Бесцветная

— Хочешь увидеть эти дебаты? — Райзо не пытается услышать ответы на свой вопрос и включает плазму, с разгона бросаясь на диван. Райзо знает, что Амэя не пропускает ни одной журнальной, газетной вырезки, а то что не удается отрезать и приклеить в многотомники собственных дневников, она переписывает от руки. Вот как сейчас. Амэя раскрывает очередной ежедневник на чистом развороте, пишет дату, название шоу. Категория — политика, развлечения. Тсунегава будет в черно-белом костюме, наверняка. Как в старые, добрые времена. Ей очень идет. Райзо приготовила попкорн. Это бывает раз в тысячелетие. Как знак почти абсолютного доверия. Ведь это значит, что совсем скоро любая проблема решится всего лишь засовыванием двух пальцев глубоко в рот. Когда еще было так просто расправляться с трудностями любого калибра. — Твоя диета? — ухмыльнулась Амэя. Их диета. Зэра помнит, наверное, если и любила, то любила Амэю ребенком, и потому Амэя не может позволить себе повзрослеть, раздаться в груди и заднице, прибавить хоть немного в талии. Кости безжалостно растут, все равно делают свое бесчеловечное дело. Амэя все равно взрослая женщина. То что что для Амэи — фантом, выдумка — для Райзо — реалии единственной работы, которую она считает таковой. Райзо захватывает первую горсть, снимает пробу. — Боги, это — сырный! — она улыбается, извинясь, поясняя. Да за такой вкус можно убить или умереть! — Ничего, потом я обязательно вызову у себя рвоту. — Слушай, — не выдерживает Амэя, заметно нервничая, пока Тсунегава не появилась на телевизионной арене в качестве приглашенного гостя. Чисто гипотетически… если порассуждать… Кто может знать об этом лучше, чем Райзо? — Ведь если все эти женатые мужчины уделяют тебе, Райзо, свои вечера будних дней, может ли быть так, что Тсунегава, пусть даже она собирается замуж, — здесь Амэя спотыкается в словах, у нее пересыхает горло, — Тсунегава захотела бы хотя бы раз провести еще одну ночь со мной?.. * Это же должно быть так интересно, не так ли? Они с Амэей не виделись целую эпоху, и склонная к рискованным экспериментам Тсунегава, конечно же, захочет окунуться в это все с головой еще хоть один-единственный раз. Это как направиться к проститутке или на самозабвенную аудиенцию с истинным вымотанным самим собой в холодный душ после сожравших тебя до костей адских рабочих будней. Ведь правда, разве не так? Амэя надеется как нищий ребенок, застывший в ожидании рождественского подарка у пустой уличной елки. В ожидании невозможного чуда. — Нет, — отрезает Райзо уверено, говоря отвратительную правду. — Я знаю, что это убьет тебя, но это — исключено. Тсунегава — женщина. Разве не понимаешь, не чувствуешь, что у нас это будет по-другому, нежели как у мужчин? Тсунегава не захочет секса на стороне, если она влюблена по-настоящему, а это, кажется, сейчас именно так. ... С того самого дня, как они привязали ремнями, цепями, краденными полицейскими наручниками к их самодельному трону городского четырнадцатилетнего красавчика Канон. К сожалению, он так и не испортился с возрастом, не спился и не сдох, а, значит, шансов у Амэи все также ничтожно мало. * Амэя ведет записи, а, значит, помнит все. Все моменты, когда Тсунегава появлялась публично с Канон. Она читает эти письма самой себе, меченые одинаковыми, неотличимыми датами, как молитвенник. На одном из дней прошлогодней столичной недели моды, кажется, даже на самом открытии, восседающих в первом ряду Тсунегаву и Канон запечатлели крупным планом. Тсунегава накрыла его бледную и трепетную ладонь музыканта своей, жестокой рукой бездушного ученого с острыми как скальпель гранями, и он, Канон, — не сопротивлялся. Его пальцы утонули под тяжестью этой женской ручки, куда более физически слабой, чем его собственная. Он будто даже и не знает, что может сопротивляться, что он может оказаться сильнее. Погружаясь в себя, в