Адамова Смерть

«Ты ещё упадёшь множество раз, но всё будет хорошо. С тобой всё будет хорошо».

Дата: 1941 год.       Прошла неделя с тех пор, как Авелина уехала, а Баки всё ещё не может привыкнуть к тому, как изменился дом. Он медленно идёт по комнатам, бесцельно переходя из одной в другую, и сам не понимает, что именно выискивает.       Всё здесь осталось прежним. Только почему-то кажется, будто чего-то не хватает, и это «чего-то» слишком походит на «кого-то».       В доме холодно, потому что печь погасла ещё утром, и теперь сырость тянется из щелей под окнами. Баки машинально растирает ладонью шею и проходит дальше, слушая, как скрипит под ногами пол, как на кухне едва слышно постукивает труба, а старые часы в прихожей продолжают размеренно отсчитывать минуты.       Раньше он почти не замечал тишину, а теперь ему почему-то становится паршиво.       Авелина уехала всего неделю назад, а ощущение такое, будто прошло куда больше времени. Баки хмурится, проводит ладонью по лицу и в который раз повторяет себе, что всё это глупости. Она не исчезла, не умерла, не ушла навсегда. Она просто уехала учиться, всего лишь учиться. Это временно. Он повторяет это себе уже несколько дней подряд, будто надеясь, что если сказать достаточно раз, то станет легче.       Но не становится.       Он останавливается в кухне и прислоняется плечом к дверному косяку.       Однажды они пытались печь рождественские пироги, и Авелина умудрилась перемазаться мукой почти сильнее, чем тесто. Тогда она возмущалась, что виноват именно он, потому что отвлекал её разговорами, а Баки смеялся так долго, что потом болел живот.       А сейчас кухня пустая, и он прикрывает глаза, почти слыша её смех, почти ощущая тепло того вечера. Но когда снова открывает их, перед ним только стол, старые шкафчики и бледный зимний свет.       Он думает о Стиве и понимает, что другу сейчас едва ли легче.       В гостиной темно. Авелина любила сидеть здесь вечером, закутавшись в плед и уткнувшись в очередную книгу с совершенно непонятными названиями. Он тогда говорил ей, что нормальные люди читают романы, хотя бы исторические, она злилась, а потом бросалась в него вещами.       Уголки его губ непроизвольно дёргаются вверх, когда он вспоминает это.       Поднимаясь по лестнице, Баки усмехается уже заметнее. Авелина постоянно спотыкалась именно здесь, и однажды ей прилетело по голове учебником по физике. Название он запомнил только потому, что потом смеялся над этим почти весь вечер, а она пыталась ударить его книгой в ответ. Тогда она ужасно разозлилась, и сейчас он бы многое отдал, чтобы снова услышать её недовольное ворчание.       Его улыбка исчезает почти сразу, потому что сейчас ей не с кем спорить. Сейчас она в чужом городе, среди чужих людей, и эта мысль неприятно царапает где-то внутри.       А если кто-нибудь её обидит?       Если ей станет одиноко?       Если понадобится помощь?       Чёрт. Авелина уже взрослая девочка.       Она справится.       Баки даже ловит себя на мысли попросить тренера перевести его в Массачусетс, и каждый раз после этого чувствует себя идиотом. Авелина бы прибила его за такую дурость. Он качает головой и медленно выдыхает, пытаясь убедить себя, что всё будет хорошо, что так просто должно быть, хотя собственные убеждения звучат неубедительно.       Справится.       Куда она денется.       Баки останавливается возле её комнаты. Дверь слегка приоткрыта, совсем немного, и от этого простого вида внутри всё опять неприятно сжимается. Он смотрит несколько секунд, потом раздражённо выдыхает.       — Да что с тобой такое… — говорит он хрипло и толкает дверь.       В комнате сидит Стив.       Баки разочаровано выдыхает, хотя сам не понимает, кого ещё ожидал увидеть здесь.       Запах в её спальне остался прежним: что-то лёгкое, сладкое, пахнущее чистым бельём и старыми меблями. Будто Авелина просто вышла ненадолго и скоро вернётся. На кровати лежит покрывало, которое когда-то сшила миссис Роджерс, на столе аккуратно сложены листы бумаги, карандаши и письма, а у зеркала стоят фотографии в простых рамках: семья, Стив, он сам.       Баки долго смотрит на них, пытаясь понять, почему она оставила столько вещей. Авелина всегда цеплялась за всякие мелочи…       Рядом неожиданно трётся о его ногу тёплый рыжий бок. Джинджер. Кота она забрать не смогла: слишком маленькое общежитие, слишком строгие правила. Баки наклоняется, берёт его на руки и машинально проводит ладонью по мягкой шерсти.       — Пусто тут без неё, да? — тихо спрашивает он.       Стив поднимает взгляд от фотографии и молча кивает.       Баки подходит к окну. За стеклом медленно кружится снег, белые хлопья падают неторопливо, и почему-то именно сейчас он вдруг думает о Долорес. И о том, что она, наверное, заслуживает парня, который будет смотреть на неё иначе чем он. Который, глядя на неё, не будет думать совсем о другом человеке. Потому что сам Баки так не может. Не тогда, когда все его мысли постоянно возвращаются к одному человеку.       От этих мыслей внутри становится не по себе.       Он опускает голову.       Чёртов идиот.       — Как думаешь, ей там хорошо? — тихо спрашивает он, не оборачиваясь.       Стив долго молчит, а затем всё же отвечает:       — Она справится. Ты же знаешь Авелину.       Баки кивает.       Она сильная, он знает это. Но сильным людям тоже иногда нужен кто-то рядом. Потому что проблема уже давно не в том, что он скучает. Проблема в том, что всё вокруг продолжает напоминать о ней, и без неё весь мир вдруг начинает ощущаться каким-то неправильным…

