии Старка. Его собственное лицо, бледное и напряжённое, с глазами, которые выцвели до прозрачной голубизны.       Осознание приходит не сразу, будто мозгу требуется время, чтобы собрать себя заново.

Говард Старк.

Информация.

Угроза.

Ликвидация.

      — Он перевозит образцы, — добавляет Пирс.       Изображение на экране меняется: сначала бронированный чемодан, затем синие пакеты с маркировкой, и надпись сверху, которую Актив читает автоматически: «сыворотка супер-солдата».       — Нам они нужны.

Зачем?

      Вопрос возникает сам собой, непрошенный и лишний, но тут же обрывается, потому что Актив не должен задавать вопросов. Он не должен хотеть знать ответы, он должен только выполнять.       — Ещё кое-что, — хмыкает куратор.       Внутри Актива что-то медленно сдвигается с места, когда появляется торая фотографая на экране. Женщина с седыми прядями и морщинами у глаз улыбается ему…       — Есть изменения в миссии, — проговарвиает Пирс и слегка качает головой, будто сожалеет о чем-то, чего на самом деле не испытывает. — Со Старком будет его жена Мария.       Он выжидает долгую паузу.       — Ты ведь знаешь, что делать?       Следующая фотография ложится поверх предыдущей, и куратор склоняется ниже, почти касаясь плеча Актива рукой.       — У тебя есть привилегия, Солдат, не каждый человек способен оставить след в истории. Но ты её меняешь, переписываешь так, как нужно.       Он произносит это спокойно, почти ласково, и только потом добавляет, чуть тише: «Без свидетелей».       Не как приказ, а как нечто очевидное, что не требует повторения.       Мария Старк не цель в привычном смысле, она не должна умереть, она не виновата ни в чём, кроме того, что оказалась рядом с нужным человеком в неправильный вечер.       — Будет тёмная ночь и скользкая после дождя дорога, — продолжает Пирс, его тембр становится почти участливым. — Прострелишь шину, а лучше разбей стекло. Главное, чтобы всё выглядело чисто.

Щелчок.

      Пальцы бионики слышно скрипят.       Мария Старк не цель, она случайность, она не виновата, но приказ уже впивается в сознание, вытесняя всё остальное, потому что Зимний Солдат инструмент, оружие, и ему внушали это столько раз, что слова давно перестали быть словами и стали чем-то вроде истины. Но почему-то именно сейчас, глядя на её улыбку, он чувствует, как что-то сопротивляется, едва заметно, но достаточно, чтобы пальцы дрогнули и чтобы внутри снова стало больно, как после разряда тока.       Он выполнит приказ.

Убьёт Марию Старк.

Без свидетелей.

      Будет ли он об этом сожалеть?       Нет.       Программа на секунду спотыкается, и Пирс замечает это сразу, уголок его губ медленно ползёт вверх, и он смотрит на Актива так, будто видит что-то новое, неожиданное, почти забавное.       — Ты выглядишь обеспокоенным, Солдат, — заявляет он. — Неужели у тебя появились сомнения?       Актив молчит, только его глаза медленно скользят в сторону, и куратор улыбается шире, а в следующее мгновение его голос становится ровнее, суше:       — Самое важное — это сыворотка.

Ликвидация.

      — У Старка есть образцы, последние наработки, и нам нужна эта формула. Тебе нужно её достать и доставить на Базу.       Актив видит, как женщина на фотографии снова улыбается ему.

— Ты помнишь?

— Мы это исправим.

      Женщина.       Система перезапускается, будто кто-то щёлкнул тумблером внутри черепа, и где-то глубоко в голове снова начинает пульсировать агония.       Куратор снова наклоняется вперёд, заглядывая прямо ему в глаза.       — Каков твой план, Солдат?

Щелчок.

