nights are made for us alone

Моральное состояние ухудшалось с каждым днём, и проблема вовсе не в том, что Скарамучча чувствует себя одиноко. Нет, конечно же не чувствует. Или просто не хочет этого признавать. Мы вроде говорили о том, что он бежит от проблем, но это всё равно не его вина, окей? Скара элементарно заебался, а кто бы не? По крайней мере, он не срывается на окружающих его людях.

Meanwhile... — Вы можете выполнять свою работу нормально?! Думаете, можете просто кинуть в меня бинты, а замотаю я их сам, раз голова не кружится, так что-ли?! — Прекратите приносить мне вашу столовскую еду! От неё отравилось уже пол больницы, боже... — Я не просил вас закрывать окно, оно вам не мешает! — Да, да, да, я чувствую себя просто ахуенно, можно уже узнать, сколько мне тут ещё валындаться? — На кой черт вы мне успокоительное суёте? Я абсолютно адекватен, если вы ослепли — Что-что-что вы маме моей расскажете? Напугали, ну попробуйте

Ладно, неважно. Ну, давайте будем максимально честны, все справляются с этим по-разному. У Скарамуччи девиз по жизни один: "если у тебя плохое настроение, испорти его другим", поэтому, не прошло и две недели, как его возненавидели все медсестры, работающие на этом этаже и так или иначе проведавшие его минимум один раз за всё это время. Они даже в тихую выстроили график, по которому ходили к нему в палату, чтобы не появляться там больше, чем требовалось за день. Скарамучча начал что-то подозревать уже на второй день, ведь не заметить их системные круги приходов было невозможно. А потому, не особо следя за своим языком, он с усмешкой заявил одной из них, что они ведут себя смешно. Разумеется, остальные это услышали и всем скопом ввалились к его врачу, который на тот момент ел бутерброд в кабинете. Бедный старичок подавился от такого и спровадил их, сказав, чтобы попили успокоительного. Как итог: доктор стал бояться Скара ещё больше — в тайне отгоняя невидимых демонов от себя самого — и неловко отмалчивался на недовольства медсестёр, а те, в свою очередь, послушали его совета и каждый день сидели на валерьянке. Теперь уже их сходки были не по поводу сериалов или очередных хахалей, а чтобы каждому налить валерьянку и выпить за здоровье, ложась спать потом без задних ног. Конечно же, об этом Скара не знал, но был рад не видеть их перекошенные от раздражения лица. Вместо этого они ходили как-то странно, но Скарамуш просто забил, подумав, что те уже с ума сошли. Еду вроде перестали из столовки приносить, слава богу. Чай ни на один балл во вкусе не прибавил, оставаясь при своём разбавленном состоянии и статусе компота. Как оказалось, остальные в столовку ходили, и Скарамуш прозвал их "нелюди". Об этом ему рассказала новая медсестра, болтающая чересчур много, по-видимому, замененная той, которая злилась на темноволосого больше всех. Ей было неважно, что её не слушают, главное — рассказать. Мучча уставал от её болтовни, но можно было хотя бы узнать, что происходит за пределами четырёх стен, в которых его заперли. Она задавала ему много вопросов и улыбалась, рассказывая довольно забавные истории из своей жизни. Иногда Скара даже хихикал, перенимая её оптимизм на пять минут. Однако, прибавить ему настроения у неё не получалось, и уже скоро Скарамуш был подавлен ещё больше, чем прежде. Если бы он мог, за радость спал весь день, но почему-то существует такая вещь, как "еда", которую зачем-то надо есть, к тому же капельницы ограничивали свободу действий, не давая повернуться набок. Хотя один раз днём всё-таки удалось вздремнуть в таком положении, но Скара случайно разбудила Эи, которой срочно надо было вломиться с грохотом в палату и сказать не по телефону, что ей повысили зарплату. Скарамуш аж подпрыгнул от громких звуков. Неужели эта новость на миллион стоила его сна, которого у него и так в последнее время в убытке?! Скарамучча обматерил её тогда на чем свет стоит — конечно же, в мыслях — и устало простонал, зажмуриваясь от яркого света ламп. Голова болела в тот день, но ночью не спалось, только усилив страдания Муша. Велика вероятность, что отсутствие необходимого количества еды в его организме тоже сыграло свою роль в его состоянии овоща, но что делать-то, когда есть совсем не хочется? Об этом снова прознал врач — Скарамучча уже уверен, что тот следит за ним — и не нашёл ничего лучше, чем рассказать его матери. Несмотря на все протесты Скарамуша, Эи заставила его съесть сэндвичи, салат и банан, нагло запихнув ещё купленной еды в тумбочку и строгим голосом приказав есть. Скара её угрозы всерьёз не воспринял, но словно очнулся после этого, и к нему вернулся голод. Правда, совсем маленький, но он хотя бы есть не забывал. Но даже еда не улучшила положение. Разве что, теперь он не выглядел, как не способный ни на что безвольный мешок картошки. Почти. Рисование было его отдушиной и не позволяло апатии и усталости окончательно добить Скарамуша, который не мог провести хотя бы одну ночь без слез. Иногда они шли сами собой, и это раздражало больше обычного. Скарамучче и так хватает разрываться от боли внутри, а тут ещё невозможность прекратить неконтролируемые слезы. Честно говоря, темноволосый больше побаивался, что внезапно посреди бела дня подсознание предательски не спросит у него разрешения, и слезы польются рекой, а тогда их может кто-то увидеть. Меньше всего хотелось, чтобы его боль и слабость видели другие, неважно кто. Поэтому Скарамуш всячески старался замыкаться и не думать ни о чем, кроме рисования. За пару дней появилось уже три скетча помимо прошлого, на котором был изображён ночной город. И один из них был... Ой, да ладно, чего греха таить? Скарамучча не мог не нарисовать привлекательные черты лица незнакомца, даже слишком углублившись в эти рисунки. В памяти прочно засел образ блондина, благодаря чему темноволосый и смог перенести на бумагу самые незначительные мелочи. Говоря на чистоту, Кадзуха в его скетчбуке начал появляться на каждой странице с разных ракурсов. Вот на первом он сидит на подоконнике, будто глядя прямо в глаза, даже в душу человека напротив. Это немного пугало. Пожалуй, Скара слишком уж постарался отобразить пронзительность красных глаз Каэдэхары. Несмотря на то, что рисунок был не в цвете, Скарамучча