***

Дата: 2008 год.       Зал наполняют глухие удары, ритмичное эхо груши и скрип кроссовок по прорезиненному полу. Капитан Америка вкладывает в тренировку всю силу без остатка. Мышцы давно требуют передышки, но он не позволяет себе остановиться. Сыворотка супер-солдата делает его тело выносливее, но не освобождает от необходимости постоянно двигаться. Стоит ему замедлиться, и организм начинает будто сам искать новую нагрузку.       Остановиться означает дать мыслям взять верх, а этого он не может себе позволить. Стоит замедлиться хотя бы на секунду, и тени прошлого накатывают с новой силой. Его жизнь после пробуждения изо льда напоминает бесконечную гонку за временем, за людьми, за самим собой. Иногда кажется, что он так и не проснулся окончательно, а просто перешёл из одной войны в другую, и где-то между этими битвами потерял того, кем был раньше.       Он наносит ещё несколько мощных ударов.       Цепи груши скрипят, но не рвутся — спасибо Тони Старку. Тот, конечно, остаётся напыщенным самолюбцем, но всё же это именно он позволил Мстителям заселиться в его Башню и обосноваться здесь.       Удивительное совпадение: все неприродные катаклизмы и концы света будто нарочно случаются именно в Нью-Йорке, а база Щ.И.Т.а находится слишком далеко, в Вашингтоне.       Так что Старк по своей воле оснастил их новый дом самым лучшим оборудованием: передовые лаборатории, ультрасовременные спортзалы, новейшие системы безопасности, всё, от футуристического дизайна до самых умных систем автоматизации. И теперь в чёртовом секторе спортзалов даже запах пота невозможно уловить: вентиляция работает слишком хорошо.       Но тишина оказывается обманчивой.       За блеском металла и стерильным воздухом скрывается нечто большее. Злоба. Напряжение. Зал давно превратился в арену для тех, кто не имеет права на слабость. Здесь каждый удар по груше становится попыткой утопить призраков прошлого, а каждая капля пота — платой за возможность оставаться человеком.       Как же всё это ему осточертело.       Внезапно автоматическая дверь, которую Стив ранее поставил на затворки, трещит и с грохотом распахивается.       — Капитан Роджерс! — раздаётся звонкий детский выкрик.       Едва уловив белокурый вихрь, Роджерс машинально напрягается, но тут же осекается: инстинкты срабатывают быстрее разума, но это всего лишь ребёнок. Хрупкая худощавая девочка, едва достающая ему до пояса, со светлой копной волос в вечном беспорядке.       Стива это снова сбивает с толку.       Черты лица, взгляд, осанка и большие голубые глаза сияющие озорством, тонкие руки с трудом удерживают баланс девочки. Со всеми этими схожестями он ещё может смириться, но улыбка… Она оказывается точной копией её улыбки…       Но перед ним не Авелина Роджерс, а Авелина Старк — та, что с разбега влетает в помещение, скользит кедами по полу, балансируя, и с лукавой победной ухмылкой проносится дальше.       Стив знает: призраки прошлого редко остаются мёртвыми.       Они находят лазейки, возвращаются в лицах, голосах, жестах, иногда напоминают о себе улыбкой, такой, как у этой девчонки. Это не просто сходство, а скверна его памяти, болезненной и изувеченной.       Он смотрит на неё и чувствует, как внутри что-то ноет: вина за тех, кого он не смог спасти, и глухая надежда, что, может быть, в этот раз он успеет.       — А ну стоять, мелкая чертяка! — рявкает ещё один голос, низкий, хриплый и полный раздражения, напоминающий сорвавшегося с цепи пса, который то и дело щёлкает пастью, чтобы кому-то что-то отгрызть.       В зал входит Брок Рамлоу — воплощение сквернословия, грубости и вечного недовольства.       Его загорелая кожа усеяна отметинами давних ран, глубокие шрамы пересекают бровь и щёку, будто кто-то однажды решил оставить на нём автограф остриём ножа. Голос с хрипотцой выдает годы стресса, дешёвого алкоголя и убийственного количества сигарет. Он выглядит громоздким, жёстким, с походкой человека, привыкшего держать под контролем поле боя, а не возиться с детьми.       Тактическая форма сидит на нём как вторая кожа, жилет поблёскивает в приглушённом свете, на нём штаны карго, а на бедре висит кобура, в которой наверняка находится не только нож.       Взгляд у Рамлоу тяжёлый, лицо говорит об одном: «Я бы предпочёл расстреливать врагов целые сутки, чем нянчить наследницу империи Старка».       Некоторые рождены, чтобы защищать, другие — чтобы разрушать. А Брок Рамлоу, кажется, идеально вписывается во вторую категорию. Он человек, которого не приглашают на праздники и не благодарят за спасённые жизни, его работа остаётся грязной, и он это отлично знает.       Быть может, именно поэтому ему поручают эту девчонку, как напоминание, что жизнь состоит не только из целей, которые нужно устранить? Нет, это наказание.       Проблема в том, что за каждую ошибку жизнь роняет его лицом в грязь и давит сверху подошвой ботинка, пока он не захлебнётся, будь то в моче или собственной крови. Этому его отлично научили в казармах, когда он только стал рекрутом.       Бейся или сдохнешь — везде один путь.       Брок Рамлоу — плохой человек, аморальный, агрессивный убийца. Ему бы держаться подальше от детей, а не становиться для них воспитателем.       — Дерьмо… — выдыхает Рамлоу, потирая переносицу. — Твой старик меня за это по кусочкам разберёт, — рявкает он.       Есть вещи, которые не вписываются ни в один устав.       Брок знает, как убивать быстро, эффективно, без лишних вопросов, но никто не учил его тому, что делать, когда ребёнок с искрящимися глазами разрушает привычный уклад. Угрозы и уговоры оказываются бессильны, а надавать по заднице ремнём, это вариант не из лучших.       Его собственный отец всё его детство не оставлял на нём живого места, и вот кем он вырос — исход не из лучших.       Стив вытирает лоб полотенцем, бросая на Рамлоу предостерегающий взгляд.       — Следи за языком, Рамлоу, — произносит он спокойно. — Она ещё ребёнок.       Стив знает: дети слышат больше, чем взрослые думают, особенно те, кто растёт в тени великих имён и тяжёлых решений. Авелина выглядит беспечной, но в её глазах плещется нечто, чего в привычном мире и в её возрасте быть не должно. Слишком рано пришедшее понимание того, что мир бывает жестоким, и отсутствие страха перед этой жестокостью.       Отсутствие знания, что такого мира нужно бояться и избегать.       Стив знает, что от слов иногда остаются шрамы. Они невидимые, но не менее болезненные, и если он может хоть как-то защитить эту девочку, пусть даже такими мелочами, он это сделает.       Брок лениво ухмыляется.       — Ага, конечно, «Капитан Добродетель». Может, ещё заставишь меня рассказать ей детскую сказку? Спеть колыбель? — он кивает на Авелину, которая возится за спиной Роджерса, прячась, но не слишком старательно. — Эта малявка — не моя ответственность. Меня на полигоне не то что нянчить детей, даже разговаривать с ними не учили.       Стив только собирается спросить, почему именно Рамлоу приходится присматривать за дочерью Тони, ведь неужели в башне не нашлось никого более подходящего? — как Авелина уже опережает его.       — Это теперь его новая работа! — радостно сообщает она, закидывая руки за голову. — — Папа говорил с Фьюри, а я помогала. Ну… почти помогала.       Старк кривит губы, вспоминая, как специально громко потягивала из трубочки, чтобы посмотреть на реакцию Рамлоу, доводя его до белого каления, но по итогу её за шкирку выкинули прочь из мастерской.       — Так что папочка сказал что-то вроде: «Если с головы моей драгоценной, всеми любимой, самой умной и прекрасной Авелины упадёт хоть один волосок, я тебя подвешу за ноги над реактором и запущу технический брифинг!», — на этом моменте двое мужчин на мгновение подвисают. — И теперь Брок — моя няня!       Рамлоу тяжело выдыхает, складывая руки на груди и прожигая взглядом лицо маленькой гадины, а Стив хмурится сильнее, пытаясь подавить улыбку.       — Великолепно! — протягивает Брок с фальшивым воодушевлением, взмахивая руками в перчатках. — Отлично. Просто мать его отлично. Сначала одно дерьмо, теперь вот это. Где моя чёртова медаль или премия за доблесть?! — возмущается он Роджерсу, запинаясь при каждом слове, чтобы не выплеснуть череду нецензурных выражений.       Ему бы сейчас бутылку пива, пачку новых сигарет мальбаро и…       Авелина тем временем замечает щит Стива, припрятанный у стойки с весовыми блинами. Её глаза вспыхивают, и она тут же бросается к нему, хватается за край и пытается поднять, чтобы получше рассмотреть, и тут же понимает, что диск словно прирос к полу.       — Он что, прибит? — разочарованно пыхтит Старк, дёргая щит изо всех сил.       Стив улыбается и подходит ближе.       — Давай-ка я тебе помогу.       Он аккуратно направляет её руки, показывает, как нужно держаться, и подбадривающе кивает. Авелина делает новую попытку и даже немного приподнимает щит, но тут же теряет равновесие, зацепляет стойку с блинами от штанги и мёртвым грузом летит назад.       Её испуганный вскрик разрезает воздух, как острое лезвие. Стив толкает стойку обратно, но это уже не имеет значения. Брок действует быстрее, его рефлексы, отточенные годами борьбы с террористами, в первую очередь думают о спасении человека, не задаваясь вопросом, удержит ли он голыми руками стену.       