      Программа запускается, и перед внутренним взором Актива проносятся кадры ещё не случившегося будущего: скользкая дорога, выстрел в шину, машина теряет управление, резкий поворот руля, удар, стекло рассыпается на тысячи осколков, автомобиль заносит, и в этом хаосе нужно действовать быстро и чисто.       Если Старк остаётся жив — устранить на месте.       Женщина.       Мария Старк.       Без свидетелей.       Сыворотка.       Забрать сыворотку супер-солдата, потому что это главное, потому что ради этого всё затевалось, а люди — просто расходный материал на пути к цели.       Мысли начинают путаться, накладываться одна на другую, и голова снова вспыхивает болью. Где-то глубоко внутри остаётся что-то маленькое, почти незаметное, и это что-то отчаянно сопротивляется.       — Ты знаешь, что делать, Солдат? — спрашивает Пирс, а в его голосе звучит спокойная, почти отеческая уверенность.

Знает?

Щелчок.

Он знает, что делать.

      — Да, сэр.       Актив поднимает взгляд. Его глаза скользят по комнате, фиксируют фигуру Пирса, а затем снова возвращаются к лицу объекта.

Старк.

Говард Старк.

Сыворотка.

Сыворотка супер-солдата.

      Нужно выполнить.       Нужно исполнить.       Он лишь часть механизма, которая всегда безотказно и безошибочно выполняет приказ.

Щелчок.

      — Задание принято.

Щелчок.

      — Миссия будет выполнена.       Пирс усмехается:       — Отлично, Солдат.       Его ладонь ложится на плечо Актива.

Щелчок.

      Пальцы бионики скрипят.       Куратор отворачивается к выходу и медленным шагом начинает удаляться, и Зимний Солдат смотрит ему вслед, чувствуя, как всё внутри застывает в привычной, многократно проверенной неподвижности.       Всё неизменно.       — Без свидетелей, — доносится напоминание Пирса уже издалека коридора эхом.       Актив и так знает: приказ есть приказ, и неважно, сколько раз его повторять.       Холодный свет экрана скользит по его лицу в последний раз и гаснет, когда он выходит в тёмный коридор. Глухое эхо шагов, растворяющееся в дальше, как мелодия колыбельной, которая всё никак не может найти своего конца, потому что каждый раз, когда ему кажется, что она затихла, она возвращается снова.       Его взгляд остаётся прежним.       Никаких изменений, никаких сомнений.       Не важно.       Приказ ясен, и Актив выполнит его так же чисто, как выполнял сотни других заданий до этого. Металлические пальцы скользят по холодному корпусу пистолета, висящего в кобуре на бедре. Но внезапно, на пороге комнаты, он слегка поворачивает голову, и его взгляд в последний раз находит экран, на котором всё ещё горит лицо Говарда Старка и его жены.       Соблюдай протокол.       Он не должен смотреть дольше, чем требуется для идентификации.       Солдат делает ещё один шаг, и тень коридора полностью поглощает его фигуру, оставляя за спиной только гудение экранов и мерный отсчёт секунд до того момента, когда всё это перестанет иметь значение.       Он выполнит миссию.       Как выполнял всегда.       Как будет выполнять снова и снова, пока внутри не останется ничего, кроме этого.