отчётливо видел алый цвет его радужки, словно блондин был в данный момент перед ним. Но темноволосый поспешно мотал головой каждый раз, когда залипал на им же нарисованный взгляд незнакомца. Это было... даже не неправильно, а скорее странно. Ведь что не говори, а виделись они действительно мало, к тому же совершенно ничего друг о друге не знали! Скарамуш не может отвязаться от мысли, что ведёт себя как помешанный, только и думая о новой встрече с блондином. Но если забыть про эти уточнения, темноволосый всего навсего подсознательно тянется к тому, кто отнёсся к нему с добротой не по-случайности. Разве плохо хотеть увидеть и пообщаться с приятным человеком? Конечно же, нет. По логике вещей, это даже хорошо. Вот только обстоятельства встреч всё же необычные, поэтому Скара задумывается об этом так серьёзно. Для подростка, у которого с детства не было ни единого друга вполне естественно так себя вести, так что по сути можно не волноваться из-за странного влечения к Каэдэхаре. Скарамучча устало вздыхает и нехотя открывает глаза, лениво осматривая надоевшее помещение. Проснулся он довольно рано, ведь сейчас только девять двадцать семь. С тихим стоном он утыкается лицом в подушку, надеясь поспать подольше, ведь пять часов сна ни в какую не годятся. Но его мечтам не суждено сбыться, поскольку заснуть никак не получается. Темноволосый попробовал и так лечь, и сяк, но не выходит, хоть убейся. Раздраженный звук вылетает из него, когда Скара снова ложится набок — лицом к окну — и лениво смотрит на пасмурное небо. Хорошо, что солнца нет, а то было бы жарко. За молчаливым наблюдением облаков проходит около получаса, и Скарамучча даже как-то расслабляется и проваливается в дрему, когда дверь в палату открывается, и залетает та самая болтливая медсестра. Она весело что-то щебечет, выкладывая бинты и мазь на тумбу, пока Скара с грустным вздохом поворачивается на спину, приподнимаясь. Что-ж ему поспать-то не дают... — Приподними голову, пожалуйста, — с улыбкой просит женщина, и Скара на автомате слушается, вспоминая, что ему снилось, — молодец. Хороший денёк сегодня, правда? Кажется, дождь пойдёт Скарамучча еле слышно угукает и зевает, прикрывая рот рукой. Он определённо не выспался за эти жалкие пять часов, к тому же, глаза красные. Что тут же замечает медсестра и причитает, что темноволосому необходимо отдыхать ночью, видимо подумав, что тот наоборот сидит в телефоне. Ну, вообще-то, недалеко от правды. А что ещё делать, кроме этого? Смотреть очередной кошмар и плакать над ним совсем не хочется. Скарамучча резко оживляется и смотрит на медсестру, которая этого не замечает, пока обрабатывает ранки. До темноволосого только сейчас дошло, что она может принести ему снотворное по доброте душевной, нужно всего лишь выдумать правдоподобную историю. Бодрость приходит мгновенно, стоит Скарамучче задуматься, что же такого рассказать ей, чтобы поверила. В голову тут же приходит мысль, что в ложь надо добавить каплю правды. И сейчас, пока его запястья обматывают свежими бинтами, он может подумать об этом. Сказать, что не может уснуть? Нет, тогда точно отправят к психиатру. Бессонница — штука серьёзная, особенно для врачей, которые сразу отправят тебя на обследование и лечение. К тому же, Скарамучча вовсе не страдает бессонницей, а умышленно отказывается ото сна. Хотя и выходит, честно говоря, плохо, вкупе с кошмарами недостаток сна только ухудшает состояние его измученного организма. Вариант с бессонницей точно не подходит. Тогда может сказать про кошмары или странные сны? Да нет, тоже не убедительно. Ведь снотворное нельзя много принимать, а если кошмары снятся каждую ночь, ему точно не разрешат такое. К тому же, продолжительные ночные кошмары тоже не обыденное дело, и его так же могут отправить к психиатру, как и в случае с бессонницей. Можно соврать про сбитый режим(и тогда выходит, что это не совсем вранье), но это кажется недостаточной причиной для употребления снотворного. Сказать, что не хочет видеть сны? Ну вот это уж точно уже странно, более того, сны все равно могут присниться. А может... Резким вскоком от пришедшей в голову подходящей идеи Скарамучча пугает медсестру, которая принимается спрашивать, что случилось. Темноволосый мотает головой и говорит, мол всё нормально, я просто вспомнил кое-что. Внезапно резкий прохладный ветер залетает в палату, от чего оба ежатся, а медсестра спешит подойти к окну и закрыть его. Уже собиравшийся просить снотворное и не отступаться до последнего темноволосый впал в ступор, когда услышал слова медсестры. — Ой, какие красивые стихи! А ты, оказывается очень талантливый мальчик, вон и рисуночки тоже всякие... — он медленно повернулся только чтобы увидеть, как медсестра смотрит в его скетчбук с улыбкой. Глаза расширились, а сам Скарамуш было открыл рот, чтобы сказать, что он не пишет стихи, как в голову резко пришло озарение, кто мог их написать. Сердце тут же остановилось, а сам Скарамучча вспоминал, когда это он успел заснуть, раз не застал Каэдэхару. Вчера... Что было вчера? Темноволосый как обычно не спал, время было где-то около половины третьего, а потом... А потом он не помнит. Видимо, всё-таки вырубился. Причём, даже кошмары не видел. Неужели из-за этого он упустил блондина? Какая опрометчивость... — Ты чего завис? Я спрашиваю, кому стишки пишешь? — веселый тон вывел Скарамуччу из раздумий, и он рассеяно прищурился. — Я... Э... Дайте его сюда, пожалуйста, — ну да, ничего лучше он не придумал, — и ничего я не пишу, наверное, друзья в шутку накалякали — Правда? Ну ладно тогда. — медсестра с небольшим удивлением передала ему закрытый скетчбук и ретировалась. Какая очевидная ложь, ведь друзей-то у него и подавно не было. После хлопка двери Скарамучча, чуть не порвав бумагу, открыл тот самый лист и в растерянности посмотрел на стихотворные строки, расположенные рядом с нарисованным лицом блондина. На этом рисунке он улыбался. Конечно же, Каэдэхара это увидел, да и ещё и стихи написал в придачу. Скарамуш был смущен, что тот видел его скетчи(особенно эти), но ещё больше смутился от стихов. С каждым прочитанным словом его щеки слегка краснели, а сердце билось всё быстрее от самого факта, что ему написали стихи. Он написал ему стихи.