Прежде чем он сам осознаёт движение, его рука уже хватает Авелину за капюшон и дёргает на себя, не давая ей рухнуть на пол. Раздаётся ещё один звон, и щит Капитана Америки откатывается в сторону.       — Твою мать, Роджерс! — рявкает Брок, удерживая Авелину.       Опоздай он или Стив на секунду, они бы оттирали с пола уже то, что осталось под блинами — это, конечно, преувеличение, но вот что сделал бы с ними за это Старк — вопрос, не требующий ответа.       Здесь, в стенах Башни, где не гремят взрывы, а враги не прячутся за углом, всё кажется неестественно тихим, и всё же даже в этой тишине что-то внутри него дёргается, что-то, что заставляет действовать быстрее, чем разум успевает дать команду.       Рамлоу может сколько угодно ворчать, но рефлексы не обманешь: он не позволит, чтобы с этой девочкой что-то случилось. Как бы ему ни не нравилось задание, он всё выполнит идеально.       Миссия — это миссия, превосходство которой безоговорочно.       — Брок, успокойся. С ней всё нормально.       — Ты серьёзно, Роджерс?! Этот хлам вечно валяется где попало! Хватит раздавать свои игрушки детям! Что, если бы её сейчас убило нахрен, а?! — рявкает Рамлоу, тряся Авелину, повисшую в воздухе.       Она не сопротивляется — приключений на сегодня достаточно, лучше бы она пошла проведать маму в офисе. Стив скрещивает руки на груди, виновато бросая взгляд на свой щит, потом на младшую Старк, ещё раз проверяя, всё ли с ней в порядке.       Детям вроде Авелины место среди игрушек и беззаботного смеха, а не среди оружия и людей, привыкших убивать. Но мир не бывает справедливым, ни для бедных и бездомных, ни для той, кто родилась с фамилией миллиардера и огромным количеством денег на банковском счету, точно так же никогда не имеющей права на нормальное детство.       Стиву больно признавать, что эта девочка уже стоит на полосе, где всё решается не добротой, а силой. Ведь Авелина никогда не выходит из Башни одна, за ней всегда следует конвой охраны, а чаще всего — сам Железный человек, её отец.       ДЖАРВИС каждые тридцать минут докладывает Старку о её передвижениях. А ведь Стив раньше даже и подумать не мог, насколько Тони помешанный параноик, пока не понял, что у Авелины никогда не было друзей-одногодок.       У неё даже фото вне Башни нет, редкие из тех, где она на светских мероприятиях с отцом, — не более. Авелина смотрит на других людей через окна бронированной машины, как на экспонаты в музее, и удивляется тому, как подростки сбегают из домов в фильмах, которые смотрит по вечерам с агентами, убивающими людей для благого дела, но наличия крови на их руках это не отменяет.       Авелина никогда не ходила в школу, никогда не ходила в супермаркет, никогда не каталась с горки в парке, никогда не разбивала колени, никогда не болела простудой или ветрянкой.       Её мир стерилен, слишком стерилен и тесен, состоит из мастерской отца, своей комнаты и нескольких дополнительных помещений, куда у неё есть пропуск. Благо, хотя бы в обществе Мстителей, тех, кто защищает землю от пришельцев, этому бедному ребёнку дают хоть каплю свободы в виде возможности поиграть с кем-то новым и незнакомым, например с Рамлоу.       В обществе супергероев у неё есть хотя бы иллюзия нормальности, хотя это в полной мере противоречит всему тому, что есть у других детей.       И это вовсе не привилегия.       Поэтому у Авелины нет страха, он попросту не успел выработаться. Отсутствуют тормоза, ведь стены Башни всё равно слишком крепкие, чтобы пробить их, нет смысла просить купить игрушку, отец заменяет свободу горами подарков.       Вот только Тони не замечает, что дочери это и не нужно, или замечает, но слишком боится потерять последнее. Может, он и видит, с каким желанием, с какой тоской его дочь смотрит по ту сторону панорамного окна, вот только он никогда не позволит ей выбраться наружу.       Тони стал параноиком, слишком пугающим в своём порыве защитить свою семью.       — Знаешь, Рамлоу, я впервые встречаю кого-то настолько эгоистичного. Ты серьёзно сейчас печёшься о своей судьбе больше? — устало выдыхает Роджерс.       — Мне похер, что за свои сто с лишним хером лет ты не встретил никого настолько же не тупого, чтобы, блять, знать — супергеройские штучки детям не хреновы игрушки. Кто из нас, чёрт бы тебя драл, герой Америки, чуть не расплющивший ребёнка щитом?       Авелина, всё ещё едва доставая носками кедов до пола, чувствует, как у неё начинают пылать и уши, и щёки от столь избирательной пресловутой речи. Потому, как и учила её мама, хотя она никогда этого ранее не делала, Старк закрывает уши ладонями, боясь пополнить свой словарный запас чем-то изысканно новым.       — Это ты пустил ребёнка сюда, зная, что нужно соблюдать субординацию! — парирует Роджерс, сам удивляясь, что ввязывается в этот спор. Брок не уследил за дочерью Старка — виноват, но и Стив дал ей в руки свой щит, не подумав, чем это может обернуться.       — Эй! — уловив момент, вмешивается Авелина, когда сквозь ладони уже не слышит гневного баритона Рамлоу. — Я хотела посмотреть! И вообще я тоже буду супергероем! А ещё…       В её голосе звучит наивная, но упрямая вера в то, что героем можно стать, если сильно захотеть, ну или скорее глупость и желание более не слышать криков с бранью. Но внезапно вернувшаяся память быстро дарит ей хитрую улыбку.       — …ещё мне надо было отвлечь Рамлоу, пока ДЖАРВИС подменял его расписание тренировок на «Йогу для беременных».       Минутная пауза и поражённые взгляды быстро сменяются смехом Стива, удивляющим Авелину, и вправду особенно странным по-амерекански хохотом Капитана Америки. Папа не врал. Этот смех настоящая редкость: обычно Стив смеётся сдержанно, словно не до конца позволяет себе расслабиться.       — Ладно, Рамлоу. Если ты выживешь после одного из Старков, я лично попрошу Фьюри наградить тебя медалью за…       — Господи, да за что мне это всё?! — тяжёлый выдох. — Роджерс, какой придурок сказал тебе развивать свой талант к грёбаным шуткам? — бурчит Рамлоу, прежде чем без труда подхватить Авелину за шиворот и рывком зажать её под бицепсом. — Ладно, марш отсюда, обнаглевшая мелюзга. Пора передать тебя обратно твоему отцу, — бросает он, быстро разворачиваясь и бедренным шагом направляясь прочь из зала.       Для Рамлоу отношения всегда были чем-то второстепенным — ненужной слабостью, которой легко воспользоваться. У него нет семьи, нет друзей, он не привык к тем, с кем можно просто выпить вечером, не думая о завтрашнем дне, а уж тем более к тем, кому до бара нужно ждать ещё десяток лет.       Ему проще спрятаться за сарказмом и раздражением, чем признать, что кто-то способен вызвать у него желание позаботиться о ком-то. Или, может, он просто устал притворяться, что ему плевать.       — Я подам в суд за нарушение моих прав! У меня есть юрист! — вопит Авелина, дрыгая ногами.       — Я в этом не сомневаюсь, — хмыкает Рамлоу. — Можешь написать на меня чёртово заявление в полицию, если твой папочка вообще выпустит тебя на улицу!       — Я не мелюзга!       — Мелюзга.       — Нет!       — Да.       — Я и сама умею ходить! Это несправедливость! Это тирания! Это… — возмущается Авелина.       — …это конец моего терпения. У тебя больше нет никаких прав до того момента, пока я не передам тебя твоему отцу, — цедит Брок, встряхивая Старк, уже выходя в коридор.       Всё-таки в мире Брока Рамлоу всё просто: приказ, цель, ликвидация. Нет места детям, их капризам и проказам. К чёрту. Он в последний раз общался с кем-то младше восемнадцати, когда сам учился, — поправка, изредка наведывался в школу.       Стив не сдерживает широкую улыбку, почти задорную. Это облегчение. Пока они могут шутить, пока лёгкость ещё находит себе место в их жизни, мир не до конца сошёл с ума.       Здесь, среди холода и отражающих свет стеклянных поверхностей, в окружении людей, чьи руки слишком привыкли к оружию, смех звучит как напоминание о том, за что они сражаются. И если ребёнок способен привнести в этот мир частицу тепла, значит, не всё ещё потеряно.       Рамлоу, конечно, ничему полезному Авелину точно не научит, особенно манерам, но вот о безопасности Авелины можно не беспокоиться. Он та ещё наседка, вечно гаркающая на всех подряд, и Брок, к большому своему сожалению, и сам это знает. От того и горчит на всех, не вынося своей секундной слабости, или грёбаного кризиса сорока лет.       В груди разгорается что-то тёплое.       — «Она — вылитая Авелина», — мысль гонит разум, и Стив даже вздрагивает.       Снова.       Стив слишком привык жить в мире, где долг и война диктуют всё, но воспоминания о сестре не подчиняются этим законам. Они слишком личные, слишком хрупкие. Сколько бы раз он ни пытался выкинуть это из головы, мысли сами лезут обратно. Но отрицать очевидное невозможно.       Он должен найти её фото.       Не Авелины Старк, а Авелины Роджерс.       Если все упорно делают вид, что он всегда был один, где-то в архивах Старков наверняка сохранился хотя бы один след о ней. Ведь Говард не мог стереть всё до последней щепки. Он был слишком…       Если найдётся хоть одно подтверждение, он не остановится, пока не узнает всю правду.