чужие, но будто виденные вживую, собственными глазами воспоминания, Амэя забывает, какой сегодня день и что рядом с ней Райзо. Амэя срывается с места будто ей четырнадцать, а не почти что тридцать. — Как Зэра не видит, что он ее не любит? Я понимаю это за десятки километров, за сотню стен, а она засыпает и просыпается с ним в одной кровати… и… — Амэя не может озвучить слово «трахает», потому что это заглушает треск сломавшейся авторучки, и случайно образовавшееся в результате этого всплеска пластиковое лезвие впилось в белую руку Амэи. Хлынула кровь. Обивка дивана необратимо испорчена. Райзо инстинктивно вскочила, вспомнив как это бывает, когда Амэя сходит с ума. Горят города. И неужели снова что-то или кто-то сгорит? — Как Тсунегава может позволить засовывать это в себя? Это отвратительно! Неужели (какого черта-дьявола? почему?) что-то смеет заменить на столь ответственном посту Амэины губы, Амэин язык? — Всегда считалось, что это вполне может быть приятным, — все что может выдавить из себя напуганная до парализованности в каждой конечности Райзо, на всякий случай собравшаяся с силами в ногах, готовая выпрыгнуть в другую комнату всего в пару прицельных движений. — Бывает, что это лучше, чем по-другому, без проникновения, как это бывает с женщинами. Не со всеми, правда, и не всегда это бывает хорошо. Но член — это что-то незаменимое. Это как кинжал под самые ребра. Но, благо, сердце Амэи остается целым. Пока еще есть шанс. В конце концов, чем еще может взять Канон, кроме как членом? Его единственный козырь. Он даже толпу завести не умеет. Равно как и по-настоящему взбудоражить сознание Тсунегавы. Канон никогда не сожжет город, не устроит переворот воображаемого детского государства в государстве взрослом. * Какая узкая специализация такого масштаба талантов. Вот как стоило Райзо погасить этот огонь. Вернуть Амэю на землю в один словесный подзатыльник. Но Райзо говорит лишь о том, что она знает, а то, что произошло с ней полжизни назад в Кейко — она и сама не понимает собственно, что это было. Наверное никто из них выживших не понял до конца. Возможно, только поэтому безумной Амэе время от времени хочется благотворительно объяснять, как может быть устроена эта жизнь. Настоящая. Взрослая. Отвратительная. — С членом это и правда приятнее, если уметь им пользоваться, — Райзо не стесняется добавить, спасая положение, что глаз у нее наметан, и на ее опытный взгляд, Канон скорее всего обладает навыком достаточно скромным. — Но если ты спросишь меня, в чем все же причина их союза, то скорее всего, Тсунегаву цепляет именно то, что Канон — другой, то что он — мужчина. Ну и то что он никогда ей не принадлежал. И не будет. Амэя игнорирует замечание Райзо: «нет, а большего — и правда не нужно, достаточно сущей, незначительной мелочи, чтобы любить или хотеть обладать». * Это так больно слышать, что почему бы сразу не умереть на месте? Она помнит их поцелуи с Тсунегавой — по углам рта тек сок их общей слюны, сливавшимся с раздавленным личи. Они оставляли друг на друге укусы — на шеях и углах губ — словно без жалости вгрызались в сырое мертвое мясо. Кто еще был способен так целоваться на этой планете? Так искренне, будто готовы умереть уже сейчас. Неужели Канон делает для нее тоже самое? Амэя не понимает. В жизни Тсунегавы было все, и, наверное, все это понравилось ей куда больше, чем целая человеческая жизнь, отданная на ее бессовестный алтарь жестокого языческого бога. Чем целый горящий ради нее Кейко. Знала бы Амэя, что так и было. Тсунегава ничего не чувствовала сейчас, вот что пыталась донести Райзо. Тсунегаве было лишь слегка стыдно и немного неловко, словно их поймали на горячем взрослые, от которых они зависели. А еще Тсунегаве было совсем не страшно, будто мозг ее стер все возможные воспоминания о том, что золотая эра клуба Хикари умывалась кровью из-под наточенного скальпеля