Листья парят на ветру, Пришло время ко сну... Ты глазки свои закрывай, Позволь отвести тебя в рай

К.

Как на такое реагировать, Скарамучче никто не сказал. Поэтому он, совершенно смущенный и приятно удивлённый таким внезапным действием со стороны своего спасителя, с чистой совестью улыбается и сидит так довольно долго. Настолько, что к тому времени уже приходит Райдэн, вновь куда-то опаздывающая. Осознать, что она только что была тут, помог громкий хлопок двери, который отрезвил Скарамуччу, заставив смутиться куда больше, чем ранее. Подумать только, ему написали стихи, а он ещё и как влюблённая школьница разглядывал и перечитывал их из раза в раз, совершенно не замечая ничего и никого вокруг! Ну не бред ли? С отчаянным стоном Скарамучча убрал скетчбук на тумбу и вздохнул, тут же почувствовав потребность в еде. Раз уж организм этого так требует, темноволосый с радостью отвлечется на перекус. Теперь он сидел в турецкой позе с пачкой чипсов, жуя их в прострации и не особо понимая, что он сейчас делает. Мозг вновь активно заработал, и Скарамуш не мог не думать. О стихах. Которые написал Кадзуха. Которые ему очевидно понравились. За которые он- Так, нет, это уже лишнее. И что... Что он скажет ему? Тот с вероятностью в 80% придёт сегодня ночью. Боже, о чем Скарамучча вообще думает? Просто скажет, что стихи очень красивые и, возможно, попросит его написать ещё... Нет, ну а что в этом такого? Всё-таки, это же только для него, никуда темноволосый их не будет выкладывать. Ладно, пожалуй, простых приятных слов о его творчестве будет достаточно. Ну, он же не будет восхвалять их. ... Ладно, может и будет. Но главное же, что искренне и от всей души. Поразмыслив об этом ещё пару минут, Скарамучча переключился на телефон, вновь залипая в него на добрых несколько часов. Пачка чипсов быстро кончилась, а другой не было, так что пришлось просто лежать, потому что было лень есть фрукты. Очень важное времяпровождение Скарамуччи прервали две медсестры, которые буквально ввалились к нему в палату. Он недовольно покосился на них, замечая очередную капельницу. Вот только, чего он увидеть не ожидал, так это инвалидную коляску. Брови сами собой поползли вверх, а рот уже открылся, чтобы выдать гневную тираду. — Вы что, с ума сошли?! Куда вы хотите меня в этом корыте отправить? — заорал темноволосый, тыкая пальцем в коляску. Медсестры недовольно переглянулись. — Придержи язык, иначе будешь прыжками на одной ноге до кабинета рентгена добираться. Врач строго запретил ходить. А, теперь стало понятно. Вот только не думают же они, что Скарамучча действительно согласится кататься в этой... Этой... Ладно, проехали. Но Скара с уверенностью может сказать, что действительно не против добраться на одной ноге до этого их кабинета рентгенового. Лишь бы не на инвалидной коляске. — А вот и буду, ясно вам?! Сами в эту таратайку садитесь, если так хочется На его крики прибежал врач, испуганно смотря на всех троих, пока в усах у него торчала крошка от хлеба. Выглядел он так смешно, что одна из медсестер отвернулась, сдерживая смешки, а вот вторая только незаметно — ну это она так думает — закатила глаза, в то время как Скарамучча нахмурился и смотрел с возмущением теперь на доктора. — Я не буду в этой штуке сидеть, мне плевать, я и пешком дойду, но вы меня туда насильно не посадите, слышите? — под прищуренным взглядом синих глаз врач нервно поправил воротник рубашки и неловко улыбнулся, ногой отодвигая несчастную коляску. — Как вам угодно, конечно... Можете взять костыли, будет проще, — осторожно сказал медик и, не увидев явного отказа, оживился, радуясь компромиссу. — Ну вот и славно, сейчас принесём Врач многозначительно посмотрел на медсестёр и те, закатив глаза, утащили инвалидную коляску обратно. Тем временем доктор активно разглядывал палату так, будто впервые её видел. Скарамучча скрестил руки на груди и приподнял бровь, смотря на того сверху вниз. — Долго ещё до выписки? — скучающим, но твёрдым тоном спросил темноволосый, пугая врача резкой сменой темы. — Ну, вот посмотрим, что там с вашими рёбрами и голеностопом, тогда и решим. Но вообще, вам бы ещё недельку здесь полежать... Под убийственным взглядом Скарамуша его лечащий врач капитулировал, мгновенно замолчав. А к тому времени уже вернулась одна из медсестёр с костылями в руке. — Отлично. Давайте, сначала на рентген, а потом капельницу поставят Скарамучча закинул скетчбук в закрытую дверцу тумбы и свесил ноги вниз, надевая тапочек на растяженную самостоятельно. Вздохнув, он встал на правую, держась за кровать и ища глазами костыли, которые ему тут же всучили прям под руки. На пробу сделав один шаг, Скарамуш тут же понял, что это легко, но утомительно. Доковыляв до кабинета рентгена, Скарамучча с усталым вздохом уселся на один из стульев в