***

Дата: 1941 год. Весна.       Авелина возвращается домой всего на несколько дней, на те короткие весенние каникулы, что выпадают между бесконечными лекциями и университетскими занятиями. Стоит ей переступить порог, как внутри сразу поднимается странное, тяжёлое и неприятное чувство, будто что-то медленно сжимает грудную клетку изнутри.       Она останавливается в коридоре, не спеша проходить дальше, и глубоко вдыхает знакомый запах дома. Всё здесь осталось прежним, но одновременно что-то неуловимо изменилось, и Авелина не сразу понимает, что именно.       Каждый тихий треск и звук вытаскивает из памяти что-то забытое: шорох материнского платья, когда она торопилась на работу, запах свежего пирога, смех Стива и Баки, доносящийся из гостиной.       Когда-то всё это было так же естественно, как вечерний свет в окнах или скрип лестницы, а теперь кажется, будто вместе с людьми исчезло что-то ещё, что-то, чего нельзя больше коснуться.       Авелина медленно проводит пальцами по деревянным перилам, и ей вдруг приходит в голову нелепая мысль: стоит только закрыть глаза, и время повернётся назад. Мама выйдет из кухни, на ходу вытирая руки полотенцем, Баки, смеясь, подхватит её на руки так легко, словно они всё ещё дети и впереди у них бесконечное количество времени, а Стив только покачает головой с улыбкой.       А затем Авелина открывает глаза.       Дом кажется незнакомым, или, может быть, чужой стала она сама.       Обои на выглядят более выцветшими, чем прежде, половицы скрипят громче, а комнаты кажутся больше и пустее. Закатный свет медленно растекается по комнате, цепляясь за края мебели и оставляя длинные тени на полу, а Авелина сидит на краю кровати, держа на коленях старый дневник.       Она осторожно перелистывает пожелтевшие страницы одну за другой, скользя пальцами по знакомым строчкам, рисункам и записям, сделанным когда-то слишком поспешно. Между строчками всё ещё живёт та девочка, которой она была раньше, с её тревогой, восторгом, нелепыми надеждами и чувствами, казавшимися слишком большими, чтобы говорить о них вслух.       На одной из страниц она находит набросок Баки. Авелина невольно задерживает на нём взгляд. Линии карандаша местами немного смазались, но рисунок всё равно сохранился удивительно хорошо.       В уголке страницы его имя появляется снова, потом ещё раз, и ещё.       Авелина смотрит на страницы ещё несколько секунд, затем закрывает дневник. Она проводит пальцами по потёртому краю, прежде чем убрать его в сумку, потому что на этот раз она заберёт его с собой.       Рядом у её ног, свернувшись рыжим клубком, мирно спит Джинджер, кот слегка шевелит ухом, когда Авелина начинает гладить его по мягкой шерсти.       Каждая вещь вокруг будто хранит что-то знакомое. Авелине кажется, что она проживает потерю матери заново. Пока она была далеко, среди бесконечной спешки, ей стало легче, а здесь всё возвращается, словно только и ждало, когда она переступит порог.       В дверь её комнаты стучат.       — Можно? — женский голос слегка приглушён, но Авелина узнаёт его сразу.       Долорес.       Она моргает, будто окончательно возвращаясь обратно в реальность. В детстве ей казалось что Долорес принадлежит другому миру, а эта комната всегда оставалась местом, где Авелина пряталась от всего внешнего. Теперь эти два мира неожиданно сталкиваются, хотя, наверное, они начали переплетаться уже давно.       Авелина слегка хмурится, потом коротко кивает самой себе:       — Да, проходи.       Дверь открывается с тихим щелчком. Авелина внимательно смотрит на Долорес и вдруг понимает, что перемена, которую она ощущала раньше, ей не показалась: что-то действительно изменилось.       Долорес закрывает за собой дверь и ненадолго останавливается у входа, её взгляд быстро скользит по комнате. Авелина заметив этот взгляд и понимает, что раньше она бы сразу насторожилась, начала бы ожидать очередной колкости или насмешки, но сейчас внутри поднимается только привычная осторожность, уже давно потерявшая прежнюю остроту.       За окном покачиваются тонкие ветви деревьев.       Джинджер, свернувшийся у её коленей, слегка дёргает ухом, но продолжает спать.       Долорес подходит молча ближе.       Она не задаёт дежурных вопросов, не пытается изобразить привычную вежливость и не скрывает, что в комнате ей немного неуютно: это видно по тому, как она оглядывается и чуть напрягает плечи, садясь рядом. При этом она не суетится, а просто кладёт руку на ладонь Авелины почти утешительно.       Когда-то Роджерс не смогла бы представить себе ничего подобного, не смогла бы представить Долорес рядом без чувства раздражения или боли, но теперь всё ощущается иначе, и это странно, ещё страннее понимать, что рядом с ней больше не больно.       — Дом без тебя стал пуст, — тихо говорит Долорес, отводя взгляд от окна. Тон её голоса чуть ниже обычного.       Авелина отвечает не сразу, она смотрит куда-то перед собой, потом опускает взгляд на собственные руки и говорит:       — Мне кажется… после того как мама заболела, всё тут стало каким-то другим.       Авелина опускает глаза, потому что дом действительно ощущается иначе, не пустым, а хуже, словно из него исчезло что-то важное. И самое страшное даже не это, а Стив. Последние дни перебывания дома она постоянно замечает изменения, которые раньше старалась не видеть: он стал тише, серьёзнее, улыбается всё реже, и даже когда улыбается, это выглядит так, будто он вспоминает, что должен это сделать.       Авелина замечает, как иногда он задерживает на ней взгляд чуть дольше обычного, а потом отворачивается, словно что-то заставляет его это делать, словно он видит в ней кого-то ещё, и от этой мысли внутри становится тяжело.       Долорес слегка сжимает её пальцы, и Авелина вздрагивает, только сейчас понимая, что всё ещё держит её за руку. Странно, но отпускать не хочется. Ей сейчас приятно, что рядом кто-то есть, даже если это не тот человек, которого она когда-либо думала видеть рядом.       Даже если это Долорес, бывшая… ну как назвать?       Противница?       Соперница?       Более того, Авелина не знает, как называть их отношения сейчас. Они не враги, не просто знакомые, но и не подруги в привычном понимании. Это нечто промежуточное.       — Расскажи, как там в твоём университете? Нравится? — мечтательно интересуется Долорес.       Авелина реагирует сразу: её лицо слегка оживляется, глаза на мгновение приобретают прежний блеск, будто этот вопрос вытаскивает её из мрачного оцепенения.       — Ты даже не представляешь. Там всё иначе! — восторгается она. — Всё совсем не так, как здесь. Кембридж… Он старый, да, но там столько движения. Каменные корпуса, похожие на замки, библиотеки в несколько этажей, а внутри зданий самые современные лаборатории, лучшее оборудование! И все там такие умные, — она улыбается смиренно.       