Адамова Смерть

«Некоторые дороги с самого начала ведут в пропасть. И всё же с них не сворачивают».

Дата: 1941 год. Канун Рождества.       Улицы Нью-Йорка наполнены шумом, автомобильными гудками и голосами прохожих, от крыш поднимается пар. Свет фонарей ложится на мокрый асфальт размытыми золотистыми пятнами, отражается в лужах и дрожит под ногами спешащих домой людей.       В руке Авелина держит пригласительный билет на закрытую лекцию доктора Абрахама Эрскина, но куда сильнее её пальцы стискивают ремешок сумочки, потому что последние несколько дней тревога не покидает её ни на минуту.       Баки.       Стоит мысленно произнести его имя, и всё остальное теряет значение. Он уже подписал бумаги, уже принял решение, и скоро его не будет здесь — от этого знания становится тяжело дышать.       В памяти вновь всплывает тот поцелуй, как запах знакомых духов в толпе или мелодия, услышанная случайно из открытого окна. Иногда Авелине кажется, что стоит закрыть глаза, и она снова почувствует тепло его рук на своих щеках и почувствует его губы на своих губах…       Сегодня на ней бордовое платье длиной чуть ниже колен, приталенный силуэт подчёркивает талию, мягкая ткань аккуратно ложится по плечам, а ряд маленьких пуговиц спускается вниз по груди. Её светлые волосы убраны в простую причёску, хотя несколько непослушных локонов всё равно выбились у висков.       Авелина редко надевает что-то настолько нарядное, потому что обычно выбирает вещи удобнее и практичнее. Так и сегодня ей совсем не хочется привлекать к себе внимание, наоборот, хочется затеряться среди других гостей и стать незаметной.       Слишком многое изменилось за последние дни.       Авелина избегает слова «любовь».       Подходя к зданию института наук, она восхищённо поднимает взгляд на массивные двери с резными узорами. У входа стоит швейцар, сверяющий приглашения со списками гостей. Авелине почему-то на секунду хочется, чтобы произошла ошибка, чтобы её фамилии там не оказалось, чтобы этот вечер закончился ещё до того, как начнётся.       Но дежурный у входа быстро находит нужную строку, кивает и приглашает её пройти внутрь. И к собственному удивлению, Авелина облегчённо выдыхает, потому что сомнения всегда идут рядом с ней, даже тогда, когда она делает вид, будто давно научилась с ними справляться.       Переступив порог, она оказывается в просторном зале с высокими сводчатыми потолками, где огромные люстры разливают по помещению мягкий золотистый свет, скользящий по лакированным дубовым панелям стен и отражающийся в стекле бокалов.       В воздухе смешался запах лака, дорогих мужских одеколонов и табака, впитавшегося в ткань пиджаков. Со всех сторон доносится приглушённый гул голосов, напоминающий далёкое жужжание пчелиного роя. Сняв пальто и передав его гардеробщику, Авелина проходит дальше и почти сразу понимает, насколько чужой чувствует себя здесь.       Вокруг неё одни лишь мужчины: учёные, преподаватели, исследователи, люди, которые держатся уверенно и говорят так, словно давно привыкли к подобным собраниям. Их возраст выдают морщины, седина и спокойная убеждённость в собственном месте в этом мире. На их фоне Авелина вновь ощущает себя девчонкой из Бруклина, случайно оказавшейся там, где ей не место.       Она крепче прижимает сумочку, проходит мимо длинных столов с напитками и закусками.       Желудок неприятно сжимается от волнения.       Авелина останавливается у стены, стараясь держаться подальше от центра внимания, потому что здесь нет ни одной женщины и ни одного студента её возраста. Несколько человек уже успели бросить на неё любопытные взгляды, кто-то оглядел её с недоумением, кто-то со скепсисом, словно она перепутала двери.       Пальцы невольно сминают ткань платья, но взгляд Авелина не опускает, потому что если её пригласили сюда, значит, на это есть причина, и доктор Эрскин сам обещал ей лекцию — ошибки быть не может. И словно в ответ на эту мысль за её спиной раздаётся уже знакомый ей голос:       — Фройляйн Роджерс!       Авелина оборачивается так резко, будто её ударили между лопаток.       Доктор Эрскин выглядит как мужчина невысокого роста, слегка полноватый, с заметной сединой и глубокой залысиной у виска. Очки сползают по его переносице, и он машинальным движением возвращает их на место, прежде чем тепло улыбнуться.       В его взгляде нет ни насмешки, ни того снисходительного превосходства, которое Авелина успела заметить у большинства присутствующих. В отличие от них, он смотрит на неё с искренним интересом.       — Я рад, что вы пришли! — говорит он, и Авелина заставляет себя улыбнуться в ответ.       Она желает ему доброго вечера и говорит, что рада встрече, хотя на самом деле внутри всё ещё колотится где-то у горла, и доктор, словно замечая это, бросает быстрый взгляд по сторонам, оценивая обстановку, после чего слегка наклоняется к ней.       — Заранее прошу прощения, если вам здесь не слишком комфортно. Это, боюсь, весьма закрытая аудиенция, — произносит он шёпотом. — А подобные мероприятия редко отличаются гостеприимством.       — Не буду лгать, я и вправду немного потеряна, — Авелина нервно усмехается, не желая лгать.       — Ах, что же вы, — отвечает Эрскин. — Не стоит, но это вполне резонно! Многие великие умы начинали с этого же чувства, — насмешливо заявляет он и жестом приглашает Роджерс пройтись.       — К сожалению, я знакома с недостаточным количеством великих людей, чтобы проверить это утверждение.       Авелина, немного поколебавшись, начинает шагать рядом.       Доктор негромко смеётся.       — А я уже слишком стар, чтобы убедительно рассказывать молодым людям о своих юношеских тревогах. Они почему-то всегда уверены, что седина появляется вместе с мудростью.       — Разве нет?       — Если бы всё было так просто, мир был бы гораздо приятнее устроен.       Авелина невольно улыбается. Разговор оказывается легче, чем она ожидала. Эрскин не пытается произвести впечатление и не говорит с ней как с ребёнком, хотя вполне мог бы. Рядом с ним становится немного проще дышать.       — Но если серьёзно, — продолжает доктор, — мой опыт не сравнится с вашим. И всё же кое-что мне знакомо. Когда я впервые приехал в Америку, я тоже чувствовал себя чужим. Да и, если быть честным, не все встречали меня с распростёртыми объятиями.       Они обходят небольшую группу гостей. Один из пожилых мужчин задерживает на Авелине откровенно недовольный взгляд, его лицо кривится так, словно её присутствие лично оскорбляет его представления о порядке вещей. Эрскин замечает это, на мгновение его губы сжимаются, но он ничего не говорит, лишь коротко касается плеча старика, приветствуя его, и ведёт Авелину дальше.       — А как вам Нью-Йорк? — спрашивает он. — Вы ведь родились здесь?       — Да. В Бруклине.       — Это разве не… — доктор не успевает договорить.       — Не лучший район для жизни? Верно, — с лёгкой иронией замечает Авелина. — Но здесь мой дом. Иногда он бывает холодным и жестоким, а иногда — самым дорогим сердцу местом, которое готово принять кого угодно.       Эрскин бросает на неё внимательный взгляд.       — Любопытно.       — Что именно?       — То, как вы описываете это место.       Авелина пожимает плечами.       Она собирается ответить что-то ещё, но мысли вновь предательски возвращаются к Баки. Это происходит так легко, будто разум ищет любую возможность вернуться к нему. Последний взгляд. Последний разговор. Тот поцелуй.       Всё это продолжает жить внутри неё, не позволяя сосредоточиться ни на чём другом.       Авелина опускает взгляд в пол и напоминает себе, что должна думать о другом. О лекции. О докторе Эрскине. О будущем. Но вместо этого снова задаётся вопросом, который не даёт покоя уже несколько дней. Думает ли Баки о ней сейчас? И если думает, становится ли ему так же больно?       Она не знает, какой ответ пугает её сильнее.       Они останавливаются возле длинного стола, заставленного графинами и закусками. Авелина проводит пальцами по гладкому краю скатерти, но так и не берёт ничего из предложенного. Эрскин замечает это и, словно почувствовав её желание сменить тему, неожиданно спрашивает:       — А вы когда-нибудь бывали во Франции? В Париже, например? Нынче излюбленное место для влюблённых.       Авелина вскидывает голову.       — К моему большому сожалению нет.       — Неужели ни разу?       — Мне не довелось побывать даже в Европе, — с сожалением кивает Авелина.       — Какая жалость, — вздыхает доктор.       — Но я всегда хотела путешествовать, — с лёгкой улыбкой признаётся Роджерс.       — Ох, и куда же?       — Пока ещё не уверена, — мнётся Авелина, — Мне хотелось бы побывать в Испании, Португалии или Польше. Но всё это сейчас кажется чем-то невероятно далёким.       — Но всё же вы об этом думаете.       Эрскин приподнимает уголки губ.       — Это скорее мечта из чужих уст, чем что-то реальное, — пожимает плечами Роджерс, поправляя невидимые складки на платье.       — Мечты часто ведут нас дальше, чем мы сами предполагаем, — доктор улыбается, делая небольшой глоток из своего бокала. Затем, изучая её лицо, спрашивает мягче: — Вас это так тревожит?       На несколько секунд между ними повисает тишина. Потом взгляд доктора становится внимательнее.       — Вас что-то тревожит.       Это не вопрос. Авелина сразу понимает, что отрицать бессмысленно. Она опускает глаза и замечает, что снова слишком сильно сжимает сумочку. Пальцы побелели.       — Сейчас тревожно многим, — тихо отвечает она. — Времена такие.       — Это правда.       В голосе Эрскина появляется что-то тяжёлое. Для него война никогда не была газетными заголовками или голосами из радиоприёмника. Абрахам Эрскин — немец, и всё, о чём остальные читают в сводках, он однажды уже видел собственными глазами. Ещё до того, как успел покинуть Европу и перебраться в Америку.       — И всё же дело не только во времени, верно?       Она медлит.       — Возможно.       — Тогда в чём?       Авелина неловко улыбается.       — Если честно, я даже не уверена, зачем нахожусь здесь.       Слова вырываются сами собой. Она произносит их скорее для себя, чем для него. Однако Эрскин неожиданно кивает, словно давно ждал именно этого признания.       — Теперь понимаю.       Он выпрямляется и смотрит на неё с неожиданной серьёзностью.       — Думаю, вы ждёте объяснений.       Авелина хмурится.       — Объяснений?       — Верно.       На этот раз улыбка доктора появляется лишь на мгновение.       — Потому что я пригласил вас сюда не только ради лекции, фройляйн Роджерс. У меня есть для вас предложение.       Авелина непонимающе смотрит на него, выпрямляется.       — Предложение?       — Именно.       Эрскин слегка склоняет голову набок, словно размышляя, с чего лучше начать.       — Видите ли, фройляйн Роджерс, я уверен, что университет научит вас многому. Это его основная задача. Но он не защитит вас от предвзятости.       Авелина нахмуривается ещё сильнее.       — Когда я впервые увидел вас в аудитории, вы сразу привлекли моё внимание. И мне захотелось помочь вам.       — Помочь мне?..       — Вы были единственной девушкой в помещении и при этом выглядели так, будто совершенно не собирались извиняться за своё присутствие. Это вызвало во мне восхищение, особенно когда вы стали говорить на уровне с остальными студентами.       — Мужчинами, вы хотели сказать? — более грубо подмечает Авелина, неосознанно делая шаг назад.       — Ох, извините за мою грубость, я вовсе не хотел вас как-то обидеть! — тут же восклицает Эрскин.       Авелина невольно усмехается.       — В науке слишком часто оценивают человека ещё до того, как услышат его идеи. Иногда по происхождению. Иногда по акценту. Иногда по фамилии. Иногда по полу, — кивает доктор.       Эрскин продолжает, не обращая внимания на её смущение, он бросает выразительный взгляд в сторону собравшихся гостей, где объяснения не требуются.       — Ещё когда мы только познакомились, я решил внимательнее посмотреть ваши работы.       Авелина удивлённо моргает.       — Мои работы?       — Разумеется.       — Вы читали их?       — Более того, я потратил на это несколько вечеров.       На лице Эрскина появляется более широкая улыбка.       — И должен признать, поначалу я ожидал меньшего.       Честность звучит настолько неожиданно, что Авелина даже не смеет держать обиды.       — Благодарю… наверное.       — Не благодарите! Я старый учёный. Скептицизм для нас профессиональная болезнь.       Она тихо фыркает, и доктор выглядит довольным тем, что сумел её рассмешить. Затем выражение его лица становится более серьёзным.       — Но чем дальше я читал, тем сильнее меня интересовали ваши исследования.       Он переплетает пальцы за спиной и медленно продолжает:       — Ваши работы по биоинженерии отличаются от большинства студенческих трудов. Обычно молодые исследователи стремятся показать, сколько информации они сумели собрать. Вы же пытались понять, как эта информация связана между собой. Вы ещё молоды, но очень талантливы, фройляйн, вам многое предстоит впереди!       Авелине слишком непривычно слышать подобные слова.       Часть её всё ещё ждёт подвоха.       Слишком часто люди сначала хвалили её, а потом объясняли, почему этого всё равно недостаточно. Будто талант существует только до тех пор, пока не становится неудобным. Эрскин, кажется, замечает её недоверие.       — Вы мне не верите.       Это звучит не как обвинение.       — Простите.       — Не стоит.       Он качает головой.       — Скажите честно, Авелина, — произносит доктор немного тише. — Вам часто говорят, что вы талантливы?       Вопрос застаёт её врасплох. Она не сразу находит ответ.       — Не особенно.       — А как часто ваши работы получают признание?       Авелина невесело улыбается.       — Реже, чем хотелось бы.       — Именно.       В голосе Эрскина появляется неожиданная твёрдость.       — И дело вовсе не в качестве ваших исследований! Многие люди до сих пор не готовы воспринимать женщину как учёного. Особенно столь молодую даму!       Авелина прослеживает направление его взгляда. Она и сама знает это слишком хорошо. Каждая аудитория напоминает ей об этом. Каждая конференция. Каждая публикация. Каждый удивлённый или раздражённый взгляд.       — Но я вижу в вас исследователя, — спокойно заявляет Эрскин. — И это единственное, что имеет для меня значение.       На мгновение Авелина теряется. Просто как факт. Она слишком молода, слишком бедна, слишком не похожа на других. И всё же рядом стоит человек, который говорит о её семестровой работе так, будто она действительно чего-то стоит.       Странное чувство.       Почти пугающее.       — Вы пригласили меня сюда только для того, чтобы сказать это?       В её голосе появляется лёгкая ирония, больше защитная.       Эрскин фыркает смехом, говорит что-то по-немецки, чего Авелина, к сожалению не понимает, а затем доктор добавляет только короткое:       — Лишь отчасти.       И снова поправляет очки. На этот раз Авелина замечает, что делает он это не по привычке, а когда собирается сказать что-то важное.       — Я хочу предложить вам стажировку.       Авелина моргает.       Один раз. Потом второй.       Она уверена, что ослышалась.       — Простите?       — Это будет участие в проекте.       Авелина непонимающе сводит брови.       — Над чем именно вы работаете?       Эрскин тут же расплывается в улыбке.       — Вот поэтому я и предложил работу вам! Я предлагаю стажировку в лаборатории, фройляйн, я хочу, чтобы вы работали вместе со мной над одним проектом. В качестве моей помощницы.       Теперь её сердце начинает биться быстрее. Несколько секунд Авелина просто смотрит на него удивлённо. Смысл слов доходит до неё с опозданием.       — Вашей… помощницы?       — Именно.       — Вы серьёзно?       — Более чем!       Она нервно выдыхает. Пальцы сами собой впиваются в ремешок сумочки.       Это звучит слишком невероятно.       Слишком хорошо.       Слишком опасно.       — Почему я?       Вопрос вырывается прежде, чем она успевает его остановить.       Эрскин отвечает сразу:       — Потому что вы способны на большее.       — И если я соглашусь, чего вы будете ждать от меня?       Авелина качает головой.       — Я имею в виду… почему именно я? На курсе есть студенты гораздо сильнее и талантливее меня.       — Возможно.       — Некоторые учатся намного лучше.       — Возможно.       — Некоторые уже публиковались и проходили стажировку в лабораториях Оксфорда.       — И это тоже возможно.       Она беспомощно разводит руками.       — Тогда почему?       — Потому что знания можно получить. Опыт можно приобрести. Ошибки можно исправить.       Он смотрит ей прямо в глаза.       — А любопытство, настойчивость и способность думать самостоятельно встречаются гораздо реже.       Авелина не знает, что сказать. Её мысли путаются. Она никогда не была лучшей на курсе. Никогда не считала себя выдающейся. Никогда не ожидала, что кто-то вроде Абрахама Эрскина вообще обратит на неё внимание. А теперь он предлагает место рядом с собой.       Место, о котором многие могли бы только мечтать.       — Дорогая, вам не нужно беспокоиться из-за университета или диплома, — мягко продолжает доктор, заметив её замешательство. — Все необходимые договорённости я возьму на себя.       Он чуть приподнимает уголок губ.       — Ваше обучение не пострадает.       Гул в голове Авелины голосов вокруг становится приглушённым.       — Я… — начинает она и тут же замолкает.       Слова никак не находятся.       — Я не знаю, что сказать.       — Для начала можете ничего не говорить.       Эрскин выглядит удивительно спокойным. Будто её растерянность для него совершенно ожидаема.       — Хорошая возможность обычно пугает сильнее плохой.       Авелина нервно усмехается. И, к собственному удивлению, понимает, что это действительно так.       Эрскин терпеливо ждёт, не пытаясь заполнить возникшую паузу. Для человека науки он удивительно хорошо умеет молчать. Авелина опускает взгляд. Она всё ещё не может поверить, что этот разговор происходит на самом деле.       Всё это кажется неправильным.       Или, наоборот, слишком правильным.       Настолько, что становится страшно.       — Доктор… — наконец произносит она. — Я ведь даже не окончила университет.       — Пока что.       — И не являюсь лучшей студенткой.       — По чьему мнению?       Авелина растерянно смотрит на него.       — По результатам.       — Результаты отражают далеко не всё.       — Но они всё-таки существуют не просто так.       — Разумеется.       Эрскин берёт со стола бокал воды вместо виски и делает небольшой глоток.       — Однако я провёл большую часть жизни среди людей, которые превосходно сдавали экзамены и при этом были совершенно бесполезны в лаборатории.       Авелина невольно улыбается.       На этот раз в голосе доктора появляется лёгкая насмешка.       — Некоторые люди великолепно запоминают ответы. Значительно меньшее число понимает сами вопросы.       Они медленно идут вдоль зала, уступая дорогу небольшой группе профессоров. Несколько мужчин приветствуют Эрскина кивками.       — Вы действительно считаете, что я справлюсь? — тихо спрашивает она.       — Работа требует времени. Терпения. Ошибок. Очень большого количества ошибок. Вы боитесь ошибаться?       — Нет, — говорит Авелина, но Эрскин лишь покачивает головой.       Авелина открывает рот, собираясь возразить, но замолкает. Потому что он прав. Она боится. Боится выглядеть глупой. Боится не оправдать ожиданий. Боится оказаться недостаточно хорошей. Боится провалиться. Особенно сейчас, когда перед ней впервые открывается возможность, о которой она даже мечтать не решалась.       Они останавливаются возле высокого окна. За стеклом медленно падает снег. Крупные хлопья кружатся в свете уличных фонарей и тут же исчезают в темноте. На несколько секунд Авелина забывает о разговоре.       Снег напоминает ей о детстве.       О доме.       О Баки.       Она резко отворачивается от окна.       Она не знает, где он сейчас.       Не знает, чем он занят.       Не знает, думает ли о ней.       Наверное, именно это мучает сильнее всего.       Неизвестность.       Эрскин наблюдает за ней молча. Он ничего не спрашивает, но Авелина почему-то уверена, что её состояние не остаётся для него незамеченным.       — Простите.       — За что?       — Наверное, я выгляжу неблагодарной.       Доктор удивлённо поднимает брови.       — С чего вы взяли?       — Потому что любой другой человек на моём месте уже согласился бы.       — Не думаю.       — Нет?       — Нет.       Он качает головой.       — Любой разумный человек сначала испугался бы.       Авелина тихо выдыхает.       Это слово подходит лучше всего. Испугалась. Именно так она себя и чувствует. Не счастливой. Не восторженной. Испуганной. Будто стоит на краю чего-то огромного и ещё не решила, готова ли сделать шаг вперёд.       — Мне нужно подумать.       Она произносит это почти виновато.       Словно боится разочаровать его.       Однако Эрскин лишь кивает.       — На вашем месте я бы поступил так же.       Напряжение в её плечах немного ослабевает.       — Вы не ждёте ответа сегодня?       — Фройляйн Роджерс, если бы мне требовались поспешные решения, я бы занимался политикой, а не наукой.       Она снова улыбается.       Доктор отвечает такой же улыбкой.       — Возьмите время.       — Сколько?       — Столько, сколько понадобится.       Авелина смотрит на него с недоверием.       — Я предпочитаю, чтобы важные решения принимались осознанно.       Авелина кивает, но выходит это немного рассеянно. Мысли путаются, цепляются одна за другую и никак не желают складываться во что-то цельное. Что бы она ни решила, этот вечер уже многое изменил в её представлении о будущем. Её жизнь только начинает налаживаться, и от этого всё кажется особенно неправильным.       Так не должно быть.       — О, прошу прощения, доктор. Не хотел прерывать вашу вдохновляющую речь.       Незнакомый голос звучит насмешливо, но без грубости.       Скорее очень самоуверенно.       Самодовольно.       Авелина поднимает голову.       Перед ней стоит высокий мужчина лет двадцати пяти. Тёмные волосы уложены аккуратной волной, словно над ними только что поработал лучший парикмахер Нью-Йорка, свет ламп подчёркивает его слегка смуглую кожу и резкие черты лица. На губах играет уверенная улыбка, а в глазах мерцает лукавая искра. Дорогой костюм на незнакомце сидит безупречно, облегая стройную фигуру, а лёгкая щетина придаёт ему нарочитую небрежность.       Авелина узнаёт его сразу: фотографии этого человека не раз появлялись в газетах. Молодой изобретатель, промышленник, любимец журналистов, человек, которому прочат великое будущее. Гений, миллионер, неисправимый ловелас и постоянный герой светских сплетен.       — Говард, — устало и смиренно вздыхает Эрскин.       Говард Старк.