коридоре, так как в кабинете задержалась какая-то бабка. Не привык темноволосый так нагружать себя, ведь даже от физкультуры в школе всегда отлынивал. К тому же, его состояние явно дополняло эту картину, а потому выглядел он как пробежавший три километра на фоне всех остальных, стоящих в коридоре. Кстати, о коридорах. Кто, мать вашу, выбирал для стен цвет?! Нет, Скарамучча понимает, если бы они были синие, голубые или белые... Но, черт возьми, персиковый на половину с жёлтым?! Это что за издевательство такое? Хочется не то блевануть, не то сбежать отсюда. И нет, ладно бы ещё это, но это были обычные покрашенные стены. Обычные. Покрашенные. Отваливающиеся стены. Кто тут главный по дизайну больницы внутри? Скарамучча хочет пожаловаться. — Можно мне книгу жалоб? — не выдержав, спрашивает темноволосый у его лечащего врача, который мотает головой, разводя руками. — Нет у нас такой, молодой человек. Со всеми жалобами только к главврачу отделения Скара раздражённо вздыхает, стабильно барабаня пальцами по подлокотникам железных стульев, стоящих в ряд. Медсестра, находящаяся рядом, цыкнула и скорчила недовольное лицо, явно выходя из себя от его постукиваний. Спустя долгих десять минут, когда Скарамучча едва не заснул прямо в этом коридоре, на самом неудобном в мире железном стуле, наконец отворилась дверь в кабинет. Его тут же поторопили зайти внутрь. Раздеваться где-либо, кроме дома, да ещё и перед чужими людьми Скарамучча ненавидел всей душой. Он знал, что никто его пристально разглядывать не будет, потому что никому не сдался подросток, но всё равно был очень раздражен. К тому же, без футболки резко стало холодно. Напряжённого и зажатого Скарамуша сразу стало видно, особенно тем, кто хотел его поддеть. — Да кого ты здесь стесняешься, мальчик? Никто даже не смотрит на тебя — с ехидством сказала медсестра, не ожидая ответ от темноволосого. — Ну правильно, вам бы только на волосатых и мускулистых мужиков пялиться, — даже в таком виде Скаре удаётся презрительно усмехнутся, расправляя плечи. — как же противно Медсестра вспыхнула и с грохотом выбежала из кабинета, не найдя слов в ответ. Врач, всё это время стоявший неподалёку, неловко кашлянул и отвернулся, просто ожидая, когда сделают рентген. К слову, медик, делавший эту процедуру, тоже издал смешок и покачал головой. Медсестры: -1 Скарамучча: 6

***

Как и ожидалось, ребра ещё не восстановились. Скара будто более явственнее ощутил это после взгляда на снимок, раньше даже не замечая за собой поверхностного дыхания. Да, прошла уже неделя, но тяжесть в грудной клетке до сих пор не отпускает. Хоть врачи и говорят, что это нормально, и позже все пройдёт, Скарамуш раздражается ещё больше, в особенности от того факта, что его задержут здесь ещё на неделю. Ладно хоть растяжение почти зажило, и на том спасибо. То, что до сих пор не даёт покоя — кроме кошмаров — стихи блондина. Он написал их Скарамушу. Пришёл к нему, увидел, что тот спит, и решил написать стихотворные строки рядом со своим же портретом! Скарамучча не хочет думать о том, что блондин видел и другие скетчи. Но он думает, и с каждой мыслью ему становится не по себе. И дело тут даже не в красоте его творчества, ведь Скара буквально рисовал того, кого видел от силы раза три. Ему кажется, что это минимум странно. Что незнакомец сам вообще об этом думает? Скорее всего, ничего плохого, ведь никто в здравом уме не напишет стихи под своим портретом, если его это беспокоит, но какого вообще увидеть самого себя в рисунках другого человека? Наверняка сначала ты удивлён, а после испытываешь смущение от осознания ситуации и, боже, Скарамучча совершенно точно не представлял его смущенным. Нет, ни на секунду. И конечно не поэтому он сидит и рисует его снова. В этот раз вечер куда страннее, чем раньше. И вовсе не потому, что на город внезапно надвинулась катастрофа. Нет, просто медсестры ходят по палатам и заставляют всех закрыть окна, аргументируя это тем, что будет сильный ветер, и вообще на улице холодно, а им тут не нужны больные с простудой, так как это хирургическое отделение. Скарамучча до последнего отбивал право на открытое окно, но в итоге всё равно остался в минусе, когда посмотрел на погоду. И правда, на их город надвинулся холодный фронт, и теперь показывало лишь пятнадцать градусов по цельсию, к тому же, ночью обещали дождь с грозой. Скарамучча хоть и любил такую погоду, но в грозу Кадзуха к нему точно не придёт, а так хотелось. Темноволосый уже было отказался от затеи выпросить снотворное, поскольку не желал проспать приход блондина, а тут, видите ли, пасмурная погода пришла. И что теперь прикажете делать? Дождь всё-таки пошёл. Вот только ближе к десяти. В это время все уже укладывались, ведь отбой давно наступил, и весь коридор погрузился в мрак, освещаемый только постом