Авелина рассказывает обо всём с детским восторгом, но вдруг сбивается на полуслове, переводит взгляд на руки, которые то и дело скользят по рыжей шёрстке Джинджера, а потом поднимает глаза, будто проверяя, не наскучила ли.       — Некоторые до сих пор смотрят на меня так, будто я случайно не в ту аудиторию вошла, они не привыкли видеть женщину среди студентов, некоторые откровенно недовольны. Но… — она усмехается, — мне плевать на это.       — Правильно! — успевает вставить Долорес между быстрым говорением, когда та уже с наигранной бравадой восклицает:       — Эти старики ещё попомнят моё имя!       Долорес смеётся:       — Прекрати!       Авелина хихикает, прижимаясь к ней и кладя голову ей на плечо. Это так странно — воспринимать её кем-то родным. Таких разговоров у неё давно не было, не со Стивом, не с Баки. С ними всегда всё сложнее: слишком много прошлого, слишком много незавершённого.       Она продолжает уже с большей уверенностью:       — А ещё, представляешь, на лекции по регенеративным процессам клеток я встретила одного потрясающего учёного, его зовут Абрахама Эрскина. Я всё ещё не могу поверить, что мне дали с ним поговорить лично! Доктор родом из Германии, говорит с забавным акцентом, но он гениален! И он даже пригласил меня на несколько своих закрытых лекций в Нью-Йорке. Мистер Эрскин говорит такие вещи, я…       Авелина нервно приподнимает ладони.       — Мы говорили о теории клеточной репарации, возможности стимуляции регенерации на молекулярном уровне… Мистер Эрскин считает, что человеческое тело способно на гораздо большее, чем люди привыкли думать!       Вдруг Авелина сбивается, вспоминая, что говорит слишком быстро и слишком увлечённо.       — Прости. Это, наверное, не совсем то, что тебе интересно…       — Интересно, но абсолютно… Я не поняла и половины из того, что ты сказала, хотя что-то из этого, кажется, сдавала на выпускном экзамене, — с виноватой улыбкой подтверждает Долорес, и её губы чуть дёргаются. — Но мне нравится слышать тебя… такой.       Авелина на секунду замирает, а затем расплывается в смущённой улыбке, и Долорес легко подталкивает её плечом. Роджерс, смущённо отводит взгляд. Она зря волновалась, когда уезжала, зря нервничала, что едет туда зря, зря сомневалась в себе.       Она там, где должна быть.       — А друзья? — спрашивает Долорес с неуловимой неуверенностью в голосе. — Ты писала в письмах… Прости, я не запомнила имён.       — Да, — уверенно отвечает Авелина. — У меня есть Элис с другого факультета. Она немного зажата, но очень умна, стесняется говорить на публике, боится, что её не примут всерьёз, но я помогаю ей. Мы с ней хорошо сработались. А ещё есть Ричард. Он на инженерном факультете, увлечён авиацией, весь в своих чертежах и идеях.       — И что же этот гений изобретает?        — Самолёты.       Авелина пожимает плечами.       — Он говорит, что однажды построит свой самолёт.       Она чуть приподнимает уголок губ.       — Я ему верю.       — Звучит здорово, — радуется Долорес, подаётся ближе.       В глазах у неё появляется что-то игривое:       — Подожди-ка.       Долорес прищуривается.       — Этот Ричард… он просто Ричард?       Внутри всё сразу сжимается, но не из-за Ричарда. Раньше такое происходило всегда, когда речь заходила о чувствах, особенно о тех, что она так долго прятала, особенно перед Долорес, которая, как казалось тогда, заняла в жизни Баки то место, которое Авелина отчаянно хотела сохранить за собой.       Сейчас она уже примирилась с этим, но отводит взгляд, чтобы не встречаться с ней глазами.       — И давно этот инженер крутится рядом?       — Нет, — отвечает спокойно. — Он просто мой друг.       Долорес понимающе кивает.       Она, возможно, замечает сдержанность, но не настаивает.       Авелина думает о том, как много времени ушло, чтобы научиться говорить такие вещи вслух без того, чтобы сердце ныло от боли. Возможно она сбежала из дома потому что некоторые вещи казались невыносимыми: Баки на кухне, его рука на талии Долорес, короткий поцелуй у стены, смех, который резал слух.       А Авелина стояла тогда в коридоре, обнимая себя руками, и будто глубже проваливалась под землю, наблюдая за этим. Её не должно было там быть, но она увидела, и этого оказалось достаточно, чтобы не спать полночи, чтобы потом избегать их, чтобы сжимать зубы каждый раз, когда Долорес оказывалась где-то рядом.       Но с тех пор прошло слишком много времени. Баки давно поселился где-то на краю её мыслей, появляясь неожиданно и всегда не вовремя. Как старая травма, которая реагирует на перемену погоды.       Они не замечают шагов за дверью.       Баки, прижавшись к стене, стоит в коридоре, затаив дыхание, и слушает, как Авелина говорит о других. Сам не понимая зачем, Баки задерживается у стены. Всего на секунду. Просто послушать. Просто убедиться, что всё осталось как прежде.       Но он не слышит ни намёка, ни даже вопроса: «Как он? Где он? Когда придёт?»       Баки не знает, что хуже: её равнодушие или то, что Авелина просто больше не вспоминает его вслух.       Он отворачивается, сжав челюсти, и в груди накапливается глухое раздражение, граничащее с разочарованием. Не только в ней, но и в себе, в том, что не написал, что позволил ей уехать, что позволил себе надеяться.       Баки провёл ладонью по лицу.       И какого чёрта он вообще здесь стоит?       Поэтому, не дослушав, Баки поворачивается и спускается по лестнице вниз, уходит. А в комнате тем временем повисает неуверенное, сказаное Долорес почти шёпотом:       — Я и Баки…       Во взгляде Авелины лёгкое замешательство, но прежде чем она успевает что-либо сказать, Долорес сама произносит:       — Мы с Баки больше не вместе.       Реакция Авелины, как бы она ни старалась её скрыть, проявляется слишком явно. Кот на её коленях дёргается и спрыгивает, испуганный внезапным движением. Долорес кивает, поджимает губы, но смотрит без упрёка, без обвинения, а только с самой уставшей мягкостью, которая не даёт почувствовать победу, не позволяет подумать, что это признание — триумф для кого-то.       В её глазах нет обиды, там понимание, даже больше — принятый итог.       — Всё в порядке! Правда, — добавляет она. — И Авелин…       Долорес ненадолго замолкает.       — Я ведь не слепая. Я давно знала, что ты влюблена в него.       Авелина хочет что-то сказать, возразить, оправдаться, сказать, что это было глупо, что это в прошлом, что она сама уже не уверена в своих чувствах, но язык не поворачивается, и, что важнее, лгать сейчас не хочется. Не ей.       — Прости, — выдыхает Авелина. — Прости меня…       — Не надо, — перебивает Долорес. — Я не держу зла. Это было… глупо. Начинать всё это. Когда-то давно, может, мы и нравились друг другу, но многое с тех пор изменилось. Я изменилась, и он, и ты.       