***

Дата: 2008 год.       Темнота накрывает со всех сторон такая густая и вязкая, что кажется, будто заполняет собой каждую мысль и каждое ощущение, не оставляя просвета. Что-то жжёт внутри головы, давит изнутри, словно пытается разломать кости и вывернуть их наружу, а из носа течёт кровь. Горячая струйка касается губ, оставляя солоноватый привкус, скользит по коже и медленно остывает на пути к подбородку.       Мир распадается на неровные фрагменты, очертания двоятся и расплываются, дрожат в ритме собственного пульса, а боль всё разрастается, проникает в нервы, захватывает тело и не оставляет места ни для одной ясной мысли.       Сердце продолжает биться тяжело, глухо, медленно, но оно ещё бьётся, и где-то над головой звучат голоса, следом раздаётся шелест ткани, затем короткий металлический щелчок, и пространство внезапно накреняется.

Щелчок.

      В следующий миг она чувствует, как теряет последнюю опору, но чужие руки подхватывают её раньше, чем тело успевает рухнуть вниз. Доктор несёт её по коридору, и Авелина безвольно покачивается в такт его шагам, иногда вздрагивая от непроизвольных судорог.       Мышцы резко сокращаются, суставы сводит болью, пальцы выгибаются так сильно, что кажется, кости вот-вот треснут. Каждое движение отдаётся новой вспышкой боли в руках и ногах. Голова кажется невероятно тяжёлой, а глаза жжёт так, будто под веки насыпали песка.       Авелина моргает, пытаясь избавиться от этого ощущения.       Слёзы текут сами собой, оставляя горячие дорожки на холодной коже.       Коридор тянется бесконечно долго, в затуманенном сознании он изгибается и извивается, словно живое существо, уходя куда-то во мрак. Шаги доктора разносятся гулким эхом. Под потолком мигают лампы, их свет дёргается и дробится на неровные пятна, которые ползут по стенам и полу, и временами ей кажется, что тени движутся сами по себе, что они наблюдают за ней.       К горлу подступает тошнота.       В ушах шумит.       Сквозь этот гул Авелина слышит голоса: десятки, сотни, они говорят одновременно, перебивают друг друга, сливаются в сплошной поток звуков. Слова невозможно разобрать. Будто все они доносятся через толщу воды. Авелина пытается уловить хоть что-нибудь, сосредоточиться на одном голосе, но каждый раз звук ускользает, растворяясь в нарастающем звоне внутри головы.       Слёзы продолжают стекать к вискам и волосам.       Перед глазами вспыхивают резкие пятна света красные, жёлтые, чёрные, и всё смешивается в один бесконечный поток.       И среди этого хаоса она замечает два силуэта.       Двое детей стоят у стены, тесно прижавшись друг к другу, словно пытаются стать меньше и незаметнее, худые, бледные, почти прозрачные, их лица скрывает тень настолько густая, что невозможно рассмотреть ни одной черты.       Только глаза, вернее, пустые провалы там, где они должны были быть.       Дети не двигаются и не моргают, они просто смотрят, и из-за того что голова Авелины безвольно откинута назад, весь мир перевёрнут. Каждый шаг доктора заставляет изображение качаться, и дети словно покачиваются вместе с ним.       Она пытается рассмотреть их внимательнее.       Незнакомая девочка подаётся назад, словно хочет спрятаться за мальчика, а затем в глубине её глаз вспыхивают крошечные алые точки — маленькие, едва заметные, они существуют лишь мгновение, прежде чем тень снова поглощает их.       Авелина пробует пошевелить рукой, но безуспешно.       Боль медленно растекается по венам и суставам, тело знобит от слабости, а доктор продолжает идти. Где-то впереди раздаётся щелчок, следом слышится тяжёлый металлический лязг.       Это лифт, двери которого разъезжаются с протяжным скрежетом.       Доктор входит внутрь, не замедляя шага.       Кабина вздрагивает и начинает движение вниз.       Шум вентиляции скребётся по ушам, и в этом звуке ей чудится чьё-то дыхание.       Лифт опускается всё глубже, но как далеко и насколько глубоко — она не может понять, потому что гул в ушах достигает предела, мысли рассыпаются на бессвязные обрывки, сознание то всплывает, то снова проваливается во тьму.       Кажется, кто-то зовёт её по имени, а может, это только кажется.       Когда двери открываются вновь, доктор выносит её в другую комнату. Четыре стены, холод, полумрак. Волков аккуратно укладывает ей хрупкое тело на жёсткую койку. Его пальцы касаются её лба, затем шеи, проверяя пульс.       По запястью скользит металл инструмента, следом приходит знакомое ощущение укола: игла входит в вену, и Авелина почти не чувствует боли — только тепло, которое медленно начинает растекаться по венам вместе с препаратом.       Последнее, что она успевает увидеть перед тем, как сознание окончательно угасает, — это дети. Они всё ещё стоят в тени, неподвижные и молчаливые. Немые. Лишь их пальцы едва заметно дрожат, переплетаясь между собой и выдавая страх, который они так отчаянно пытаются скрыть для неё…

***

Дата: 1941 год.       Старк широко улыбается, подходит ближе и с преувеличенной галантностью кланяется доктору, после чего его внимание моментально переключается на Авелину.       — Док, не знал, что вы так быстро находите таких очаровательных помощниц!       Не успевает она ничего ответить, как он ловко берёт её ладонь в свою.       — Говард Старк, — представляется он. — Рад познакомиться, мисс…       — Авелина Роджерс, — спокойно отвечает она, и лишь ей одной известно, каких усилий ей стоит сохранить ровный голос.       — Должен признать, я не ожидал встретить здесь такую прелесть среди всех этих седовласых зануд, — довольно улыбается Говард       — «Седовласых зануд?» — уточняет она, слегка приподняв бровь. — По слухам, вы казались мне человеком более прагматичным.       — Неужели?       — По крайней мере, именно так о вас пишут газеты.       На мгновение в глазах Старка появляется искреннее удивление, а затем он усмехается и, словно действуя по давно отработанному сценарию, подтягивает её руку ближе. Авелина даже не успевает отреагировать, когда его губы касаются тыльной стороны её ладони, а щетина усов слегка царапает кожу.       — Газеты врут значительно чаще, чем я.       — Это должно меня успокоить?       — Искренне на это надеюсь.       — Тогда боюсь вас разочаровать.       В уголке его губ появляется улыбка.       — Приятно наконец встретить в этом зале человека, который умеет отвечать на шутки. Обычно присутствующие ограничиваются недовольным ворчанием после моего появления.       Доктор Эрскин, стоящий рядом, заметно хмурится и уже собирается что-то сказать, но Говард опережает его: щёлкнув пальцами, он привлекает внимание проходящего мимо официанта.       — Шампанского?       Звук заставляет Авелину вздрогнуть. Она осторожно высвобождает ладонь из его руки и невольно сутулит плечи, потому что до появления Старка на неё и без того смотрели странно. Теперь же внимание только усилилось.       — «Пусть думают что хотят,» — настойчиво твердит голос в голове.       Авелина слишком долго боролась за право находиться там, где хочет, чтобы отступать сейчас. Хотя Говарда Старка она уже начинает недолюбливать: раньше ей казалось, что знакомство с ним было бы интересным событием, но теперь достаточно нескольких минут его общества, чтобы по залу поползли новые шепотки.       — Нет, спасибо, — качает она головой.       — Даже если я скажу, что это лучший брют во всём штате?       Старк выразительно двигает бровями.       — Говард, что ты здесь делаешь? Ты же говорил, что не придёшь, — устало спрашивает Эрскин.       Старк лишь подмигивает ему поверх бокала.       — Даже если вы скажете, что его привезли прямо из Франции, — слегка едко отрезает Авелина, — мой ответ останется прежним.       — Невероятно. — Говард прижимает ладонь к груди. — Неужели я впервые потерпел поражение?       Несколько секунд он изображает искреннюю скорбь, но очень быстро сдаётся и снова расплывается в ухмылке.       — Значит, вы серьёзная девушка, мисс Роджерс. Мне нравится.       Он делает небольшой глоток шампанского.       Авелина предпочитает оставить это без ответа и лишь наблюдает за ним: Старк выглядит именно таким, каким его описывают газеты, — шумный, самоуверенный, обаятельный и совершенно невыносимый. Словно почувствовав её мысли, Эрскин вмешивается, и в его голосе теперь слышится уже настоящее недовольство.       — Говард, не приставай к девушке!       В дальнем конце зала кто-то начинает призывать гостей занимать места. Гул разговоров постепенно меняется. Люди начинают двигаться к рядам кресел, поправляют пиджаки, забирают напитки со столов. Лекция скоро начнётся. Эрскин бросает взгляд в ту сторону и едва заметно вздыхает.       — Похоже, меня ждут.       — Похоже, — кивает Авелина.       — А вас ждёт хороший вечер.       Говард рядом отпив новый глоток шампанского громко фыркает.       Авелина невольно усмехается.       — После такого разговора я уже не уверена, что смогу сосредоточиться на лекции.       — Тогда мне придётся постараться особенно сильно.       Авелина выдыхает.       — Спасибо, доктор.       — Пока ещё не за что.       Эрскин подмигивает почти по-заговорщически.       — Но я надеюсь, что когда-нибудь вы всё-таки скажете это снова. И прошу простить меня, фройляйн. У вас ещё есть около двадцати минут, но мне, к сожалению, уже пора идти.       Доктор кивает куда-то в сторону.       — Надеюсь, после мероприятия нам ещё удастся поговорить. А что касается Говарда… Он падок до красивых женщин, но обычно совершенно безобиден. — Эрскин осуждающе щурится в сторону Старка. — По крайней мере, пока трезв.       Тот делает ещё один глоток шампанского.       Авелина собирается сказать что-то ещё, но доктор уже уходит поспешным шагом. Говард провожает его взглядом, затем задумчиво цокает языком и снова поворачивается к Авелине, которая как раз начинает подумывать о побеге.       — Что ж, леди с характером явно не из тех, кого можно очаровать первым же комплиментом. — Он опирается локтем о край ближайшего столика и засовывает руку в карман брюк. — Тогда предлагаю хотя бы свою компанию. Здесь смертельно скучно!       Авелина фыркает.       — Если вам так скучно, почему бы не развлечься где-нибудь ещё?       — Потому что тогда я бы не встретил вас.       Ответ следует слишком быстро, будто он даже не задумывался.       — Кроме того, если доктор Эрскин лично пригласил вас сюда, значит, увидел в вас что-то особенное. А мне стало любопытно. — он делает паузу. — Очень любопытно. Если честно, на подобных мероприятиях девушки встречаются крайне редко. Точнее, вы первая. Так что мне действительно повезло. Тем более вы ещё и так молоды…       — И что с того?       Говард посмеивается. А Авелина чувствует, как напряжение внутри немного ослабевает. Возможно, дело в том, что Старку совершенно безразличны правила и уставы.       — Будущее, мисс Роджерс, принадлежит молодым, — заявляет он, отсалютовав ей бокалом.       — Правда? — хмыкает Авелина.       — Безусловно.       — Тогда почему складывается впечатление, что большую часть времени вы заняты исключительно тем, что раздражаете окружающих?       Говард не отвечает сразу. Несколько секунд он просто смотрит на неё, слегка прищурившись, и в его взгляде мелькает что-то оценивающее, но без тени высокомерия — скорее любопытство и искренний интерес. Потом он чуть наклоняется вперёд, слишком близко для приличий и достаточно близко, чтобы окружающие это заметили.       — Будущее строят те, кто умеет не только говорить, но и делать, — произносит он негромко. — И поверьте, мисс Роджерс, я отношусь именно к таким людям.       На его губах появляется знакомая самодовольная улыбка.       — А вы?       Авелина не удерживается от улыбки в ответ. Ей по-прежнему приходилось держать оборону, но теперь это уже не утомляет. На несколько коротких мгновений она даже забывает о взглядах в зале, о шёпоте за спиной и о том, что многие присутствующие предпочли бы вовсе её здесь не видеть, потому что человеку напротив, похоже, совершенно наплевать на подобные условности.       — Расскажите мне, леди, каково это — быть самой умной женщиной в этой комнате?       Авелина иронично прищуривает взгляд, но вдруг понимает, что он действительно ждёт ответа. Она слегка склоняет голову набок.       — А каково это — заставлять весь зал мечтать о вашем исчезновении?       Говард запрокидывает голову и разражается громким, совершенно искренним хохотом, будто услышал лучший комплимент в своей жизни.       — Прекрасно! — заявляет он наконец.       Это звучит настолько нелепо, что Авелина всё же усмехается, и Говард мгновенно замечает это, выглядит так, словно только что выиграл какое-то важное пари. Он делает глоток из бокала, затем лениво оглядывает зал.       — Вы из Нью-Йорка?       — Родилась здесь.       Её пальцы задумчиво постукивают по сумочке.       — Но сейчас живу в другом месте.       — И где же?       — В Кембридже.       Говард вопросительно поднимает брови.       — Учёба.       На этот раз удивление у него получается совершенно искренним.       — Подождите, — он выпрямляется. — Только не говорите, что МИТ!       Авелина кивает, и Старк присвистывает, после чего отступает на шаг и снова оглядывает её так, будто видит впервые.       — Вот это уже интересно. — он качает головой. — Должен признаться, такого я действительно не ожидал.       — Разочарованы?       — Напротив. — в его глазах появляется новый блеск. — Теперь мне кажется, что я вас недооценил.       — Вы только сейчас это заметили?       — Позвольте сохранить остатки достоинства.       Авелина тихо фыркает.       — Я тоже учился в МИТ, — сообщает Старк.       — Правда?       — Представьте себе. — он театрально вздыхает. — Хотя в мои времена красивые девушки предпочитали держаться как можно дальше от инженерного факультета.       — Неужели?       — Безжалостно далеко.       — Какая трагедия.       — Именно!       Он прикладывает ладонь к сердцу.       — Некоторые раны не заживают годами.       — Похоже, вы всё же справились.       — Благодаря невероятной внутренней силе.       — Или чрезмерной самоуверенности.       — Это одно и то же.       Авелина снова качает головой, потому что невозможно понять, шутит он или говорит серьёзно, — скорее всего, и то и другое одновременно.       — А чем именно вы занимались? — спрашивает она.       — Создавал полезные вещи.       — Очень расплывчатый ответ.       — Справедливое замечание, — щёлкает пальцами Говард.       Старк задумывается на секунду, а затем вдруг наклоняется чуть ближе и едва заметным движением глаз указывает на одного из стариков в дальнем конце зала — сутулого пожилого профессора с густыми бровями. Мужчина задумчиво помешивает бокал с портвейном, а когда подносит его к губам, делает это с таким видом, будто осушает стакан с ядом.       — Давайте-ка я вас познакомлю с некоторыми членами этого сугубо патриархального и женоненавистнического общества. Видите вот того мужчину, Авелина?       — Вижу.       — Профессор Кроуфорд, — Говард заговорщически понижает голос. — Великий физик, ужасный зануда и главный враг всего, что хотя бы отдалённо напоминает веселье.       Он делает паузу, а затем добавляет с лукавой усмешкой:       — Хотите, скажу, о чём он сейчас думает?       Авелина уже чувствует, что ничего хорошего из этого не выйдет, поэтому отвечает не сразу.       — Даже не знаю.       — Поздно.       Говард немедленно нахмуривает брови, втягивает шею в плечи и превращается в карикатурную копию профессора.       — «Господи, опять эти идиоты!», — ворчит он низким голосом.       Авелина кусает губу, пытаясь сохранить серьёзное выражение лица, но Говард не унимается, а ей становится ужасно стыдно.       — «Портвейн, только портвейн понимает мою боль», — продолжает он с трагическим выражением лица. — «Только он знает, как тяжело быть последним разумным человеком среди этих бездарей!»       Уголки её губ начинают дрожать, а Говард, заметив это, окончательно входит во вкус.       — «И если моя благоверная жена, эта чёртова ведьма, ещё раз заговорит о новом диване в нашу чёртову третью гостиную, я скажу ей, что пусть покупает его себе на нервы, потому что мои уже давно сдохли! Именно поэтому я ненавижу всех и вся, и думаю лишь о миленькой гувернантке!»       — Прекратите, это просто возмутительно!       Авелина всё-таки не выдерживает. Смех вырывается прежде, чем она успевает его остановить. Сначала тихий, едва заметный, но уже через мгновение он становится громче, и она вздрагивает от собственного голоса, прикрывает губы ладонью и отворачивается, будто это может помочь вернуть самообладание.       В попытке скрыть смех она резко поворачивается к Говарду, но движение получается слишком поспешным, и расстояние между ними оказывается гораздо меньше, чем она предполагала. Её плечо касается его груди, нос почти утыкается в его плечо, скула скользит по шероховатому материалу лацкана. Авелина тут же пытается отстраниться, но новый смешок предательски срывается с губ.       Говард замирает, совсем ненадолго.       Ему стоило бы отступить, пошутить, сказать какую-нибудь очередную глупость, но вместо этого он остаётся на месте и лишь слегка наклонив голову, наблюдая за Авелиной. Её глаза блестят от смеха, на ресницах дрожат едва заметные слезинки, она пытается успокоиться, но каждая новая попытка только вызывает очередной смешок.       Наконец ей удаётся взять себя в руки.       Авелина медленно выпрямляется, всё ещё стараясь восстановить дыхание, смех постепенно стихает, и она опускает взгляд. Говард неожиданно замечает, что ему жаль, совсем немного, настолько, что самому становится смешно.       Старк замечает выбившийся локон и уже собирается отпустить очередную шутку, но неожиданно замолкает, а Авелина тут же слегка отступает назад, её щёки краснеют.       — Вам идёт улыбка, дорогуша, — говорит Старк без привычной насмешки, игнорируя её слегка встревоженный этой близостью взгляд.       Авелина поднимает глаза, и на мгновение их взгляды встречаются.       — Спасибо, — едва слышно отвечает она и первой отводит взгляд.       Пальцы нервно разглаживают складки на платье, улыбка постепенно исчезает, и Говард замечает это сразу. Что-то меняется, словно тень проходит по её лицу: секунду назад она смеялась так, будто забыла обо всём на свете, а теперь снова выглядит так, будто её мучают тяжёлые мысли.       Он непроизвольно хмурится, хочется спросить, что случилось, узнать причину, но он вовремя останавливает себя. Они знакомы меньше часа, и лезть в душу человеку, который явно не готов её открывать, было бы глупо даже по его меркам.       Поэтому он молчит, а Авелина вдруг чувствует, как память предательски утягивает её назад. Вчерашняя ночь. Она не знает, сколько времени они с Баки пролежали так минуты, часы, всю ночь, но отчётливо помнила другое: ей хотелось быть ещё ближе, хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось.       А потом осталась только пустота.       Авелина резко распахнула глаза утром и сразу поняла всё по тишине. Баки ушёл. Подушка рядом остыла, простыни смяты… Она лежала неподвижно, глядя в потолок и ей так сильно хотелось плакать… Она не попросила его остаться, не удержала, не сказала ничего из того, что должна была сказать…       — Вы ведь знали, что я человек удивительно разносторонний?       Голос Говарда возвращает её обратно в зал. Он держит в руках салфетку и сосредоточенно складывает её, старательно подгибая уголки, с серьёзным видом.       — Инженерия, авиация, гениальность в целом, а теперь ещё и великое искусство оригами.       Старк торжественно разворачивает ладонь, на которой лежит кривоватый бумажный журавль — фигурка получилась настолько неровной, что больше напоминает птицу, пережившую серьёзную катастрофу.       — Прошу, мисс Роджерс, — Говард протягивает ей журавлика. — Символ силы, изящества и прочих достойных вещей, которые я не успел придумать по дороге.       Авелина смотрит сначала на фигурку, затем на него и неожиданно снова улыбается, совсем чуть-чуть, но этого оказывается достаточно. Говард выглядит так, будто его нелепое творение только что признали величайшим достижением.       — Я так и знал, что это произведёт впечатление, — важно кивает он.       Авелина осторожно принимает журавлика из его рук. Она внимательно рассматривает фигурку, поправляет чуть загнувшееся крыло и невольно улыбается шире.       — Это больше похоже на гибнущего альбатроса.       — Какая жестокая оценка.       — Зато честная.       Авелина качает головой, но спорить уже не хочется. Говард поднимает указательный палец и говорит, что просит заметить — эта конструкция была создана без предварительных расчётов. Она отвечает, что это многое объясняет, он воспринимает это как комплимент, и она соглашается — как ему угодно.       На несколько секунд разговор затихает.       Где-то в глубине зала уже начинают собираться гости. Кто-то занимает места, кто-то спорит возле столов с напитками. За высокими окнами продолжает идти снег. Авелина машинально проводит пальцем по сложенному крылу бумажного журавля.       Тревога никуда не исчезла.       Просто на короткое время отступила.       Говард тем временем засовывает руки в карманы брюк и слегка покачивается на пятках, собираясь сказать что-то ещё, но вдруг по залу проносится громкий крик. Звук разрезает общий гул разговоров настолько резко, что несколько человек одновременно оборачиваются.       На мгновение становится тихо, затем шёпот возвращается, люди начинают переглядываться, кто-то недовольно морщится, кто-то тянется посмотреть, что происходит, а напряжение в воздухе становится почти ощутимым.       — Авелина! — голос женский, высокий, отчаянный.       У Роджерс внутри всё холодеет, сердце будто пропускает удар, и она резко поднимает голову, начиная искать взглядом источник крика. Пальцы сами собой сжимают бумажного журавля.       — Авелина! — снова, теперь ближе.       — Долорес?       Она делает шаг вперёд, затем ещё один, потому что тревога поднимается так быстро, что начинает звенеть в висках. Что-то случилось, она чувствует это раньше, чем успевает понять, и бросает «прошу прощения» почти на ходу.       Говард удивлённо моргает, пытается спросить, но договорить не успевает. Авелина уже стремительно направляется к выходу, обходит группу профессоров, случайно задевает плечом какого-то мужчину, слышит недовольное замечание, но даже не оборачивается.       В ушах шумит кровь, гул голосов превращается в бессмысленный фон.       Возле входа её встречает неожиданная картина: охранник преграждает кому-то путь, а перед ним мечется Долорес. Растрёпанная, запыхавшаяся, с раскрасневшимися щеками и выбившимися из-под берета локонами. Увидев Авелину, она почти кричит, чтобы та сказала ему, что она с ней, голос срывается от нехватки воздуха.       — Отпустите её, это моя подруга! — Авелина сама удивляется тому, насколько громко это звучит.       Охранник недовольно смотрит сначала на одну девушку, потом на другую и бросает, что внутрь ей нельзя. Долорес раздражённо отмахивается, что ей и не нужно внутрь, и её взгляд тут же возвращается к Авелине.       — Господи, я еле тебя нашла! Куда ты вообще пропала?       Она хватает подругу за руку, пальцы холодные, дрожащие. Авелина понимает, что дело серьёзное. Долорес почти врезается в неё, обнимая так резко, что выбивает воздух из лёгких, а затем выпаливает:       — Он уезжает!       Мир словно замирает.       — Что? — голос получается чужим, почти не её.       — Баки уезжает!       Долорес пытается отдышаться, каждое слово даётся ей с трудом.       — Я нашла письмо от него.       Всё внутри резко сжимается.       — Постой… — она качает головой. — Что значит «уезжает»?       — Я не сразу заметила письмо… — Долорес лихорадочно роется в кармане пальто и наконец вытаскивает измятый лист бумаги. — Потом мне стало не по себе, и я пошла к его семье.       Авелина узнаёт почерк мгновенно, даже не читая, достаточно одного взгляда, и сердце начинает биться быстрее.       — И что? — слова застревают в горле.       — Его отец не знал, где он. Но мама… мама сказала, что Баки уже ушёл. — Долорес тяжело сглатывает. — Она думала, что мы провожаем его!       Авелина перестаёт дышать.       — Нет.       — Авелина…       — Нет!       — Он наверняка ещё на вокзале!       Мир резко теряет устойчивость, будто земля под ногами начинает уходить вниз. Они ведь договорились, разве нет? Он обещал… Нет, Баки ничего не обещал, он только кивнул, и тогда ей показалось, что этого достаточно, что у них ещё есть время — несколько дней, хотя бы неделя, Рождество, ещё один вечер, ещё один разговор, ещё один шанс. Но всё это исчезает прямо сейчас, и впервые за весь вечер страх становится сильнее всего остального.       Авелина не двигается несколько секунд, просто смотрит на письмо в руках Долорес, будто смысл услышанного всё ещё можно опровергнуть, будто сейчас выяснится, что произошла ошибка, недоразумение, чья-то неудачная догадка. Но тревога в глазах подруги не оставляет сомнений.       — Он не мог просто уйти!..       — Мне жаль, но…       — Не мог.       Авелина качает головой, слишком быстро, слишком резко.       — Он бы сказал мне!       Баки знал, что если придётся прощаться, то он не сможет уйти, и она тоже не сможет его отпустить.       Холодеют пальцы, шумит кровь в ушах, весь мир постепенно сужается до одной единственной мысли: он просто ушёл.       Что если он не вернётся?       Что если это их последний шанс?       Грудь болезненно сжимается.       — Дамы, надеюсь, я не пропустил ничего интересного?       Авелина даже не замечает, как подошёл Говард. Он останавливается рядом и мгновенно понимает, что что-то не так: весёлое выражение постепенно исчезает с его лица. Долорес первой переводит на него взгляд, её глаза становятся огромными.       — Господи… Говард Старк?       — Во плоти, — невозмутимо подтверждает он, затем снова смотрит на Авелину — внимательно, уже без улыбки. — Что произошло?       Она никто не отвечает.       Говард нахмуривается увидев как дрожат её руки и побледнело лицо.       — Мисс Роджерс?       Авелина поднимает глаза, но вместо объяснений упавшим голосом спрашивает:       — Вы на машине?       Говард моргает, вопрос явно застаёт его врасплох.       — Да.       — Мне нужно на вокзал.       Она делает вдох, получается рвано.       — Срочно.       Несколько секунд он просто смотрит на неё. Любой другой на его месте начал бы задавать вопросы, потребовал бы объяснений, уточнил бы, что случилось, но Говард неожиданно ничего не спрашивает. Вид её волнения заставляет его нахмуриться, и он не задаёт лишних вопросов.       В конце концов, как можно отказать девушке, которая явно нуждается в помощи?       — Что ж, — говорит он непринуждённо, — думаю, эта лекция всё равно не будет для меня особо интересной. Честно говоря, я и так собирался отсюда сбежать.       Говард кивает в сторону выхода и жестом приглашает их следовать за ним, бросив короткое:       — Дамы, за мной. И поживее!       Долорес приоткрывает рот, явно не веря в происходящее, но Авелина уже спешит следом за Старком, даже не взглянув на подругу.       На улице холодно и сыро, но Авелина забывает и про пальто, и про то, как долго ждала эту лекцию, и даже про то, что доктор Эрскин наверняка рассчитывает увидеть её в первых рядах и поговорить с ней после мероприятия.       Говард быстрым шагом пересекает двор, на ходу достаёт из кармана ключи, и через несколько секунд уже оказывается возле своего автомобиля. Вишнёвый «Линкольн» этого года выпуска с блестящими хромированными крыльями выглядит так, словно только что сошёл с рекламного плаката.       Авелина на мгновение останавливается, пытаясь перевести дыхание, но Говард кивает ей на переднее сиденье и одновременно проворачивает ключ в замке зажигания, отчего двигатель оживает с низким урчанием.       — Садитесь, — приказывает он.       Старк подмигивает Авелине и бросает быстрый взгляд через плечо. Машина срывается с места в ту же секунду, как Долорес захлопывает заднюю дверь. Шины с резким визгом скользят по мокрой мостовой.       За окнами мелькает город: огни витрин растекаются цветными полосами, мимо проносятся тени прохожих, спешащих по своим делам. Долорес крепко сжимает письмо обеими руками, а Авелина, не находя себе места, то и дело кусает губу.       Внутри остался только один вопрос: почему?       И только одно желание: останься.       Нет времени ни на обиду, ни на злость, ни на гнев, есть только надежда.       Долорес что-то говорит, но её голос тонет где-то на краю сознания, и Авелина почти не слышит слов.       Слишком медленно.       Они едут слишком медленно.       Она не может его упустить.       Авелина знала Баки всю свою жизнь, ждала его всю свою жизнь, и теперь он снова уходит, не сказав ни слова на прощание. Но куда страшнее самой разлуки мысль о том, что его может не стать вовсе.       Так не должно было быть.       Авелина резко качает головой.       Старк бросает на неё короткий взгляд, всего на секунду, но этого оказывается достаточно, чтобы весёлое выражение исчезло с его лица. Он становится серьёзным и почти сразу сильнее вжимает педаль газа.       — Держитесь, леди! — бросает он.       Автомобиль резко уходит в сторону, выскакивая сначала на обочину, а затем на тротуар. Долорес на заднем сиденье испуганно вскрикивает, люди перед капотом шарахаются в стороны, поспешно освобождая дорогу. Уже через мгновение Старк выводит машину на свободную улицу, и автомобиль стремительно набирает скорость.       Время больше не кажется союзником.       Авелина не может представить мир, в котором Баки больше нет, не может и не хочет.