медсестер. Однако, наш Скарамуш в который раз страдал от невозможности спать, грустно жуя кислые мармеладки. Совершенно не зная, чем ему заняться, Скара скачал первую попавшуюся в рекомендациях игру. После загрузки в самой игре — которую Скара ждал полчаса и чуть не заснул — на экране появилась Хацунэ Мику. Скарамучча понял, что скачал тот самый проджект секай, в который играют его одноклассницы в школе, когда увидел обучение. Ну, это и не особо важно, всё равно темноволосому больше нечего было делать, а так хоть посмотрит, что за игра. Прошло три часа, за которые Скарамучча успел добиться хорошего прогресса, когда он случайно ошибся и решил выйти из игры, чувствуя усталость. Вообще-то, проходить песни на эксперте не настолько сложно, как говорили девочки. С усталым вздохом Скара размял тело и потёр уставшие глаза, переводя взгляд на закрытое окно. Грозы так и не было, а дождь шёл от силы один час, так что предупреждения медсестер были не то, что бы напрасными, а просто чересчур преувеличенными. Поэтому — а ещё и назло им — Скарамуш встал и открыл окно, удивляясь безболезненным шагам. Видать, растяжение уже зажило полностью. Вместе с блаженным ветерком в палату зашёл и запах улицы после дождя, который Скара просто обожал. Забраться на подоконник во второй раз не составило труда, учитывая, что левая нога теперь не болела. Скетчбук переехал туда вместе с темноволосым. Не особо задумываясь о своих действиях, Скарамучча поправил волосы и посмотрел, в чём был одет. Чёрная футболка и свободные светлые штаны, наверное, должны выглядеть нормально. Он же, в конце концов, не на вечеринке находится. Поймав себя на том, что думает, как будет выглядеть, если придёт блондин, Скарамучча мотает головой и начинает барабанить по подоконнику, слегка поворачиваясь боком к окну и не спеша закидывать наверх ноги. Думать о том, что только что делал Скарамуш отказывается, и теперь в голове какая-то путаница из мыслей, пока Скара ищет, на что отвлечься. На щеке всё ещё присутствовал послеоперационный пластырь, поскольку порез никак не хотел окончательно заживать. Тем временем, обе руки в бинтах, скажем, не выглядели слишком страшно. По крайней мере, они не доходили и до локтя. Под ними были и порезы, и синяки, и ранки. Однако кроме них и бинтов, обматывающих грудную клетку, больше ничего не было. Немного приподняв футболку, Скарамучча коснулся их рукой, проверяя, будет ли болеть от нажатия. Лёгкие сдавило сильнее, и Скара тут же перестал давить, поверхностно проводя рукой. Боль и давление, напротив, не ушли. Скарамучча отдернул руку, немного склонив голову и зажмуриваясь. Кровь, кровь, кровь, кровь, кровь. Под рукой чувствовалась кровь. А тупая боль так и не отпускала, и темноволосому казалось, будто ему вновь наступили на грудь и сломали рёбра во второй раз. Но этого совершенно точно быть не могло, а болело действительно невыносимо, раздражающе. Прерывисто дыша, Скарамучча лихорадочно задрал футболку и пристально посмотрел, но не обнаружил ни капли крови. Фантомная боль. Это была лишь фантомная боль, но чувствовалось так по-настоящему. Абсолютно не контролируя своё дыхание, Скарамучча не мог отвести испуганный взгляд от груди, будто ждал, что вот-вот появится источник боли, но она была не настоящая. И всё же... Даже осознавая этот факт, Скара не мог успокоиться, согнувшись со сжатыми до скрипа зубами. Он и не думал, что будет так плохо. Зажмурившись, темноволосый прикусил губы, но теперь уже реальная боль не возымела эффекта, показалась Скарамучче ничтожной по сравнению с прошлой травмой. Помимо того, как Мучча прожигал глазами ни в чем не повинные бинты, боль никуда не отступала. Ну конечно, болит из-за того, что он смотрит. Смотрит и мгновенно вспоминает о произошедшем. Будто снова испытал это на себе. И как же теперь смотреть на свое тело? Каждое место на нем отдаёт фантомной болью и возвращает к пережитому. А уж вид крови и вовсе встал пятном перед глазами с дрожащими зрачками. Палата пропала, краем глаза Скарамучча видел лишь темно-красные разводы и темноту, а в ушах встал оглушительный звон. Не в силах ничего слышать и видеть, кроме крови, Скара тяжело дышал, только усиливая и без того волнующее давление в диафрагме.

Кровь была повсюду. На твёрдом полу, на страшных стенах, на его теле, текла изо рта. Сломанные рёбра будто впились в кожу и прорвались наружу изнутри, настолько нестерпимой была боль. Растяжение, открытые раны сейчас ощущались не так ярко, как закрытый перелом в грудной клетке. Всё тело и без того адски горело, и рука, закрывающая некоторые из порезов, невольно сползла ниже, к груди. Дышать было больно, а кашлять кровью темболее невыносимо. Всхлипы и сдавленные крики эхом отбивались о тёмные стены ненавистного им подвала. Больно-больно-больно-больно-больно-больно.