Долорес отпускает её ладонь и подаётся немного назад. На секунду ей хочется сказать больше: рассказать, как долго она ждала его взгляда, как надеялась, как говорила себе, что если просто будет рядом, Баки поверит, что любит её, что выберет её, и как поняла, что он никогда не смотрел на неё так, как на Авелину.       Никогда.       Но Долорес не говорит этого, потому что зачем?       Это ничего не изменит и, может быть, даже испортит то хрупкое понимание, которое между ними наконец возникло.       Долорес никогда не была наивной. Напротив, она всегда наблюдала и делала выводы, даже когда не хотела. Именно поэтому, когда её чувство к Баки начало тускнеть, не исчезать сразу, а именно уходить, она стала видеть вещи, которые раньше упорно игнорировала.       Эти детали были мелкими, но постоянными: Баки никогда не встречался с ней взглядом, когда говорил о чувствах, он всегда смотрел в сторону, клал ладонь ей на руку, но слишком легко, его «мне хорошо с тобой» звучало как вежливая формулировка дружбы, а не признание.       Даже интонация, когда он произносил её имя, отличалась от той, что вырывалась у него, стоило упомянуть Авелину. Более того, он редко называл её по имени вообще, чаще просто «ты» или никак.       И Долорес это поняла, не в один день, не резко, а постепенно, как начинают понимать, что человек рядом, но внутренне уже ушёл. Иногда ей казалось, что Баки будто держится за неё из вежливости или, что хуже, из страха оставить её совсем одну, но главное, что она поняла: он старался поверить в свою ложь.       Баки лгал не ей, а себе, искренне, с усилием, будто надеялся, что если будет говорить это достаточно долго и часто, всё станет правдой, но ложь, произнесённая с правильным выражением лица, всё равно остаётся ложью, если глаза при этом ничего не выражают.       И Долорес молчала.       Она не хотела разрушать то немногое, что у них было. В те моменты, когда Баки прикасался к ней, она чувствовала: это не любовь, а привязанность, возможно, благодарность, но не то чувство, от которого щемит в груди. А когда он касался Авелины, Долорес видела эту разницу: он держал её за руку, как будто боялся отпустить, как будто отпустить означало потерять её, потерять всё.       Иногда ей хотелось разозлиться на него по-настоящему. Хотелось обвинить, хлопнуть дверью и уйти, чтобы виноватым оказался кто-то другой. Но злость почему-то не держалась.       Иногда проще сказать «я люблю тебя» тому, кого ты не любишь, чем признать самому себе, кого ты действительно хочешь. Но Баки не говорил этих слов. Ни разу. Ни в шутку, ни в запале, ни ночью, когда обнимал, ни в моменты тишины.       И это было самым громким криком о помощи.       Любовь не всегда обоюдна.       Быть рядом — не значит владеть.       Иногда достаточно просто быть.       — Знаешь, смешно даже. Раньше я ужасно злилась на тебя.       — А теперь? — виновато спрашивает Авелина.       — Больше нет.       Ей было бы проще уйти, но если бы Долорес ушла, она бы осталась одна. Ведь сейчас у неё есть только эти трое: Баки, Авелина и Стив, те, кто не отказались от неё, как бы плохо в прошлом она ни поступала, те, кто не бросили её, как сделали все остальные.       И терять ни одного из них она не намерена.       Долорес понимает, что, возможно, переоценивает свою роль, может быть, это даже самонадеянно: считать себя незаменимой, но с тех пор, как мать Авелины умерла, а Стив начал иссыхать прямо на глазах, этот дом стал шатким. И в этой шаткости ей захотелось быть рядом с ними.       — Я… мне жаль, — бормочет Авелина, опуская плечи. — Иногда мне хотелось бы просто перестать думать о нём. И мне жаль, что я люблю его…       Это звучит как будто она совершила что-то постыдное, но она не отводит взгляда, не прячет лица, она просто опускает плечи, не в поражении, а скорее в признании. Ей не нужно сочувствие, она просто устала скрывать это.       — А мне нет, — отвечает Долорес, хотя и не сразу, давая себе секунду, чтобы сказать это уверенным тоном. — Мы просто не были друг для друга теми, в ком нуждались и кого хотели. Так было нужно.       Иногда, в те редкие вечера, когда Баки смеялся с ней искренне, без оглядки, Долорес позволяла себе мечтать всего на мгновение, что, может быть, всё ещё возможно, что он изменится, поймёт, увидит её не просто как человека рядом, а как выбор. Но это всегда длилось недолго.       Иногда, особенно в одиночестве, она думала: а если бы она пришла в его жизнь раньше, если бы встретила его до Авелины, если бы не было той девочки в мужских брюках, с испачканными руками и острыми, как нож, словами, с ревнивыми глазами, может быть, тогда у неё был бы шанс?       Но такие мысли увы уже ничего не сделают.       И всё же она осталась, потому что знает: Баки тоже страдает.       Он не говорит о ней, не упоминает, не обсуждает, но это молчание и есть признание, потому что человек не избегает того, кто ему безразличен. И Авелина этого не знает. Она говорит, что жалеет, что любит его, но это ложь, потому что любовь не зависит от воли, она просто есть, и за неё не просят прощения…       Баки медленно идёт по крыльцу, словно не может решить, стоит ли идти дальше или вернуться назад. Воздух режет лёгкие не морозом, а вязкой промозглой сыростью, потому что эта весна ещё не принесла тепла.       Он не хочет думать о ней и в то же время не может перестать.       В груди засела знакомая тяжесть, которую не назвать гневом. Это ни ярость, ни уязвлённое самолюбие, а другое, неясное ощущение, которое не имеет названия, но выматывает его.       Зависть?       Возможно, но не к человеку, а к состоянию, к её новому миру, в котором, как ему кажется, для него больше не осталось места. Авелина говорила так, будто там всё, что ей дорого, а он стоит здесь и чувствует себя брошенным.       Баки засовывает руку в куртки пиджака и нащупывает в правом то, о чём старался забыть: сложенный вчетверо мятый листок бумаги. Не отправленное и не дописанное письмо, написанное в ту самую ночь, когда стало очевидно, что всё пошло не так.       В ту ночь он несколько раз садился за стол и снова вставал. Писал пару строк, комкал бумагу, начинал заново. Он лежал, уставившись в потолок, не находя себе места, и мысли приходили не словами, а ощущениями: тревога, беспомощность, злость на себя, а в центре всего этого была она.       Авелина.       Но отправить он письмо так и не смог.       Баки хотел казаться сильным, а письмо получилось слишком беспокойным. Поэтому он не отправил его, а сложил и спрятал. Но лучше не стало ни через день, ни через неделю, ни через три месяца.       Баки больше не может делать вид, что равнодушен.       Он опускает голову, разворачивается и спускается с крыльца в глубь двора. Баки и не знал, что может быть так тошно. Не от ссоры, не от вины, а от осознания, что ты остался и тебя не заметили. Авелина в его голове постоянно, но она так и не узнает об этом, и, быть может, теперь уже слишком поздно для того, чтобы это признать.