***

Дата: 2008 год.       За панорамными окнами мерцает ночной Нью-Йорк, его огни то вспыхивают, то гаснут, отражаясь в стекле и бросая на стены длинные искажённые тени, которые медленно перетекают с одного предмета на другой.       Все мысли сходятся в одной точке.       В пустоте, оставшейся после исчезновения Авелины Старк.       Тони сидит на краю массивного кожаного дивана, тяжело опираясь локтями на колени. В его руке зажат стакан с виски. Под глазами залегли тёмные тени, щетина успела отрасти и теперь колет ладонь, когда он машинально проводит рукой по лицу, а веки налились такой тяжестью, что глаза покраснели от усталости, но сон давно перестал иметь значение.       Последние две недели слились в бесконечную череду поисков, звонков, отчётов и надежд, которые каждый раз заканчивались ничем.       Плечи ноют от напряжения, мышцы сведены так, что боль отдаёт в шею, но Тони почти не чувствует собственного тела, потому что его мысли снова и снова возвращаются к одному и тому же: её нет, этого не может быть, но это так, и каждая минута без его дочери ощущается так, словно мир сошёл с оси.       Его дочь исчезла так, будто её никогда не существовало.       Четырнадцать дней поисков и ни одного человека, который видел бы её после похищения.       Тони крепче стискивает зубы.       Всего две недели назад Авелина без стука влетала к нему в мастерскую, сразу тянулась обнять и начинала рассказывать обо всём подряд, будто в мире не существовало ничего важнее её маленьких открытий за день.       Сейчас он отдал бы что угодно, лишь бы снова услышать её голос.       Тони представляет Авелину одну: испуганную, с широко раскрытыми от страха глазами, в которых слишком много ужаса для ребёнка, который ещё недавно верил, что папа способен на всё.       Ей холодно?       Больно?       Страшно?       А если она зовёт его, если ждёт, если надеется, что папа придёт за ней?       Дышать становится трудно, в груди мучительно болит.       — Я обещал ей…       В тишине комнаты его голос звучит слишком громко.       Его мутит от алкоголя.       Тони обещал защитить её, обещал, что рядом с ним она всегда будет в безопасности, обещал, что никто не сможет причинить ей вред, обещал отцу, и теперь уже не знает, что страшнее: потерять её или думать о том, что прямо сейчас его дочь проходит через ад и, возможно, винит его за то, что он не рядом.       — Четырнадцать дней.       Он качает головой.       — Четырнадцать грёбаных дней, и у нас до сих пор ничего!       Его крик стихает, а тишина в комнате становится совсем невыносимой, только слабый скрип кресла нарушает это давящее безмолвие, когда Клинт раздражённо трёт глаза ладонями, словно может стереть вместе с усталостью и собственное бессилие.       — Мы что-то упускаем, — говорит он устало и откидывается назад.       Тони резко ставит стакан на стеклянный столик, виски плескается, оставляя разводы на стенках. Его пальцы сжимаются и разжимаются. Он ничего не может сделать, а этот чёртов мир продолжает двигаться дальше так, будто ничего не произошло.       — Мы разбили весь подпольный рынок, перевернули каждый грёбаный камень, вытряхнули все возможные группировки которые могли бы за этим стоять, но ничего, — продолжает Клинт. — Как, чёрт возьми, можно просто исчезнуть, оставив после себя только трупы?       Стив не поворачивается, потому что не хочет смотреть Тони в глаза, зная, что увидит там своё собственное отражение. Ту же вину, тот же страх, тот же вопрос, который никто не произносит вслух: жива ли она?       Он знает этот вкус поражения, чувствовал его в тот день, когда увидел пустые глаза сестры, чувствовал, когда очнулся через десятилетия, а ни её, ни Баки рядом уже не было, а история забыла её, стёрла её имя, оставив ему только глухую пустоту в груди, которая стала его ношей.       Авелина Старк — не его сестра, но внутри всё горит точно так же, как тогда.       Тони сжимает челюсти, стараясь удержать новую волну злости, потому что если даст себе слабину, если сломается, это станет концом не только для него, но и для последней веры в то, что его девочку всё ещё можно спасти.       Стив стоит у окна, упершись лбом в прохладное стекло, его дыхание оставляет на прозрачной поверхности слабую дымку, но холод не приносит облегчения — он похож на тонкое лезвие, прижатое к коже, на застывший лёд в груди, который не растает, сколько бы он ни пытался дышать глубже.       Он оставался в сознании первые несколько минут после падения самолёта.       Стив мысленно снова в сороковых, где вопросы без ответов и вина, ставшая частью его самого, как тень, следующая за ним повсюду: он должен был быть рядом, должен был защитить её…       Он снова вспоминает последние минуты перед крушением самолёта. Вину, которая пережила десятилетия. Вину, от которой невозможно избавиться.       Стив моргает и сжимает кулаки, не позволяя этой мыслям прорваться глубже, но они всегда возвращаются, каждый раз, когда он теряет тех, кого должен был защитить.       Он слишком хорошо знает, что происходит, когда начинаешь искать момент, в котором всё можно было исправить. Рано или поздно ты находишь сотню таких моментов. И ни один уже ничего не меняет.       Авелина Старк — не его сестра, не его родня, она дочь Тони, хотя у неё то же имя, те же глаза, то же лицо, хотя после того, что с ней случилось, правительство решило, что она недостойна быть упомянутой как его семья.       — Я не должен был этого допустить, — голос Стива срывается вниз.       Тони резко поворачивает голову, в его глазах плещется буря, а ярче всего в ней горит ярость.       — Ты? — спрашивает он низко, с таким гневом и болью, что слово режет воздух. — Нет, Капитан. Это моя вина. Это моя дочь! И это я, чёрт возьми, не смог её защитить!       Стиву не понять, никому не понять, каково это — быть отцом, смотреть на свою девочку и понимать, что ты не всесилен, что есть вещи, от которых ты не сможешь её уберечь, каково это — держать её маленькие пальцы в своих руках, учить первым шагам, слышать, как она, смеясь, зовёт его самым лучшим папой на свете, а потом однажды осознать, что её может больше не быть.       Если она мертва, Тони не переживёт этого, но если она ещё жива и сейчас в руках тех, кто причиняет ей боль, он сотрёт этот мир с лица земли, но найдёт её.       Стив поджимает губы и отрывает взгляд от окна, понимая, что спорить не о чем. Его пальцы сжимаются в кулаки, немеют, но боль не приносит облегчения, потому что всё внутри скручивается в плотный комок, и он знает: если ослабит хватку хотя бы на секунду, это чувство поглотит его целиком.       У Тони Старка слишком много врагов, но никто не требует выкуп.       Нет угроз.       Нет условий.       Нет требований.       Им неизвестно ни черта.       Если похитителям нужны деньги, они выходят на связь. Если нужна месть, они дают о себе знать. Если хотят чего-то от Тони Старка, они обязательно сообщают об этом.       Но прошло четырнадцать дней.       Четырнадцать дней полной тишины.       За стеклянной перегородкой Пеппер сидит на диване, ссутулившись так, будто её тело больше не выдерживает собственного веса, плечи подрагивают, пальцы сцеплены в замок, а побелевшие костяшки выдают напряжение, которое не покидает её уже две недели.       Час за часом, секунда за секундой.       Её лицо бледное, осунувшееся, губы сухие, потрескавшиеся от бесконечного сдерживания крика, который никак не может вырваться наружу, а в глазах пустота, глубокая, как бездонная пропасть, затянувшая в себя последние остатки надежды.       Кажется, ещё немного, и она исчезнет, растворится, превратится в призрак, живущий только мыслью о том, что не смогла предотвратить случившееся.       Рядом стоит Наташа Романофф, чья поза обманчиво расслаблена, но глаза, привыкшие видеть ложь, боль и смерть, выдают сожаление, которое невозможно полностью спрятать даже за бесстрастной маской, отточенной годами.       Она не смотрит на Пеппер прямо, хотя краем глаза следит за каждым её движением, а её внимание приковано к стеклу, за которым бушует Тони — сломленный, разъярённый, цепляющийся за любую возможность, даже самую призрачную.       Романофф привыкла просчитывать ходы и удерживать контроль, но сейчас даже она не знает, что делать.       Пеппер делает судорожный вдох, она кашляет, открывает рот, но не произносит ни слова.       — Мы найдём её, — обещает Наташа твёрдо.       В её голосе нет ни тени сомнения, и она говорит это не только Поттс, но и себе, потому что тоже боится — боится за этого маленького невинного ребёнка, в котором однажды увидела другую девочку, свою маленькую сестру, которую так отчаянно пыталась защитить, сжимая худыми пальцами рукоять пистолета.       Тогда у неё не вышло.       Пеппер медленно переводит расфокусированный взгляд.       Она всё ещё в том дне, когда всё пошло не так, в том мгновении, когда она обернулась, а Авелины уже не было рядом.       — Я должна была… я могла…       Пеппер всхлипывает.       — Если бы я не оставила её одну… Если бы я была рядом… Если бы…       Она не заканчивает.       Наташа сжимает её плечо чуть крепче.       — Ты не смогла бы этого предотвратить, — говорит она ровно, без укора, только факты, голая правда. — Если бы кто-то знал… если бы мы заподозрили хоть что-то заранее…       Потс закрывает глаза, её руки слабеют, пальцы больше не сжимают друг друга с прежней силой, она закрывает лицо ладонями и больше не пытается сдерживать рыдания, не в силах смотреть на то, как страдает Тони, не в силах представлять, что сейчас делают с её маленькой дочкой.       Наташа входит в главную комнату бесшумно, как тень, в одной руке у неё планшет, в другой — чашка давно остывшего кофе, который она так и не успела допить, и теперь уже ясно, что не допьёт вовсе.       У неё есть несколько часов без сна, перегруженные серверы, перебор данных, анализ логов который оставил на её лице заметные следы усталости, но не притупил внимательности.       Тони не сразу поднимает на неё глаза, он всё ещё сидит на краю дивана, а рядом Клинт молча изучает выражение её лица, и Стив по-прежнему стоит у окна.       — Есть новости? — глухо спрашивает Бартон.       — Есть, — отвечает Наташа, но не спешит продолжать, переводя взгляд с одного на другого, считывая их состояние.       Стив размыкает руки и поворачивается к ней, его глаза серьёзны и внимательны. Тони, уже потянувшийся к стакану, замирает на несколько секунд, а затем всё-таки берёт его в руку.       — Мы и так уже поняли, что без внутреннего вмешательства её бы не смогли вытащить, — начинает Наташа, не называя девочку по имени, потому что с каждым днём произносить его становится всё страшнее, и ей, знающей от Фьюри больше, чем остальные, уже начинает казаться, что имя ребёнку Тони дал слишком неудачное.       