Амэи, а пожар был дирижируемой ее пальцами симфонией. Самое плохое кажется смешным, когда выбираешься из месива этой крови живым. Столько лет спустя кровь — кажется Тсунегаве томатным соком. Амэя — странной, склонной к истерическим психозам подружкой. Ничего — как говорят взрослые — перерастет. * — Меня все это не касается, — Амэя пытается привести себя в порядок, но не может, ибо телешоу на экране плазмы продолжается, подобно тому как невыносимо, секунда за секундой продолжается жизнь, и камеру наводят на зрительный зал, и среди толпы Амэя замечает красивое и мужественное лицо печального принца брошенного ими Кейко, лицо Канон. Амэя поднимается с подушек дивана, разворачиваясь спиной экрану, заслоняя собой появившуюся на экране во весь рост Тсунегаву. — Я не могу на это смотреть. Райзо не останавливает ее, когда Амэя закрывается на кухне и кладет перед собой на стол коробочки с ядами, которые она всегда прятала в их общих запасах соли и риса. По ее ладони все еще струится горячая кровь. Завтра они увидят друг друга. Это будет просто, ведь Хироюки Тсунегава посетит господина профессора, своего психиатра, в два часа дня пятнадцать минут, и проведет в его кабинете пару часов, один из которых Тсунегава будет погружена в гипнотический транс. Как просто узнать обо всем настолько преувеличенно близко, если всего лишь изучить медицинскую карту пациента. Амэя задерживает дыхание. Она перехватит Тсунегаву, перехватит после завершения сеанса. Точно, за руку перехватит, и побежит вслед за ней в лифт, и решительно нажмет на стоп. И плевать, что ее, Амэю, уволят в ту же минуту. Прогонят из всех затхлых комнат отвратительной взрослой жизни навсегда. Плевать, какие слова ненависти испуганная насмерть Тсунегава скажет ей. У Амэи будет противоядие, которое она подарит Тсунегаве только за согласие поехать вслед за ней. А сам, собственно, яд Амэя подсыпет Тсунегаве в успокоительные микстуры, что пациенты профессора обыкновенно принимают перед сеансом погружения в транс. Даже если Тсунегава ненавидит Амэю, она же наверняка так любит свою теперешнюю жизнь, что будет держаться за нее любой возможной ценой. И будет бороться. Рука невольно направляется за резинку трусов. На Амэины губы просится улыбка. Вибрирующий на столе мобильный едва ли не сбивает крошечный пузырек с кислотой — тем что Амэя считала бы последней мерой, если бы захотела обезобразить прекрасные женские лица их обеих. Это — план «Б», ведь, возможно, что за последние годы больше чем жизнь Тсунегава полюбила лишь свободу выбирать. * Гудки телефонного звонка оборвать нельзя. Отвечать на телефон везде и всегда — один из самых отвратительных социальных контрактов во взрослой, тридцатилетней жизни — не отвертеться. А, впрочем, разве позвонил бы Амэе кто-нибудь еще? Они не говорили годы с отцом. Стойкие связи с окружающим миром Амэя не строила никогда. В такие моменты работа кажется чем-то вроде счастья, о котором все говорят, но которое никто не видел. Но которое привычно называть условным общепринятым именем. — Господин профессор? — у Амэи в голосе столько удивления, которое она почти не сдерживает, ибо он еще никогда не позволял себе беспокоить ее в неурочное время. — Я буду рада… помочь вам, если вам что-нибудь потребуется. Черт подери, в чем?! Мир умрет, а она никогда не обретет этот сухой тон пустых деловых разговоров ни о чем. Всегда кажется, что так много можно проговорить, даже тогда когда Амэе сказать совершенно нечего. Он смеется. Над ней, над собой — не важно. Никому не важно. Важно просто говорить, хоть что-нибудь. — Не спите, Амэя? Он спрашивает из вежливости и только. Все так делают. Взрослые. На часах половина одиннадцатого. — У вас тоже, кажется, совсем не получается. — Амэя… — Он звучит как-то странно по-будничному спокойно, и обращается к ней любезно, как к давно и хорошо знакомому человеку. Она не слышала