***

Дата: 16 декабря 1991 год.       Ночь выстыла до самого нутра.       Редкие фонари, тусклыми пятнами выхватывают из мрака обочины. Воздух густой от запаха сырости. Дождь только что закончился. Где-то впереди, среди редких бликов фар, Зимний Солдат заметил одинокую машину.

— Актив, цель найдена.

      Он ведёт мотоцикл вперёд, каждое движение точное, почти механическое. Вибрация двигателя остаётся единственным, что он действительно чувствует. Звук разрезает тишину быстро и без лишнего шума, как лезвие. Холод и ветер пробираются под ткань тактической униформы, но Солдат не реагирует на это.       Металлическая рука тускло поблёскивает при свете фонарей, мышцы тела остаются напряжёнными.       Он приближается.       Машина впереди становится больше.       Ближе.       Ещё ближе.       Когда расстояние сокращается, его снова одолевает головная боль.       Ему всё равно.       Он — оружие, а машина впереди — всего лишь цель, точка для ликвидации.       Подъехав достаточно близко, он замедляет дыхание. Машина двигается ровно, водитель но чём не подозревает. Внутри сидят двое. Они о чём-то разговаривают, не зная, что смерть уже настигла их.       В груди снова появляется тяжесть. Она возникает перед заданиями всё чаще. Неприятное давление под рёбрами, которому он не знает названия. Оно приходит и исчезает само. Каждый раз перед выстрелом это чувство возвращается, напоминая жгучий и неутолимый голод, голод по тому, что у него отняли.       Зимний Солдат заставляет себя не думать.       Думать — значит сомневаться, а сомнения не входят в полномочия Актива.       Луна, скрытая тучами, на несколько секунд вырывается наружу, освещая дорогу тусклым серебряным светом. Дождь оставил на тактическом костюме тонкую корку влаги.       Он не помнит своего имени.       Не помнит, кто он.       И это остаётся единственной стабильностью, единственным, что всегда при нём.       Рывком газа Актив срывается с места, пересекая разделительную линию как тень. Колёса оставляют тонкие чёрные следы на мокрой дороге. Он обгоняет машину, а затем резко поднимает бионику, и его кулак с силой врезается в боковое стекло со стороны пассажира, там, где сидит Мария Старк.       Стекло разлетается осколками, словно хрусталь.

Вдох и выдох.

      Программа вбита в кости, команды врезаны в сознание.

Ликвидировать.

Без свидетелей.

      Машина дёргается в сторону.       Говард Старк пытается выровнять руль, их бросает на обочину на огромной скорости, шины скользят с оглушительным визгом. На пути оказывается старый полуразрушенный завод, окружённый высоким кирпичным забором, увитым колючей проволокой, который возвышается мрачной тенью.       Говард резко бьёт по тормозам. Капли дождя на лобовом стекле превращаются в кровавые брызги в свете фар. Машина с размаху врезается в стену, смяв капот гармошкой и расколов кирпичи.       В воздух поднимается запах горелого масла и крови.       Из смятого капота вырывается тонкая струя пара.       Зимний Солдат следит за этим не моргая, замедляет ход и катится вдоль обочины, оглядываясь с размеренной точностью место происшествия. Остановившись, он ставит подножку и спрыгивает на мокрую землю.

Щелчок.

      Грязь под ботинками вязко пружинит.       Ночь давит на плечи, и он шаг за шагом приближается к искореженной машине, чувствуя, как едкий запах впивается в нос, но даже не морщится. Металлическая рука едва слышно скрипит, когда пальцы сжимаются в кулак, и по коже вдоль позвоночника пробегают горячие пальцы, но это неважно.       Важна цель.       Остальное — избыточная информация, которую мозг по ошибке обрабатывает.       Бионика сжимается и разжимается, металл остаётся холодным, и он почти чувствует, как суставы скользят внутри, но это фантомное ощущение, фантомная боль — не настоящая, не его.       Однако под металлом остаётся что-то, то, что болит и ноет, особенно когда он остаётся один в своей клетке. Вес бионики постоянно тянет вниз, а пальцы сжимаются автоматически, послушные приказу, но в самой глубине сознания живёт попытка узнать больше: как долго у него это устройство, как давно это случилось, как он потерял свою руку и…

Щелчок.

      Тишину нарушает надрывный кашель изнутри машины.       Это слабый, хриплый звук.       Багажник машины от удара распахнулся.

Щелчок.

      Актив проходит дальше, к приоткрытой двери водителя, откуда Говард, дрожащий и с окровавленным лицом, вываливается наружу, цепляясь пальцами за землю. На мгновение он прижимается лицом к влажной грязи, а затем делает толчок вперёд, пытаясь подняться на четвереньках, оставляя за собой тёмный след.       Его тяжёлое дыхание срывается с губ с паникой и страхом в глазах, но силы тают слишком быстро, и он снова закашливается кровью.       Зимний Солдат медленным шагом подходит ближе.       Он делал это уже сотню раз.       Говард не может поднять голову, снова надрывно и хлёстко закашливается. Его рот открывается в судорожном хрипе:       — Помогите… помогите ей… — его голос ломкий, пальцы бессильно сжимают землю, тянутся выше. У Зимнего Солдата сжимается горло. Это незнакомое колючее ощущение.       Приказ звучит в голове громче.       Из машины доносится слабый дрожащий стон:       — Говард… Говард… — голос Марии, жалобный, ноющий, едва слышный, пробирается сквозь шум дождя, она зовёт мужа, но Актив уже наклоняется, грубо хватает Старка за седые волосы живой рукой и рывком заставляет подняться на колени.       Было бы проще, если бы столкновения оказалось достаточно.       Говард судорожно вдыхает, его пальцы рефлекторно вцепляются в запястье Солдата, а глаза расширяются от шока, когда он видит его лицо. По подбородку Старка течёт кровь, а губы поражённо приоткрываются.       В его взгляде читаются узнавание, смятение и даже слабая надежда. Но непонятно на что, на Бога, на попытку выжить или на мольбу о помощи. Возможно он ещё не понял кто перед ним?       Влажный свет фонаря выхватывает из тени смутные черты, и что-то внутри Актива тянется к этому образу, к воспоминанию, к спасению…       — Сержант Барнс? — голос Говарда ломкий и хриплый, будто рвётся из горла со вкусом меди, и внутри Зимнего Солдата что-то хлещет.       На секунду мир становится тихим.

Щелчок.

      Незнакомое имя ударяет по сознанию как раскалённый клинок. Это два простых слова, но они ломают грудную клетку, заставляя желудок сжаться. Шум в голове стихает, команда затихает, а железная рука, уже занесённая для удара, дрожит, и плечо едва заметно опускается.       В висках пульсирует боль, и разряд пробегает по черепу:

— Солдат, тебе ясна миссия? Выполняй.

      Тень забытых воспоминаний скребётся в голове под скальпелем, и это имя…       Имеет ли оно для него значение, ценность, что-то значит?       Солнечный свет, шум моря, чьи-то пальцы, сплетающиеся с его, неясный образ женщины или девушки, чьё лицо он не может рассмотреть. Её голос зовёт его, но он не может ответить, поэтому отпускает её ладонь.       Новый стон разрывает тишину.       — Говард… — жалобно и дрожаще зовёт Мария, и отчаяние с болью прорываются сквозь звон в ушах, сжимая лёгкие давлением.