***

Дата: 1941 год. Зима, январь.       Поезд протяжно гудит. Звук тянется над перроном долго и надрывно. Ледяной воздух насыщен угольной гарью и морозным дыханием зимы. Снег, ещё недавно пушистый и чистый, под сотнями ног давно превратился в серую кашу из льда, воды и копоти.       Между столбами света, разрезающими тёмную дымку, мелькают силуэты людей. Кто-то спешит, кто-то прощается, кто-то просто стоит на месте, глядя на вагоны так, будто надеется, что поезд вдруг передумает уезжать.       Громко звучат голоса, хлопают двери, кто-то роняет чемодан, кто-то запоздало бросается обнимать близкого человека. Смех здесь кажется странным, ведь люди смеются только потому, что иначе становится совсем невыносимо.       Авелина стоит возле вагона, сжимая в ладони смятый билет до Кембриджа. Пальцы сдавливают бумагу так сильно, что костяшки постепенно белеют. Она могла бы разорвать его прямо сейчас, и тогда этот день можно было бы ещё немного отсрочить.       Но это изменило бы лишь сегодняшний день.       Авелина поднимает взгляд на город. На серые крыши домов, на улицы, припорошенные снегом, на незнакомые лица и на те, что давно стали для неё родными. Всё это она оставляет позади.       Сердце стучит очень быстро, словно уже заранее чувствует пустоту разлуки.       Авелина никогда и не думала, что покинет Нью-Йорк на такой долгий срок. Впереди годы учёбы, и только весной, возможно, ей удастся ненадолго вернуться домой.       Её дом остаётся здесь.       Старая школа, грязные улочки Бруклина, любимый магазин с бижутерией, миссис Шедл, булочная мистера Уилсона и даже библиотека института Нортфилда — и та остаётся здесь.       Всё это скоро станет воспоминаниями.       Стив стоит чуть поодаль, кутаясь в тёплый шарф и пряча руки в карманы пальто. Он почти ничего не говорит, но Авелина замечает, как напряжённо сжимается его челюсть, будто он боится произнести что-нибудь, что заставит её передумать.       — Я… всё же спрошу, — говорит он тихо и осторожно. — Ты уверена, Авелин?       Она сглатывает ком, подступивший к горлу, и кивает.       — Да. Но это не значит, что мне не страшно.       Стив коротко выдыхает и опускает взгляд.       — Ты справишься, Лина, я знаю, что справишься. Только… — произносит он, хотя в глазах у него мелькает что-то совсем другое. — Просто не ввязывайся ни во что, слышишь?       Авелина снова кивает, а затем неожиданно для самой себя шагает вперёд и обнимает брата крепко-крепко. Стив прижимает её к себе сразу же, его ладони ложатся ей на спину и сжимаются на ткани её пальто. Она чувствует, как он выдыхает куда-то в её волосы, как на секунду напрягаются его плечи.       Стив обнимает её так, будто боится отпустить, будто после этого всё действительно изменится. Тепло его объятий ненадолго успокаивает её, но внутри всё равно неприятно тянет.       — И пиши чаще, слышишь? Не раз в месяц.       Он хмурится, будто действительно недоволен одной этой мыслью.       — И не этими короткими записками на три строчки.       — Ладно, — хмыкает Авелина с грустью.       Вскоре Стив медленно отстраняется и отводит взгляд куда-то в сторону. Авелина слишком хорошо знает брата и понимает сразу: он делает это только для того, чтобы она не увидела его лицо.       Затем к ней подходит уже Долорес, кутаясь в шерстяное пальто. На её лице читается лёгкая растерянность, а на щеках ещё блестят дорожки слёз.       — Ты же вернёшься? — спрашивает она дрожащим голосом, и её попытка улыбнуться выходит неловкой и болезненной.       Авелина удивлённо вдыхает ледяной воздух и крепче сжимает ремешок сумки. Они ведь никогда не были особенно близки, по крайней мере, ей всегда так казалось. Но сейчас, глядя на заплаканное лицо Долорес, она вдруг понимает, что ошибалась.       Долорес тоже теперь часть её жизни, пусть и не так давно. Пусть иногда Авелина всё ещё испытывает зависть к ней, пусть порой раздражается из-за её лёгкости и женственности, сейчас всё это вдруг кажется совершенно неважным.       — Конечно вернусь, — тихо отвечает она.       Долорес тут же бросается её обнимать, цепляется за неё так, будто боится разжать руки. От этого становится только тяжелее. Слёзы начинают стекать по щекам, и Авелина больше не пытается их спрятать.       В её жизни всегда было не так много людей, которые любили её искренне.       