Динь. Мягкий звон колокольчиков и внезапно лёгкий прохладный воздух окружили со всех сторон ничего не понимающего Скарамуччу. Только что, мгновение назад перед глазами стояла ужасающая картина, а грудь нещадно болела, но стоило бледной руке осторожно, почти не касаясь, приблизиться к коже, закрытой слоем бинтов, как ушёл противный звон в ушах, забрав с собой боль и позволяя дышать свободнее. Глаза широко распахнулись, увидев привычную больничную палату и мягко падающий в неё лунный свет, а рука, до этого с силой сжатая в кулак, расслабленно и медленно потянулась к чужой, прикасаясь почти невесомо, подрагивающими кончиками пальцев. Накрыв её полностью, Скарамучча смог сделать глубокий вдох и ощутить такую лёгкость, которую не ощущал никогда. Облегчённый вздох сам собой вырвался из него, и Скара моргнул, оборачиваясь к окну. Силуэт, сидевший почти рядом с темноволосым, мгновенно приобрёл знакомые пепельные волосы с красной прядью, в душу въевшиеся алые глаза и неизменно светлую одежду, стоило Скарамучче сфокусировать свой взгляд, до этого абсолютно размытый и ничего не видящий перед собой. Вот только, сейчас на его лице улыбки не было. Решительный, но мягкий взгляд устремился прямо на Скарамуша, который с удивлением уставился в ответ. Рука, лежащая на его груди, никуда не сдвинулась, а лишь прижалась чуть ближе и аккуратно погладила сквозь бинты. Скарамучча выдохнул и моргнул пару раз, смывая наваждение. Жест, сделанный Каэдэхарой, был в своём роде интимным, но Скарамуш не решился смущённо отодвинуться, поскольку вместе с прикосновением боль ушла. Всё мрачное рассеилось, стоило ему лишь явиться и дотронуться. И Скара вовсе не хотел, чтобы всё вернулось. — Я здесь. Одинокая слеза скатилась по щеке Скарамуччи, а взгляд блондина смягчился, стоило ему увидеть эту картину и появившийся свет в отражении синих глаз. Он находился совсем близко. Настолько близко, что Каэдэхаре не составило труда слегка наклониться к темноволосому, оставляя успокаивающий поцелуй на лбу. Скарамучча будто почувствовал разливающееся по телу тепло после этого жеста, неосознанно выравнивая дыхание и немного наклоняясь ближе. Сердце, до этого бешено скачущее от пронизывающего вены страха успокоилось, напряжение спало. Одно присутствие Кадзухи уже успокаивало Скарамуччу, но после столь нежного жеста он и вовсе расслабился, забывая о недавних страданиях. Приносящий спокойствие и забирающий боль; лёгкий, словно ветер; радостный, как звон колокольчиков; тёплый, как июльское солнце, Каэдэхара будто и в правду являлся ангелом, спустившимся с небес. По крайней мере, для него. Скарамучча чувствует исходящее от него желание успокоить и сберечь. Однако в голове ни единой мысли, лишь чувства и эмоции. Муш не в силах подумать о чём-то или сказать в этот момент. Красные, как спелое яблоко глаза показывают щемящее сердце тепло, в присутствии этого человека Скарамуш не может думать о чём-то плохом. —... Обними, — стоило лишь Скарамучче, не до конца пришедшему в себя почти неслышно прошептать это слово, как чужая бледная рука в мгновение пропала с его груди и осторожно за плечи притянула ближе. Аккуратно наклонившись, другую руку Кадзуха положил на тёмную макушку, осторожно пригладив волосы. Чтобы обнять его, блондину пришлось на коленях сесть поближе, и в итоге поза вышла не совсем удобной... Но Скарамуш больше не двигался, стоило ему обхватить Каэдэхару руками и спрятать своё лицо. Он не плакал, нет. Просто ему настолько были необходимы эти объятия, что он готов позориться перед ним своим детским поведением. Однако, таковым его считал только Скарамучча, поскольку Кадзуха не имел ничего против объятий, особенно с темноволосым. Его, признаться, даже умиляет такая открытая тактильность. К тому же, он счастлив, что может облегчить его муки. Но всё же, сидеть в такой неудобной позе очень долго Каэдэхара не мог, а Скарамучча, по-видимому, не собирался его отпускать ближайшие пару часов. Поэтому Кадзухе, чтобы немного сменить положение ради удобства, потребовалось ненадолго отпустить Скарамуччу. Боясь, что блондин уйдёт прямо сейчас, Скара вцепился в него ещё сильнее, зарываясь лицом в его одежду. Кадзуха, немного удивлённый этим, всё же смог сесть по-удобней, тут же обнимая темноволосого в ответ. Находясь в прочном кольце рук, Каэдэхара только улыбнулся, посчитав парня милым, и начал неторопливо поглаживать Скарамуша по голове, что-то тихо напевая. Прошло неизвестно сколько времени, и Скарамучча всё-таки решил отпустить блондина, потому что, стоило успокоиться, и ему стало неловко находиться в таком положении с мало знакомым человеком. Тут даже дело не в этом, а в том, что они уже ведут себя, как друзья, хотя даже имён друг друга не знают. И поэтому Скара подумал, что достаточно прижиматься к блондину, как к спасительному кругу. Несмотря на опасения и неловкость Скарамуша, Кадзуха ничего против этого не сказал, а наоборот, темноволосый готов поспорить, что услышал от него разочарованный вздох. — Спасибо... Ты... Я... Мне было это нужно, — скомканно сказал Скарамучча, отводя взгляд от собеседника. — Не благодари за такую мелочь. Я рад, что тебе стало лучше Тёплая улыбка Кадзухи вызвала у Скарамуша щемящее чувство в груди, а также безмерную благодарность за всё, что тот сделал для него. Но смущенный по натуре