его таким за весь месяц своей работы. Он приказывал, ругал, придирался, находил недостатки там, где их нет, пытаясь заставить ее плакать или бороться за себя, а она соглашалась, будто ничто в этом мире уже не страшно, не больно. Если ей сказали, она сделает, пока ей за это платят и называют хорошим секретарем, и почему-то второе оказывается чем-то даже более важным, чем первое. («Вот видишь, Зэра, я научилась быть взрослой, как и ты.») А сейчас господин профессор как-то необычно спокоен и свободен, как для взрослого, как для его положения с высоты безнаказанности птичьего полета академической должности. Наверное, он заваривает себе свой любимый зеленый чай, и сидит где-нибудь в кресле перед камином в непривычно удобной, домашней одежде. Он внезапно прокашлялся и повторил, пока она не слушала все, что он рассказывал ей, каким-то взрослым образом догадываясь, что это так. Он повторит лишь главное. — Амэя, завтра ты свободна. Немой крик застрял в ее горле, она чудом собрала свои силы. — Господин профессор, вы увольняете меня? — Что ты, голову потеряла? — он отрезал очень жестко, возвращаясь в русло своего обычного стиля. Но нет, Амэя, все что угодно, даже конец света, но только не это. Наверное, она покинет этот его офис лишь отправившись на тот свет. — Это всего лишь выходной. Твой первый оплачиваемый выходной. Знаете, — он все чаще подменяет понятия «ты» и «вы», либо поправляя себя, либо находя это еще одной своей возможностью показать свою власть, — пациент Тсунегава хочет, чтобы я сам посетил ее дом. Она не посетит мой кабинет, как вы понимаете. Она очень взволнована появлением любых третьих лиц. Ее можно понять, ведь госпожа Тсунегава — человек, чье имя у всех на слуху. У нее немало денег, влияния и врагов, как полагается, столько же, уж точно не меньше. Амэя сжала кулаки. Нужно действовать. А еще ей нужно алиби. Катастрофически. А еще ей нужно попросту чем-то занять свою голову, а не то она у нее взорвется. Ведь. Она. Не может. Просто ждать, сложа руки, когда дело принимает такой отвратительно непоследовательный оборот. * — Я не могу не работать. Поручите мне работу на дом… Знаете, я не могу не работать, я лучше... — Умру. Она не произносит это слово. Она и так выглядит достаточно помешанной, и у нее хватает пресловутого взрослого здравого смысла, чтобы это про себя понимать. Она напоминает ему о своем незаконченном медицинском образовании. — Позвольте мне вычитать студенческие работы. Он впервые на ее памяти искренне смеется и отпивает чай в ее присутствии. Бесшумно, и все же, каким-то образом Амэя точно знает, что в его руках — не саке, не вино и не виски. Не посмеет, что ли, в присутствии дамы. Даже присутствуя косвенно — в незримом эфире телефонного звонка. — Такого в моей практике еще не случалось. — Он как-то по-особенному, устало вздыхает. Амэю пронзает холод. Неужто почувствовал, понял что у ее мысли двойное дно? Он вздыхает еще раз. — Доброй ночи, Амэя. И она разражается рыданиями в пустоту ночи. Беззвучно, просто открыв рот, так чтобы Райзо не услышала. *** Это было первое известие о Тсунегаве, оглашенное в масс-медиа, которое Амэе пришлось пропустить. Она хранила все последние тринадцать лет в своих заполненных до последних строчек блокнотах. За это время Амэя успела возненавидеть, предать глухому и немому забвению, снова ненавидеть, снова полюбить. Затем это все смешалось в обрывки пустых, бесплотных воспоминаний о касаниях, которые были так давно будто бы и вовсе не происходили между ними. Амэе чудовищно жаль, что ей ни разу не удалось склонить голову Тсунегавы туда, ниже, на уровень собственной поясницы, поставить Тсунегаву перед собой на колени. Зато как прекрасно было погружать в Тсунегаву пальцы и язык, чередуя их, позволяя заменить этой нехитрой комбинацией все, о чем она мечтала, так и не оформив сущностно свое желание в тринадцатилетней