Миссия.

Устранить.

Без свидетелей.

Выполняй.

      Рывок — и металлический кулак с глухим треском врезается в лицо Говарда Старка, ломая ему скулы и нос. Тошнота подкатывает к горлу, и перед глазами плывёт новый обрывок: скрючившаяся на полу фигура и удары — один за другим в живот, в рёбра, в спину, в голову, в лицо.       Второй удар с хрустом загибает шею назад, раздаётся хрип и бульканье крови, руки Старка безвольно опускаются, алая жидкость течёт по его подбородку и шее, впитываясь в воротник белой рубашки.       Поворот головы — на медицинской кушетке виднеются ошмётки, остатки собственной руки, которую спиливают с пронзительным звоном, звуком, оставшимся в черепе навсегда.       Третий удар — глаза Старка закатываются, тело обмякает, и приказ остаётся законом.

Щелчок.

      Мария снова зовёт мужа, громче, её голос наполняет ночь болью и страхом, она ещё не видит, ещё не знает. Зимний Солдат разжимает мёртвую хватку, седые волосы выскальзывают сквозь его пальцы, тело Говарда падает вперёд лицом в холодную землю.       Его стеклянный пустой взгляд уже не увидит рассвета.       Команда звучит в голове чётко и безапелляционно: всё должно выглядеть как несчастный случай.       Актив бесшумно хватает Говарда за шиворот и волочёт его обратно к машине, дёргает Старка и с лёгкостью засовывает его на водительское сиденье, грубо забрасывая безжизненное тело внутрь и усаживая лицом к рулю — лицом к жене.       Закончив, Солдат на миг задерживается на кровавом пятне, медленно расползающемся по белой ткани рубашки, а затем не торопясь обходит машину отточенным шагом. Мольба об имени мужа снова срывается с губ Марии как раз в тот момент, когда Солдат останавливается у её двери с выбитым окном.

Щелчок.

      Актив делает сиплый вдох, губы сжимаются в тонкую линию, внутри ноет и жжёт от чужой и невыносимой боли. Мария не была целью — случайная жертва обстоятельств, попавшая в машину к мужу по роковой случайности.       Солдат не использует железную руку, а просовывает в разбитое окно живую. Тёплую, тянущуюся к тому, что не может помнить. Возможно, так он надеется, что ей будет не страшно. Мария снова хрипло произносит имя мужа, и Актив накрывает её шею ладонью.       Под пальцами тепло, жизнь, пульс.       Дома их ждали дети?       Мысль бьёт неожиданно, и он на мгновение замирает.       Дети.       Они у них есть?       Сколько им?       Как выглядят?       Мальчик или девочка?       Они ждут их, надеются, думают о том, что родители могут не вернуться домой?

А кто-то когда-то ждал его дома?

      Был ли у него дом, кто-то, чьи руки могли удержать его, когда холод и страх сжимали горло?       При следующем сеансе стирания памяти уничтожит эти мысли.       Это приносит облегчение.       Тело Марии вздрагивает, когда пальцы Актива сжимаются крепче. На тыльную сторону его ладони падает что-то тёплое, слеза или капля крови, он не понимает. Расфокусированный взгляд Солдата устремлён в чёрную пустоту ночи.

Щелчок.

      Металлическая рука дёргается, кулак сжимается, но он сдерживает движение.       Разряд вновь пронзает мозг, боль режет и скручивает все внутренности, но пальцы на горле женщины сжимаются сильнее.       Наказание за колебание.       Если он остановится, его сломают снова.       Секунда, две, три — он не считает.       Он ослабляет хватку только тогда, когда перестаёт чувствовать пульс и сопротивление, когда сердце больше не тикает, а Мария Старк больше не дышит.       Зимний Солдат молча отпускает её и медленно отступает назад, оставляя тело женщины безжизненно обрушившимся на Говарда, словно она всё ещё пытается закрыть мужа даже после смерти.       Их руки сплетены в последнем жесте любви, который не смог остановить неизбежное.       С последним глотком жизни Мария всё ещё надеялась услышать голос мужа или хотя бы почувствовать, как его ладонь сожмёт её пальцы, чтобы понять, что он ещё жив и просто притворяется.       Но на последнем издыхании она держала руку мёртвого.       Зимний Солдат замирает на миг, всего на одно колебание сердца, глядя на их сцепленные пальцы. Но программа сильнее. Ещё одно сердце когда-то билось рядом с его, и лёгкое прикосновение…

Щелчок.

      Его накажут.       Ему причинят боль, если он будет думать об этом.       У Солдата нет имущества, он не вправе владеть, ему нельзя, и он должен защитить хотя бы этот осколок памяти, а для этого нужно забить его поглубже в грудную клетку и забыть о нём.

Щелчок.

      Каждый шаг дробит последние остатки жизни.       Внутри что-то дрожит как заганный пёс, тоскует и горюет.       Холодный воздух режет лёгкие, но он не замедляется, ветер несёт запах мокрой земли, гари и крови, впитываясь в ткань формы и въедаясь в кожу. Этот запах останется с ним как напоминание о том, что он сделал.       Он знает, что их лица будут преследовать его, может быть, не сегодня и не завтра, но однажды: Говард, беспомощно тянущийся вперёд к жене, и Мария, чьи руки даже умирая искали прикосновения мужа.       Эти образы не исчезнут, как бы глубоко он их ни загнал.       Ветер поднимается, шуршит в голых ветвях деревьев, пробираясь сквозь лес стирает следы ботинок, но кровь на его руках — её не смыть ни дождём, ни временем.       Актив делает шаг назад, готовясь исчезнуть, когда боковым зрением выхватывает слабый отблеск: высоко на кривом столбе, в свете редкого фонаря, тускло мигает крошечная линза.       Камера.       Ржавая, но всё же смотрящая прямо на него.       Он замирает, как зверь, заметивший капкан, медленно поворачивает голову. Холодная капля дождя скатывается по его виску, смешиваясь с потом. Пальцы уже сами собой тянутся к кобуре на бедре.       Пистолет ложится в ладонь привычно, как продолжение руки, он поднимает его ровно, без дрожи и лишних движений. Линза отражает серебряную луну. Выстрел разрывает тишину как хруст сломанного позвоночника, пуля пробивает камеру, выбивая стекло, а слабый свет лампочки гаснет, как глаза умирающего.

Щелчок.

      Актив остаётся стоять неподвижно ещё несколько секунд в молчании, где слышно только его дыхание.

Щелчок.

      Пламя начинает выбираться с капота машины, становясь данью умершим.

Щелчок.

      Зимний Солдат разворачивается и подходит к раскрытому багажнику. Пальцы цепко ложатся на рифлёную ручку, серебристый чемодан оказывается тяжёлым, будто внутри не стеклопластик, а свинец. Замки щёлкают туго, подчиняясь силе его пальцев, крышка раскрывается, выпуская запах стерильного металла и химии.

Щелчок.

      Внутри, в пяти углублениях, вырезанных в мягкой тёмно-серой подкладке, пакетов оказывается только четыре. Узковатых и длинных, наполненных густой синей жидкостью, как для капельницы, они красиво блестят в слабом освещение пламени.

Щелчок.

      Актив смотрит на пустую ячейку дольше, чем должен. Между бровей появляется едва заметная складка. На секунду пальцы бионики стискивают край чемодана сильнее, чем нужно, а затем он закрывает его одним чётким движением, защёлкивая все замки.

Щелчок.

      Зимний Солдат не оборачивается, заводя мотор мотоцикла.       Всё кончено.