парень не мог выдержать эту лёгкую улыбку и добрые слова блондина, а потому решил сменить тему. — Эм... Ты очень красиво пишешь стихи... — браво, Скарамучча! Каким человеком нужно быть, чтобы менять тему на ещё более смущающую? Мгновенно начав проклинать себя в своих же мыслях, Скара и вовсе спрятал лицо за волосами, немного склонив голову. При таком раскладе он не мог видеть выражение лица Каэдэхары, и это его немного пугало, ведь не ясно, как он отреагирует. — Ты правда так считаешь? — после тихого угуканья Кадзуха улыбнулся ещё шире, — В таком случае я очень рад Помолчав пару минут, Скарамучча всё же не выдержал и поднял взгляд на Каэдэхару, рассматривая его лицо. Тот, повторяя его действия, издал тихий смешок. — А ты... Очень красиво рисуешь, правда. Только взглянув на твою работу, меня посетило вдохновение, и потому я позволил себе написать несколько строк, — не переставая улыбаться, Кадзуха вновь смотрит на открытый скетчбук, очевидно любуясь. Скарамучча неловко хихикнул и замолчал, не зная, как реагировать на комплименты. Если честно, ему никто никогда их не делал. Каждый раз наблюдая, как люди в интернете рисуют прохожих или показывают свое творчество, и им непременно раздают комплименты и выглядят такими счастливыми, что аж смотреть завидно, Скарамучча думает, чем же он хуже. Скара знает, что не все такие добрые, к тому же лучше он вообще не будет рисовать, чем подойдёт к кому-то и покажет свою работу. По его мнению, люди вообще не способны искренне выражать восхищение, но Каэдэхара... Он другое дело. Все его слова, каждая тёплая улыбка и горящие теплом глаза, несомненно, искренние. Скарамучча думает, что тот слишком идеален для этого мира. Ведь нельзя же быть настолько хорошим? Либо же он такой только для него? В любом случае, темноволосый не станет намеренно искать в нем недостатки, которых итак не видит. Хоть эмоции Скара выражать не очень-то умеет, не по его воле сердце стучит будто громче, а губы искривляются в еле заметной улыбке. Но Кадзуха смотрит. И замечает. Он в первый раз видит на его красивом — хоть и израненном — лице такую греющую душу, искреннюю улыбку. Несмотря на то, что её почти не видно, Каэдэхара всё же улавливает чувства Скарамуччи, впервые услышевшего комплимент его творчеству. — Тебе никто такого не говорил? — Скара тут же прячет улыбку и слегка кивает, стараясь выглядеть при этом равнодушным. Но даже если его лицо того не показывает, Кадзуха будто видит, что творится у него на душе. — Вот и зря. Твои работы восхитительны, я никогда не видел ничего подобного. При одном взгляде на них любой, кто по-настоящему имеет чувство прекрасного, сразу поймёт, что это не простые рисунки, а отражение твоей души. Слушая речь Каэдэхары, Скарамучча невольно задержал дыхание, боясь пропустить даже одно слово. Блондин говорил с таким восхищением и убеждением в голосе, что Скара безоговорочно верил ему. Каэдэхара же, видя его счастливое лицо, улыбнулся ещё шире и не мог не подумать о том, что хочет видеть его таким всегда.

***

Скарамучча слишком явно прочувствовал последствия сидения на подоконнике перед распахнутым окном и холодными порывами ветра сразу после того, как Каэдэхара упорхнул раньше рассвета. На улице действительно похолодало, а дождь будто был уже осенний. Ну это и неудивительно, ведь уже начало августа. Кстати говоря... Десятое августа ведь почти середина месяца, а Скара проведёт ещё целую неделю в больнице, и получается, что останется лишь две недели до начала осени. И учёбы. Нет, вообще-то, если опустить тот факт, что у Скарамуччи нет друзей, то в школе находиться не так уж плохо, хотя бы подальше от матери. Однако и давление, которое Райдэн оказывает на него из-за оценок он ненавидит. Неужели так необходимо учиться на хорошие оценки — преимущественно самые высокие — ради хорошего будущего? Скарамучча очень сомневается. Многие спокойно поступают, не набрав и больше восьмидесяти семи баллов на экзаменах, чем же он хуже? Но ведь Эи обязательно нужно каждую неделю — чуть ли не каждый день, ей богу — напоминать сыну, чтобы он старался и учился, потому что сама она поступила с наивысшими баллами, а если Скарамучча наберёт девяносто девять, то, по её мнению, его никуда не возьмут. Темноволосый даже посмеялся бы над этим, но не тогда, когда мать говорит это на полном серьёзе и действительно верит своим же словам. Скарамучча начал уставать от школы уже с седьмого класса, и даже на некоторый период времени чувствовал необъяснимую тревогу каждым утром, перед походом в школу. Он не мог понять из-за чего это происходит, но иногда доходило до того, что Скара специально выдумывал причины не идти на учёбу или намеренно что-то делал с собой, чтобы показать, что не может пойти в школу из-за плохого самочувствия. Это было ненормально. И слава богу, что он не делал чего-то абсурдного, а лишь поднимал себе температуру. А ведь Скара хотел. Хотел, но не осуществил ничего больше, поскольку был уже конец учебного года. Говоря на чистоту, никуда эта тревога не делась, а лишь мгновенно притупилась. Школа неизбежно вызывает у него негативные мысли и чувства, не только из-за экзаменов, но и из-за одноклассников и учителей, которые не то, что бы цепляются к Скарамушу, но всё же очень некомфортно находиться на некоторых уроках. Кроме всего прочего, Скарамучче