Романофф кладёт планшет на стол и жестом активирует главный экран на котором вспыхивает видео с камер наблюдения, отбрасывая резкие блики на её лицо, вырезая из полутьмы заострённые скулы, прищуренные глаза, сжатые губы.       Первая запись начинается в техническом помещении. Двое сотрудников службы безопасности стоят у терминала: один вводит команды, второй следит за временем.       Проходит несколько минут, и система переходит в спящий режим на двенадцать секунд. Всего на двенадцать секунд. За это время камера успевает зафиксировать лишь силуэт. Высокий. Тёмная одежда. Пистолет.       Никаких различимых черт лица.       Но один кадр всё же сохранился достаточно чётко.       Левая рука.       Алая звезда на предплечье.       Когда Наташа замечает это, они с Клинтом обмениваются странным взглядом, но, кажется, в комнате никто не обращает на это внимания. А затем запись срывается в застывшие пиксели. Среди помех и тишины на звуковой дорожке слышится короткий выкрик Авелины, едва различимый сквозь повреждённый аудиофайл.       Тони не смотрит на экран, но чувствует, как желудок сжимается в узел, потому что это похоже на сцену из фильма ужасов, только это не кино, не проклятый фильм, который можно поставить на паузу или выключить, когда становится слишком страшно, и он думает о том, сколько страха было у Авелины в глазах, когда они пришли за ней…       Он пытается вспомнить их последний разговор и неожиданно понимает, что не может. Помнит, как она смеялась, помнит, как крутилась вокруг него в мастерской, помнит разбросанные по столу детали, но не сами слова. Будто память нарочно стёрла именно то, что сейчас он отдал бы всё, чтобы услышать ещё раз.       Он должен был быть рядом.       Следующий файл: уже не камеры наблюдения, а кадры с места происшествия. Трое сотрудников безопасности, три тела на арендованном складе, все мертвы, характер ранений профессиональный, чистый, без лишнего насилия, выстрелы в голову, холодное устранение.       Тони залпом допивает виски, опустошая стакан, горькая жидкость обжигает гортань, но он почти не чувствует вкуса, потому что алкоголь бесполезен — он не избавляет от вязкого ощущения, что время неумолимо течёт, а он снова опаздывает.       — Сотрудники безопасности, — кивает Наташа, наблюдая за лицами в комнате. — Их убрали сразу же.       Она ненадолго замолкает.       — Мы подняли их архивы полностью. Семьи, счета, контакты, историю звонков. Ничего.       — Нет.       Тони поднимает голову.       — Не бывает «ничего».       — Бывает.       — Нет.       — Тони…       — Нет. Кто-то их нанял. Кто-то заплатил. Кто-то открыл им дверь! Люди не растворяются в воздухе!       Клинт тяжело вздыхает и снова проводит руками по лицу.       — Логично, что от них избавились, — горько хмыкает он. — Те, кто похитил девочку, знали, что рано или поздно мы найдём зацепки. Проблема в том, что следов больше нет, не так ли?       Наташа молча кивает, и Старк мрачнеет, стакан в его руках начинает тихо скрипеть.       — Отлично, — устало и раздражённо выдыхает Бартон. — Значит, мы снова в точке ноль. Чёртова игра в кошки-мышки…       Точка ноль, пустое место на карте, немая пауза между ударами сердца.       — Она не могла бесследно исчезнуть из самого защищённого места в Нью-Йорке. Это центр города. Камеры, люди, охрана… — предполагает Стив.       — Именно это и произошло, — сквозь зубы шипит Старк.       Он замирает, будто всё ещё ждёт, что кто-нибудь скажет что-то ещё, что появится хоть одна новая деталь, один пропущенный кадр, один человек, который видел больше остальных…       — Я знаю, — мрачно произносит Старк и поднимается с дивана так резко, что Клинт настороженно выпрямляется.       Тони хватает пустой стакан и с силой швыряет его в стену, стекло разлетается со звонким треском, осколки сыплются на пол и катятся по гладкой поверхности, несколько летят обратно и ранят его руку.       Старк тяжело дышит, пальцы сжаты в кулаки, кровь с его ладони капает на пол, но ему плевать. Злость, слепая и жгучая, превращающаяся в желание действовать хоть как-то: бить, крушить, ломать, лишь бы не стоять на месте.       Он идёт к бару, хватает бутылку, но не пьёт, пальцы сжимаются на горлышке, он пытается взять себя в руки, а затем снова следует резкое движение — бутылка летит в стену, стекло разлетается тысячами мелких осколков, тёмные капли виски растекаются по белым обоям и стеклянным панелям, оставляя липкие неровные следы.       Рука кровит сильнее, боль не имеет значения, пусть кровь капает на пол, пусть ладонь ноет, пусть стекло впивается в кожу — это ничто по сравнению с тем, что сейчас может чувствовать его маленькая девочка.       — Они забрали её, — голос рвётся, но Тони не кричит, он произносит каждое слово так, будто режет себя по живому. — Они забрали её у меня!       Пеппер, вошедшая в комнату, испуганно застывает у двери, потому что она видела Тони в ярости, видела в гневе и отчаянии, но таким — нет, таким он выглядел только в первый месяц после возвращения из Афганистана, когда ей приходилось ночевать у его кровати, чтобы успеть подойти, если он проснётся от кошмара и снова решит, что его пытают в плену.       Тогда он тоже кричал, звал Авелину, выкрикивал её имя с такой отчаянной болью, будто оно было единственным, что удерживало его в живых, только тогда в его глазах был такой же страх.       — Она была всем, что у меня было, — кричит Тони, его голос надламывается. — Всем, что у меня осталось. Всем!       Он давит ком в горле, запихивает его обратно, злится на Бога, ненавидит его, ненавидит себя, ненавидит весь этот мир, который посмел продолжать существовать без неё.       — Я должен был защитить её! Я же обещал. Я же… я же…       Его руки сжимаются в кулаки, ногти врезаются в кожу, Тони моргает, на глаза накатываются слёзы, одна падает вниз и разбивается о окровавленную ладонь в виски.       — Я разнесу это чёртово здание и весь город к чертям, если это поможет найти её, — он уже не может остановиться. — Я найду этих ублюдков. Убью их. Я!..       Его голос обрывается, Тони сползает по барной стойке вниз, путаясь окровавленными пальцами в волосах, по его щекам катятся слёзы, он рыдает, тяжело, надломленно, будто только сейчас до конца понимает, что одной яростью невозможно вернуть ребёнка домой.       — Моя девочка… я обещаю…       Все остальные замирают, никто не решается сразу подойти.       — Я найду каждого, — шепчет он. — Я заставлю всех их заплатить за это…       Тишина после его слов душит сильнее крика.       За окнами начинается дождь, капли бьются о стекло и стекают вниз неровными дорожками, отражая вспышки далёких фар. Пеппер хочет что-то сказать, но всхлипы застревают в горле, она боится сорваться, боится, что если позволит себе заплакать хотя бы на мгновение, то уже не сможет остановиться.       Стив поднимает голову, его взгляд встречается с взглядом Тони.       Если они не найдут её сейчас, если не сорвутся в эту чёртову погоню прямо этой ночью, может наступить утро, которого для Авелины уже не будет…       — Мы найдём её, — твёрдо говорит Наташа.       Никто не отвечает.       За окнами дождь продолжает стучать по стеклу.       И впервые за две недели никто в этой комнате не уверен, что это правда.

***

Дата: 1941 год.       Глаза Авелины полны слёз, но она не позволяет им пролиться даже сейчас, когда машина резко тормозит у входа на вокзал. Едва автомобиль останавливается, Роджерс распахивает дверь и выскакивает наружу, забыв обо всём на свете.       Люди оборачиваются на её стремительный порыв, когда она почти взлетает по ступеням и исчезает под высоким сводом здания.       Холодный воздух больно касается лица, мелкая морось смешивается со снегом и оседает на волосах, на ресницах, на воротнике пальто. Сердце её бьётся так громко, что ей кажется, будто оно заглушает даже далёкие гудки поездов.       Толпа движется вперёд непрерывной рекой: люди спешат, сталкиваются плечами, зовут друг друга, машут руками, а поезда прибывают и отправляются почти без остановки, их гудки смешиваются в один тяжёлый гул.       Огромный вокзал кажется бесконечным: потолки теряются где-то в темноте под крышей, колонны уходят вверх, растворяясь в полумраке, а свет ламп дрожит в лужах на грязном каменном полу.       Авелина пробирается сквозь людской поток, постоянно задевая кого-то плечом, и ей кажется, что она не идёт, а плывёт против сильного течения. Люди двигаются навстречу, заставляя её петлять между чемоданами, детьми, военными и провожающими их.       Она почти скользит по мокрому полу, едва удерживая равновесие: платье путается вокруг ног, каблуки опасно разъезжаются, но она продолжает двигаться вперёд.       Только бы успеть, только бы найти его.       Взгляд мечется по лицам.       Молодой солдат целует жену в лоб, а та крепче прижимает к себе маленького мальчика, который ещё слишком мал, чтобы понимать происходящее. Неподалёку девушка в тёмном берете держит в руках единственную розу и внимательно всматривается в толпу. Где-то мужчина прощается со стариками-родителями.       Где Баки?       Страх поднимается всё выше и тугой хваткой сжимает горло.       Рядом медленно трогается поезд, колёса скрежещут по рельсам, и Авелина резко оборачивается на этот звук. Что, если она опоздала? Оставил ли он ей хоть несколько слов в письме? А если нет?       Она снова начинает искать его взглядом среди людей, среди силуэтов в окнах вагонов, среди фигур, размытых паром и дымом. И вдруг замечает — сразу, без всяких сомнений.       Баки стоит у края платформы, он ещё здесь.       Его спина немного сгорблена, будто тяжесть происходящего всё-таки добралась до него. Барнс держит в одной руке дорожную сумку, а в другой — билет. Вокруг него стоят другие новобранцы: кто-то уже успел завести разговор, кто-то прощается с семьёй, кто-то просто молчит, уставившись себе под ноги.       А Баки внезапно поднимает голову, словно почувствовав её взгляд.       Он оборачивается, а сумка выскальзывает из его руки. На одно короткое мгновение всё вокруг будто перестаёт существовать. Губы Авелины приоткрываются, воздух обжигает лёгкие, сердце колотится так сильно, что становится больно дышать. Она знает, что запомнит этот момент навсегда.       — Баки!.. — её голос срывается с губ и тонет в шуме, но она уже бежит к нему: по лужам, через людей, через собственный страх. Если остановиться сейчас, второго шанса не будет, и ничего важнее этого мгновения больше не существует.       Баки приходит в себя следом.       Он делает шаг навстречу, затем ещё один и они сталкиваются посреди платформы. Авелина буквально влетает в него, и от силы удара он слегка отступает назад, успевая подхватить её прежде, чем она потеряет равновесие.       