голове. В свои почти четырнадцать они были всем, они были ничем. Пол не имел значения, ведь у них был трон, было государство из девяти покинутых всеми девчонок, смертные казни и смысл, который диктует откуда-то из недр свинцовых небес черная звезда, которую никто не видел, но которую чувствуют все чем-то невероятно холодным и черным, бьющимся глубоко внутри. Если бы пожар поглотил бы их с Тсунегавой обеих, было бы легче. Он бы хватал их как голодный зверь, растворял кислотой, медленно-медленно подбираясь к тонким, белым костям. Они бы упокоились вместе. Джейбо не отпустит Зэру в следующий раз, только если ей самой по локоть отрежут руку. — Тебе … помочь? Это же надо так громко орать! — Амэя пробуждается от взволнованного шепота Райзо, заглядывающей ей под одеяло. Пальцы Амэи погружены в собственное мокрое белье, и за это совсем не стыдно. Все еще спутанное, образное сознание наполовину, одним шагом остается во сне. — По правде говоря, со времен Хикари клуба я не помню, когда делала это с женщинами, но еще немного и ты вынудишь меня начать тебя выручать. На тебя больно смотреть. — О чем ты, Райзо? Я не принадлежу всем, я принадлежу Тсунегаве. Амэя зашла так далеко, что не понимает ни единой шутки. Ей уже давно ничего не смешно. Амэя понимает, что тихие ритмичные стоны-всхлипы принадлежат ей самой. Амэя краем глаза поглядывает на циферблат наручных часов, которые не снимает никогда. Черные с белым, как образ черной звезды на фоне белоснежной пустоты. Как бледное тело Тсунегавы и ее вороные волосы. Хочется вскочить, но ноги просто ватные. Дает о себе знать выпитый в ночь алкоголь и эта добивающая с одного удара, выматывающая утренняя мастурбация. — Ха! Мы сами превратились в мужчин, которых всегда боялись, — снова Райзо шутит. И снова — Амэе категорически не смешно. Возможно, потому что шутка и правда хорошая. * И все же, жизнь стоит того, чтобы встать, пошатываясь. И бороться за Тсунегаву снова. Будто не существовало всех этих бесконечно долгих, болезненных падений. Еще один день почти что потерян, но… Амэя бормочет что-то про такси, что-то о том, что они еще успеют по пятам проследовать за машиной профессора и узнать, где живет Тсунегава. Им даже удается это. Райзо жаль Амэю: даже в политическом интервью Тсунегава позволила себе упомянуть, что мечтает стать матерью. Зная Тсунегаву, первое, о чем стоило бы подумать, так это о том, что Тсунегава жаждала бы еще больше повысить свой рейтинг социальной приемлемости, или о том, что один из ее новых, ангельских инвесторов — женщина слишком традиционных ценностей. Но Райзо почему-то знает, что все эти предположения были бы ложью. — О чем она говорила? — спрашивает Амэя. — О войне, о технологиях, о власти. Об обычных своих, то есть ваших, глупостях, которые я не понимала никогда. — Райзо прячет глаза. * Райзо никогда никого не любила, и ей сложно представить, что чувствует Амэя, но она предлагает сама не терять голову, не сходить с ума, и вот они уже в подаренной Райзо очередным ее мужчиной машине, за руль которой она никогда не садилась. Амэя ведет так, что кажется, у нее дрогнет нерв, и они съедут с каждого на их дороге моста, разобьются и потянут за собой тысячу безвинных смертей. Райзо не понимает, зачем втягивает себя в это. «Мы догоняем». Радуется Амэя. Между ней и профессором всегда есть один или два автомобиля в бесконечно меняющемся потоке машин. Он не должен заподозрить слежку, пусть, вероятно, он и подумать не сумеет, что у Амэи будет повод так себя повести. В конце концов, он ничего о ней не знает. Когда они съезжают с центральной дороги на объездную, оставаться инкогнито оказывается все сложнее. Амэя ныряет в редеющий поток элитных автомобилей: они заезжают в нужный район. Именно здесь будет жить Тсунегава. Машина профессора из полировано-блестящей, красивой, внезапно меркнет, превращаясь в обычную. Райзо спрашивает, просто