одиноко. Да, возможно это звучит странно или даже смешно, но на самом деле, когда ты не имеешь ни одного друга, тебе действительно сложно заговорить с кем-то или попытаться произвести хорошее впечатление. Скара два раза переходил в другие классы и потому не обзавёлся друзьями, а из-за того, что их у него никогда не было, он ни с кем не заговаривал, и его новым одноклассникам потому тоже не приглянулся, как интересный собеседник. Каждый раз смотря, как небольшие компании в классе обсуждают интересную или знакомую ему тему, Скарамучча не может не завидовать. Ужасное чувство зависти преследует его почти везде. Вот, например, все готовят подарок классному руководителю на день рождения, а Скарамуччу никто не позвал(а ведь думать над подарком звали каждого!). Или другой случай, когда дали задание по парам, никто не подошёл к нему, и самому Скарамушу было неловко; пришлось делать одному, когда как друзья, подсевшие друг к другу, над чем-то смеялись. Что уж говорить о тех самых задних партах? Скарамучча иногда так сильно хочет стать кем-то другим, чтобы так же веселиться или, наплевав на всё, дурачиться и срывать урок с другом, что ему становится невыносимо обидно. Казалось бы, одиннадцатый класс, совершенно не знающие друг друга подростки всё равно нашли себе компанию, а Скарамуш как всегда один. Но уже поздно что-либо менять. Несмотря на всё это, никаким изгоем Скара не был, а все просто считали его тем самым тихим и замкнутым одноклассником. Иногда просили у него ручку или ластик, но на этом короткие контактирования заканчивались. Скарамучча не знает, почему совершенно никто не хочет с ним говорить и невольно думает о том, что это с ним что-то не так. Но, конечно же, это не правда. Вот почему начало нового учебного года кажется ему унылым, тревожным, не желанным. Одиннадцатый класс. Ничего не поменяется. Скара абсолютно уверен. И ему не хочется снова возвращаться туда. Десятый класс был, вроде бы, таким же лёгким, но вот в одиннадцатом возвращается такая хуйня, как экзамены и усиленная подготовка к ним. Скарамучча итак потом и кровью добился высочайших баллов в девятом классе, почти превратившись в неспособный говорить кусок овоща, и ему страшно представить, что ждёт его в одиннадцатом. Райдэн снова будет вести себя, как курица наседка, постоянно напоминающая о должной подготовке, и завалит Скара тонной учебников. Именно об этом думает Скарамучча весь следующий день, абсолютно ничего не замечая. Ему уже не нужно никакое снотворное, он не обращает внимания на суетливый приход матери и её попытку покормить его самостоятельно, не грубит и не язвит медсестрам(чем очень удивляет их), без каких-либо эмоций отвечает на дежурные вопросы о его самочувствии и даже не притрагивается к скетчбуку. А к телефону темболее. О боже, почему иногда нельзя просто отключить собственный мозг, чтобы перестал думать, думать, думать и думать? Скарамучча в экзистенциальном ужасе. После дум об одиночестве пошли размышления о его собственной жизни и её смысле. Почему он вообще старается ради учёбы? Она действительно так нужна ему в жизни? Почему он поддаётся манипуляциям своей матери и с обеда до поздней ночи сидит над подготовкой? Почему он пошёл в одиннадцатый класс? Мама так сказала. Но хотел ли сам Скарамучча? Он не знает. Зачем ему вообще стараться? Зачем ему есть каждый день? Зачем, почему, для чего он живёт? Скара не знает. А кто даст ответы на эти вопросы? Почему все молчат? Он один думает о таком? Ах, точно, Скарамучча же один. — Почему? Никто не отвечает. Но здесь и никого нет. Только Скарамучча. Вечер. Открытое окно, прохладный воздух. Звёзды. Звуки сверчков и проезжающих машин. Шелест листьев деревьев. Тихий стук моросящего дождика. Постепенно стихающие звуки за пределами его палаты. Все идут спать. А почему Скарамучча не спит? Он не может. Или не хочет? Не знает. Два часа ночи. Время пролетело так незаметно. Уже одиннадцатое августа. Одиноко. — Прошу... Прошу-прошу-прошу... — чего он просит? Присутствие его единственного почти что друга? Он не придёт? А почему? Потому что его не существует? Нет. Потому что его жизнь не зацикливается на Скарамучче. Неужели и правда не придёт? Но ведь он так нужен Скарамушу. Нужен. Больше, чем воздух. Ему и правда одиноко, пожалуйста?? Вчера ведь ты пришёл. А сегодня? Не можешь. Почему? Дела. Но ведь и Скарамучча ему не друг. Тогда почему же ему так одиноко и холодно без него? Окно надо закрыть, и холодно не будет. Да нет же, сердце мёрзнет. Какой вздор. Блондин не обязан приходить. Но разве Скарамучча не может обнять его ещё раз? Обнять и прижаться так близко, что не будет холодно, и не будет одиноко. Ему нужна компания. Присутствие блондина. Его тёплые руки вокруг его тела. Его объятия. Его свобода. Свобода? К. наверняка свободен. Скарамуш тоже не в клетке, тогда почему его словно сковывает цепями? Он скучает. Незнакомец где-то далеко, не здесь. Думает ли он сейчас о Скарамучче, как тот о нём? Наверное, всё же нет, иначе бы блондин пришёл. Но его тут нет. Темноволосый хочет почувствовать себя не одиноко. Одиночество почему-то причиняет ему боль и заворачивает в тоску, протыкая сердце иглой, но не сильно, только чтобы слегка щемило. Будь здесь К сейчас, было бы наоборот. Было бы без слёз, не одиноко, не больно, не обидно. Было бы лучше.