Его руки тут же смыкаются вокруг неё крепко, почти отчаянно, словно он и сам только сейчас понял, насколько боялся её не увидеть. На несколько секунд весь мир перестаёт существовать, и есть только его объятия, тепло его тела, стук его сердца и знакомый запах одеколона, который Баки носит уже несколько лет подряд. Когда-то он раздражал её своей резкостью, но теперь кажется самым родным запахом на свете.       Авелина утыкается лицом ему в шею и закрывает глаза, чувствуя, как напрягаются его руки и как под пальцами двигаются мышцы спины. Ладони Баки слегка дрожат, совсем немного, настолько, что кто-то другой мог бы этого не заметить, но она замечает и понимает: он боится не меньше неё.       Авелина скользит ладонями по его плечам, по спине, цепляется за ткань куртки так сильно, что суставы начинают болеть, потому что ей кажется, будто если отпустить хоть на мгновение, всё закончится быстрее. Её пальцы зарываются в его волосы, она прижимается ближе, и Баки рвано выдыхает ей в висок.       Авелина хочет запомнить его целиком: каждую мелочь, шероховатость ладоней, тепло кожи, ритм дыхания, то, как быстро сейчас бьётся его сердце.       Она хочет сохранить всё это внутри себя, чтобы потом возвращаться к этим воспоминаниям снова и снова, потому что будущее впервые кажется ей настолько ненадёжным, будто его можно потерять в любую секунду.       Прощание оставляет горький привкус во рту, оно уже начинает превращаться в воспоминание, хотя ещё даже не закончилось. Авелина крепче прижимает Баки: если она запомнит этот миг достаточно хорошо, может быть, он не исчезнет, может быть, останется рядом хоть таким образом.       — Не уходи, — шепчет она ему в губы. — Пожалуйста.       Тело Баки напрягается и на короткое мгновение его руки сжимаются ещё сильнее. Авелина знает, что всё уже решено, знает, что поезд ждёт, что война уже протянула к нему свои руки и теперь не отпустит просто так, но какая-то часть её всё ещё надеется на чудо, на ошибку, на то, что кто-нибудь вдруг объявит об отмене отправления, на что угодно, лишь бы не это.       Если бы Баки мог выбирать, он бы остался.       Если бы мир был хоть немного справедливее, он бы никогда не стоял сейчас на этой платформе с билетом в кармане. Он бы встретил Рождество рядом с ней, весной они бы снова гуляли вдоль набережной, летом спорили бы о пустяках и мирились через несколько минут, и жизнь продолжалась бы так, как должна продолжаться жизнь молодых людей: просто, обыкновенно, счастливо.       Они бы купили маленький дом недалеко от моря, не сейчас, конечно, когда-нибудь позже. Авелина выращивала бы цветы возле крыльца, Баки постоянно обещал бы что-нибудь починить и неизменно откладывал это на следующую неделю, в гостиной стоял бы книжный шкаф, забитый книгами до самого потолка, по вечерам они бы танцевали под музыку, а потом спорили бы о том, кто должен мыть посуду.       Такие мелочи почему-то кажутся сейчас драгоценнее любых великих мечтаний.       Но ничего этого не будет, по крайней мере, не сейчас.       В кармане Баки нет кольца, нет готового будущего, нет уверенности, что он вообще вернётся домой. Есть только билет и война, ждущая его где-то впереди. Он действительно уезжает. Не завтра, не через неделю, а сейчас, сегодня, через несколько минут, и никакие слёзы не способны это изменить.       Баки осторожно кладёт ладонь ей на затылок, пальцы тонут в светлых локонах.       — Я не бросаю тебя, Авелин, — отрицает он. — Никогда не брошу.       Авелина медленно поднимает голову, отстраняется ровно настолько, чтобы увидеть его лицо, его глаза, и их взгляды встречаются.       — Почему ты не сказал мне? — спрашивает она дрожащим голосом.       Баки молчит несколько секунд, смотрит на неё внимательно, будто пытается запомнить каждую черту её лица.       — Я не хотел, чтобы ты боялась.       Но именно этого он и не смог избежать, потому что Авелина боится сильнее, чем когда-либо прежде. Страх давно сидит где-то глубоко внутри и становится всё тяжелее с каждой секундой, хотя вокруг все говорят одно и то же: что новобранцев сначала будут обучать, что до фронта ещё далеко, что армия не отправляет неподготовленных солдат в бой.       Но разве война когда-нибудь следовала чужим планам?       Разве нельзя изменить приказ завтра, на следующей неделе, через месяц?       Авелина слышала слишком много историй, чтобы верить в чужую уверенность: молодые парни уходили учиться, проходить подготовку, служить вдали от линии фронта, а после внезапно оказывались там, где свистят пули и взрываются снаряды, и никто не может пообещать ей, что с Баки такого не случится.       Она делает маленький шаг вперёд, и их лбы соприкасаются, дыхание смешивается, она чувствует его выдох на своих губах и слышит, как он дышит, — так близко, так невозможно близко для человека, которого сейчас собираются отнять у неё.       — Поклянись мне, — умоляет она самым жалким голосом. — Поклянись, что вернёшься.       Баки закрывает глаза всего на мгновение, словно пытается спрятаться от этого вопроса или от ответа на него, а потом его руки сильнее смыкаются вокруг её талии. Он впитывает этот момент так же жадно, как и она, пытается сохранить его внутри себя, чтобы потом вспоминать в холодных казармах, во время бессонных ночей, на построениях ранним утром, в те минуты, когда рядом не окажется ничего родного.       Он вспоминает озеро и тот день, когда солнце отражалось на воде так ярко, что невозможно было смотреть прямо. Вспоминает, как она заснула рядом с ним после долгих уговоров заставив читать книгу вслух, и тогда он долго смотрел на её лицо, слушая ровное дыхание и не решаясь пошевелиться.       Ей было шестнадцать, а в семнадцать он начал замечать, что ищет её взглядом в любой толпе, что протягивает руку раньше, чем успевает подумать, и что его день становится лучше просто потому, что она рядом.       Теперь ей уже восемнадцать, и это Рождество должно было стать другим.       Баки хотел подарить ей коллекционную книгу, о которой она говорила в письмах к Долорес почти с благоговением. Он долго копил деньги, несколько недель искал нужное издание, а после купил ещё и небольшую брошь в форме пиона, просто потому, что она бы ей понравилась.       А теперь книга стоит на одной из полок в её комнате, а брошь лежит среди заколок в деревянной шкатулке, и позже она обязательно найдёт его подарки, но не сегодня.       Баки открывает глаза, а Авелина всё ещё ждёт ответа. Он мог бы солгать, сказать, что обязательно вернётся, что с ним ничего не случится, что ни одна пуля никогда его не найдёт и что эта война закончится быстро и благополучно, но ложь сейчас кажется почти предательством. Хотя в итоге он говорит единственное, что может, то, что действительно собирается выполнить любой ценой:       — Я обещаю.       Авелина верит ему.       Баки опережает её:       — Ты дождёшься меня?       Вопрос звучит неожиданно серьёзно, даже требовательно. Авелина на секунду теряется: как можно обещать такое? Как можно заранее знать, выдержишь ли месяцы ожидания, письма, которые приходят слишком редко, ночи без сна, постоянный страх получить плохие новости? Но когда она смотрит на него, ответ уже у неё на губах, и она знала его ещё до того, как вопрос был задан.       Её пальцы сильнее сжимают его ладонь.       — Авелин, — тихо произносит Баки. — Скажи.       Она горько усмехается сквозь слёзы: даже сейчас, даже в такой момент, он остаётся таким же упрямым.       — Ты невозможен, — шепчет она.       Баки едва заметно улыбается, настоящей улыбки не выходит, слишком больно, но уголки губ всё же приподнимаются. Авелина кивает сначала один раз, затем ещё, быстро и уверенно.       — Дождусь.       Баки шумно выдыхает, только теперь, будто всё это время ждал именно этих слов.       Авелина опускает взгляд на его руку, и проводит большим пальцем по небольшому рубцу между указательным и большим пальцем. У Баки всегда было слишком много шрамов, но сейчас ей хочется запомнить каждый, каждый до единого, чтобы потом убедиться, когда он вернётся, что это действительно он, что война не отняла его окончательно и что перед ней будет всё тот же Баки Барнс.       Её Баки.       Он касается своим лбом её лба и закрывает глаза на несколько секунд, забывая обо всём. Но время никогда не бывает милосердным. Где-то рядом раздаётся длинный свисток, а потом чужой голос:       — Время, парень!       Больше отсрочек не осталось.       Баки медленно отступает всего на шаг.       Авелина тут же тянется за ним, её пальцы ещё цепляются за его ладонь, не хотят отпускать, не могут, но расстояние всё равно появляется — сначала между ладонями, потом между телами, а затем между сердцами, которые отчаянно пытаются сделать вид, будто ничего не меняется.       Баки осторожно высвобождает руку. Он поднимает сумку с платформы и делает ещё шаг назад, поднимается по ступенькам вагона и останавливается наверху, не заходит внутрь сразу, стоит, держась рукой за поручень, и смотрит на неё так долго, словно пытается унести с собой каждую секунду этого взгляда, словно впереди ему предстоят годы темноты, а этот образ станет единственным источником света.       Баки открывает рот, будто собирается что-то сказать, что-то важное, что-то, что должен был сказать уже давно, но слова так и не срываются с губ, возможно, потому что времени больше нет, а возможно, потому что некоторые вещи не говорят в слух.       Дверь вагона закрывается, а у Авелины внутри что-то обрывается.

Щелчок.

      Поезд уже начинает двигаться.       Колёса тяжело скрипят по рельсам, пар клубится вокруг вагонов, перрон начинает медленно уплывать назад — или это поезд уносит его прочь, Авелина уже не понимает. Она продолжает смотреть, не моргая, не замечая слёз, которые наконец срываются по щекам.       Баки пробирается к окну, почти сталкивается с кем-то плечом, не обращая внимания на недовольные взгляды, потому что всё, что имеет значение сейчас, остаётся на платформе. Авелина кричит его имя снова и снова, пока расстояние не становится слишком большим, пока поезд окончательно не превращается в длинную тёмную линию среди зимнего вечера.       И только тогда её колени подкашиваются.       Может быть, в какой-то момент, когда война захочет забрать его и всё вокруг будет казаться чужим и враждебным, именно воспоминания о ней удержат Баки. Она надеется на это.       И, может быть, этого окажется достаточно, чтобы вернуть его.       Ведь любовь — это не всегда радость.       Иногда любовь — это тишина, это ожидание, это страх, пронизывающий до костей, это желание молиться, даже если ты не веришь, это боль от невозможности ничего изменить.       И если любовь может быть единственным оружием, которое у неё осталось, то она будет держаться за неё до последнего, даже если это удавка вокруг шеи, даже если ждать придётся до конца пути, которого не будет видно.       До последнего дыхания, до последнего желания, до последнего слова мольбы…