чтобы занять время гнетущего ожидания, которое хватает ее за горло, как плохой, неопытный любовник, что пытается показаться лучше чем он есть. — А он красивый вообще? — раз уж не очень богатый. — Этот твой начальник. — Ему сорок пять. — Отвечает Амэя как-то чересчур спокойно, и это число уже не кажется ей вечностью, которой не существует, хотя все еще звучит чем-то весьма обреченным. — Молодой, — заключает Райзо. *** Теперь остается лишь ждать два часа, или нарушить закон более десятка раз всего за один день. — И права ты тоже получала для этого? — спрашивает Райзо, когда они подскакивают на очередной кочке. — Ведь раньше ты всегда отказывалась меня подвозить. Амэя бережет нежное сознание Райзо: это ее первая самостоятельная поездка за рулем. — Ты все еще не поняла? — улыбается краем губ Амэя. Ее лицо почти не видно за наброшенным на голову капюшоном, блестящие жаром глаза скрыты за темными очками. — Все последние четырнадцать лет прожиты именно для того, что сейчас происходит. Райзо уже жалеет о собственной мягкосердечности, и хочет вбросить злое, какое-то по-шлюшьи правдивое: «Тебя не помешало бы как следует трахнуть — вот и все простое решение твоих бесконечно сложных вопросах.» Но раз их уже занесло на повороте, и Райзо решает не рисковать. Если Амэя все еще способна убить, то наверняка она сможет сделать это именно сейчас, разбив голову Райзо о лобовое стекло ее же машины. Райзо не может прогнозировать такие риски наверняка, но догадывается, что за непроницаемо черными стеклами солнцезащитных очков Амэи прячется вечная пустота, пополам с абсолютным безумием, что, в принципе тождественно, ибо ведет к одному и тому же отвратительному финалу. Неужели Амэя не догадывается, как функционируют по-настоящему богатые дома? На пути у них три металлических шлагбаума, бронированные ворота и охраняемый вооруженными людьми контрольно-пропускной пункт. Амэя едва ли словом обмолвиться с Райзо, что будет делать сейчас, и такое впечатление, что ей совершенно все равно, останется ли с ней подруга или покинет ее прямо сейчас, однако, прямо у на глазах у Райзо Амэе удается незаметно проскочить в подъехавший к ним волею случая фургон почтальона, незаметно спрятавшись тонким телом между чьими-то габаритными посылками. *** Обратно они едут молча. — Что ты делала там? 
 Молчание. Наверное, все что можно было сделать. — Ты видела Тсунегаву? Обратно ведет уже Райзо, ведет отвратительно, ведь права ей подарили вместе с машиной. Она соврала своему бывшему, какому-то мелкому, но незаменимому в многослойном аппарате власти чиновнику, что ему не будет за нее стыдно, и, что, да, естественно, она умеет все. — Да, — отрезает Амэя. Она улыбается мечтательно и чисто, как в те дни, когда они с Зэрой считали, что превзошли человечество и создали лучшую в истории империю. — Она стояла в окне. Райзо готова затеять настоящий скандал, ведь кто здесь по-настоящему хороший человек, так это — она, пострадавшая от этого самого масштабного за все их совместное проживание Амэиного психоза. Она, Райзо, запарковалась в каких-то придорожных зарослях на целых четыре часа, и, кажется, успела за это время по мобильной связи перессориться со всеми своими полубывшими-полунастоящими мужчинами от накативших скуки и печали, а Амэя неизвестно каким подсудным делом занималась в это самое время. — Я получила денежный перевод на свои расходы, и еще — мы едем вместе с моим прокурором в Австралию на целую неделю, в его отпуск. Мне вряд ли потребуются квартиранты на следующий месяц. — Райзо замечает, что у Амэи под ногтями земля. — Как скажешь, Райзо. Чистосердечное, смиренное молчание Амэи все же смягчают Райзо, потому что в ее голове не укладывалось, насколько обыкновенной живой женщине может быть плевать на собственный завтрашний день. За последний год их совместной жизни Амэя почти не была той, кого Райзо помнила