Наступает очередь Баки, который всё это время стоял в стороне.       Снег оседает на его плечах, но он будто не замечает этого, и лицо его остаётся почти спокойным, только в глазах застыло что-то смутно тревожное и тоскливое. Баки никогда не думал, что эта «маленькая заноза», как он называл её когда-то в детстве, однажды соберётся и уедет настолько далеко.       Он всё никак не может уложить это в голове.       Почему уже вскоре он не сможет просто прийти и помочь, не сможет защитить, не сможет быть рядом. Ещё несколько недель назад всё это казалось чем-то совсем нереальным, но теперь поезд стоит прямо перед ними, и это происходит по-настоящему.       — Кембридж, значит?       Баки криво усмехается, засунув руки в карманы пальто.       — Через пару месяцев забудешь нас.       — Баки! — протестует Авелина.       Она шагает ему навстречу, но Баки оказывается быстрее. Он обнимает её сразу, резко и так сильно, что у неё на мгновение перехватывает дыхание. Барнс утыкается щекой в её волосы и на секунду закрывает глаза. Его ладонь скользит выше и останавливается на её затылке, пальцы путаются в мягких локонах.       Авелина чувствует лёгкую дрожь в его пальцах.       И если бы она была смелее, то сказала бы ему, что тоже не хочет уезжать. Но ей остаётся только стоять, прижавшись к нему, слушать удары его сердца и пытаться запомнить тепло его объятий.       Она утыкается лицом куда-то между его шеей и воротником. От Баки пахнет сигаретным дымом и знакомым запахом одеколона, который едва чувствуется. Барнс сжимает её ещё сильнее, но уже через секунду всё же отпускает.       — Не забывай нас, ладно? — шепчет он хрипло ей у виска.       Он усмехается, но улыбка выходит какой-то кривой. Авелина прикусывает щеку изнутри, чтобы не всхлипнуть.       — Никогда, — бормочет она.       Их пальцы на мгновение переплетаются где-то внизу, цепляясь друг за друга слишком крепко, будто оба бессознательно пытаются выиграть ещё несколько секунд. Но это её жизнь и её будущее, и Авелина не может навсегда остаться рядом с Баки, даже если часть неё этого отчаянно хочет. Когда-нибудь их дороги всё равно начнут расходиться, и она не хочет однажды понять, что построила всю себя вокруг другого человека.       Проводник объявляет посадку.       Авелина в последний раз смотрит на родные лица: на Стива, который улыбается через силу, на Долорес, торопливо стирающую слёзы, на Баки с этим странным взглядом, будто он всё ещё хочет что-то сказать, но уже не успевает.       Авелина поднимается по ступенькам вагона, дрожащими пальцами сжимая ручку дорожной сумки, в которую каким-то образом уместились восемнадцать лет её жизни.       — Лина!       Она уже ставит ногу на ступеньку и оборачивается.       — Что?       Баки несколько секунд смотрит на неё. Так долго, что ей начинает казаться, будто сейчас он скажет что-то важное. Что-то, чего никогда раньше не говорил. Но мимо проходит мужчина с чемоданом, Барнс отступает, выдыхает белое облако пара и кивает на её чемодан.       — Не надорвись.       Поезд дёргается и начинает медленно двигаться, а Авелина усаживается у окна. Уже из вагона она видит, как Долорес вдруг делает несколько шагов вперёд, почти к самому краю платформы, и начинает махать ей рукой.       Слишком широко, совсем не заботясь о том, что вокруг люди смотрят. Щёки у неё раскраснелись от холода и слёз, а на губах всё-таки появляется улыбка. И почему-то от этого у Авелины тоже становится чуть теплее в груди. Она невольно улыбается в ответ, чувствуя странное, почти смущённое счастье от мысли, что кто-то действительно будет ждать её возвращения.       А затем её взгляд скользит дальше. Стив стоит рядом с Баки и что-то говорит ему, но слов уже не разобрать за шумом колёс и расстоянием. Он слегка хлопает его по плечу. Баки не отвечает сразу. Только опускает голову, смотрит куда-то вниз и произносит что-то тихо, едва заметно качнув головой.       Авелина хмурится и почему-то вдруг жалеет, что не может услышать, что именно он сказал. Она наблюдает за тем, как платформа остаётся позади, и с каждым новым метром дышать ей становится всё труднее.       Она знала, что этот день однажды наступит, и готовилась к нему, но именно сейчас её накрывает странное чувство: вдруг хочется вскочить с места, выбежать обратно на платформу и сделать вид, будто она никуда не уезжала…