по их общему детству. Это не была Джейбо, нет, а лишь Амэя Норимизу. Она исправно зарабатывала деньги на скучной офисной работе, исправно искала новое место, когда на старом под сокращение подошла половина штата, включая саму Амэю. Амэя покупала продукты, готовила и убирала, посещала прачечную с точностью до назначенного в собственном расписании (соблюдавшемся с религиозной настойчивостью) часа, выходила на слишком длительные пробежки в утреннем парке, и в общей сложности вела себя как самая нормальная, самая типичная из взрослых людей. Они вернулись домой. — Прости меня, ладно? — извинилась Райзо, понятия не имея за что конкретно просит прощения. — Не волнуйся, я съеду из твоей квартиры тогда, когда попросишь, — улыбается Амэя своей старой улыбкой, которую Райзо помнит еще по старым временам. Улыбка уверенного предвкушения закономерной победы, улыбка тихого помешательства. — Как только я верну Тсунегаву, мы уедем отсюда. Возможно, даже мы направимся обратно в Кейко. Убьем моего отца и займем его дом. — Господи, Амэя… *** Райзо хочется то ли просто судорожно вздохнуть, то ли откровенно застонать от настолько одновременно ужасающего, выбивающегося из общей картины и в то же время бессмысленно прожитого дня. Вроде и ничего они и не сделали, а вроде бы и что-то страшное произошло. Именно так, незаметно прошли их все последние двадцать восемь лет. В ожидании не случившегося чуда. От осознания этого захотелось крепко выпить, убежать или заплакать. Ничего из этого, тем не менее, не помогло бы. Старик консьерж окликает их. — Норимизу-чан? Амэя оборачивается, кивает с безликой вежливостью, единственной эмоцией, которую она тратит на коммуникацию со внешним миром, кроме того, что хоть как-то касается Зэры. ** Все ее настроение меняется, когда ей на руки передают посылку, пакет с утопающим в красных правках черновике диссертации Хироши Тамии. Внутрь вложена записка:
 «Удивительно, что вас не было на месте. Вы все же воспользовались своим выходным. Но это — хорошо.» — Он что не знает твоей электронной почты? — горько усмехнулась Райзо, и уточнив у консьержа, что к свертку с диссертацией Тамии не прилагалось ничего более (ни подарка, ни продуктов или хотя бы этих бесполезных, но дарящих тлеющую надежду цветов), Райзо зло и нервно пожала плечами. — Мда. Сложный мужчина. Уж лучше мои сорящие деньгами балаболы. Разумеется, теперь их алиби уничтожено, в случае если Амэя все же вычудила что-нибудь. На белоснежном конверте остаются следы запекшейся крови. У Амэи и ладони обе испачканы, Райзо только сейчас это замечает. Жить настолько скучно, что даже если все пойдет к чертям и их призовут к ответственности, Райзо думает, что не будет особенно жалеть. Вот только хотелось бы посетить обещанный ее дружком уикенд в Австралии, который Райзо, раздувая из мухи слона, увеличила на целых пять суток. Райзо слышала, что жен и невест всегда возят в отпуск, что не меньше недели, вот и ей тоже хотелось хоть раз, и если не поехать, то хотя бы произнести вслух то, что это однажды могло стать возможным. Но нет же. — Я ненавижу эту жизнь, Амэя. Амэя чувствует, как все плохо, и потому готовит единственное помогающее при таких раскладах лекарство. Замешивает их любимый, то бишь полюбившийся им за время их короткой совместной жизни: синий «Кюрасао Блю», водку и сок лимона. Коктейль «Голубая Лагуна». Если представить эту лагуну в голове, наверное, однажды, туда можно попробовать сбежать. * — Когда нам совсем надоест все это, я добавлю антифриз, он такой же синий как «Кюрасао Блю». Клянусь, ты даже не заметишь, как впадешь в кому. Я изучила вопрос. Это не больно. Возможно, тебя разок вырвет. Райзо делает глоток вместе с ней, на свой исключительный страх и риск, а завтра, уже через пять минут, за окном начнётся новый, такой же бесконечный день. Они живы, и Райзо признает это даже с некоторым сожалением.