Бесцветная

«А, может, просто съездим на природу — и все наладится. В ресторан. Кино. Ночной клуб.» Амэя ловит сообщение от Райзо — и переворачивает экран, как бы ей не хотелось ответить, что ничто им не поможет, весь этот побег от самих себя. Начальник никак не одобрит отведенного от монитора компьютера взгляда. Амэя работает с исправностью робота, и если задуматься, она тоже своего рода — творение Зэры, ведь Амэя всегда будет излучать эту вышколенность поломанной, застрявшей на единственном эффективном алгоритме механической куклы. Когда ты отточил такой необходимый для жизни навык, можно продолжать спокойно жить своей памятью. Так Амэя и делает. Она вспоминает свою недавнюю победу над своей ничтожной взрослой жизнью... Она видела Зэру совсем близко, пусть даже и со спины, но это — такие сущие мелочи. Та стояла в шаге от пропасти. На краю огромной оконной рамы в пол — и говорила о том, что никогда не шагнет вперед, сколько бы от нее не ждал этого мир. Зэра говорила с профессором, ведь это: ее еженедельный сеанс психотерапии. — Мне снова кое-что прислали. Две руки человека и две ноги, аккуратно сложенные в дорогом кожаном чемодане телесного цвета настоящей людской кожи. Уверена, что если бы дело рассматривала бы полиция, они бы предположили, что замешан хирург, возможно, какой-то провинциальный богач, или что-то в этом роде... — она запинается, плечи ее вздрагивают. — Доктор, вы же не против, что я вас ввязываю в эти преступления? Теперь вы тоже знаете, то чего, наверное, ни один взрослый рациональный человек не желал бы знать. Амэя также видит всего лишь его облаченную в деловой пиджак спину, но она догадывается, наверняка, что он улыбается, потому как знает устройство этого мира. — Это входит в стоимость наших бесед, наравне с антидепрессантами и транквилизаторами, которые вы принимаете. Я не меньше вашего, госпожа Хироюки, считаю, что закон скорее учит людей лгать и выкручиваться, чем мотивирует искать правду и не находит ее в итоге. «Ну же,» — думает Амэя, замерев за приоткрытой дверью в кабинет Тсунегавы. — «Подумай обо мне. Подумай, кто еще станет убивать для тебя? Кто, если не я, будет способен на это. Ты же знаешь даже лучше меня, что весь остальной мир кроме нас с тобой — трусливые сволочи.» Вспомни Тсунегава, вспомни. Или выйди в окно. Прямо сейчас, в память о нашей любви. Резкий порыв ветра едва ли не перевернул фотопортрет Канон в старинной серебряной рамке, и господин профессор успел его подхватить, еще до того как Тсунегава открыла рот, чтобы попросить об этом. — Плохой знак, — засуетилась Тсунегава, — плохой. В последнее время я по-настоящему верю в зло, знаете, доктор? Оно как будто бы ждет меня всюду. Зло. — Предположите портрет того, кто мог быть этим самым злом для вас. Как выглядит ваш злейший враг? Тсунегава молчит, а он продолжает. — Давайте сделаем еще один шаг навстречу друг другу, Хироюки-сама. Вы покажете мне последние кровавые дары от вашего сталкера или хотя бы какую-нибудь из фотографий, сделанную вами, доказывающее ваши слова. Женщина вздрагивает и неожиданно оборачивается. Амэя за столько лет вживую, так близко видит ее прекрасные черты. Дистанция все еще метров пятнадцать, но и этого достаточно чтобы знать, что строгое, острое лицо хищницы только похорошело за эти годы, приобрело то что им не хватало. — Вы мне не верите, доктор? Он усмехается. — Нам всего лишь нужно ответить на один простой вопрос: вас терзает сон или явь? И если это явь, то почему вы не желаете защитись себя и своего жениха с помощью полиции? — он продолжает весьма логичный довод, — к тому же, если у вас есть основание не делиться ничем с масс-медиа, что я, разумеется, понимаю, ведь вы публичный человек, то как вы поясните то, что не желаете сохранить хотя бы одно доказательство существования вашего сталкера для меня? Я также говорил с вашим женихом, Канон-сама, во время одной из наших парных сессий психотерапии, и он тоже уверенно утверждает, что никогда не видел ни одного из жутких подарков вашего злого преследователя. Тсунегава опускает голову, пытается найти хотя бы один разумный аргумент, и, наверное, не может. Ей нечего сказать. Амэя готова ждать вечность, но в следующую минуту ей пришлось скрыться, не дослушав ответа, ведь профессор так не вовремя и резко, обернулся. — Госпожа Хироюки, я закрою дверь. Вы продрогли. Вам должно быть совершенно комфортно во время ваших чистосердечных признаний. * Эта память вызывает мягкую улыбку, теплую и женскую, которую Амэя не допускает никогда. Зэра была так близко. Райзо не останавливается в своих метаниях, телефон Амэи не перестанет неуместно вибрировать. «Если осмелишься взять у него аванс, мы можем, наконец, пойти по магазинам.» Начальство, к сожалению, все видит, зорко как бог. Блестит равнодушно прозрачными стеклами очков и опирается рукой на Амэин рабочий стол обоими руками. Амэя уже собирается извиниться, хотя на самой деле ей не за что: не одно сообщение Райзо не получило отклика в рабочее время. Мысли о Тсунегаве не мешали Амэе с роботической самоотверженностью печатать письма от имени господина профессора в деканат и ученый совет их университета. Он перебивает. — Я прочитал твои правки к работе Тамии Хироши, Амэя. Я ожидал, что ты напишешь об инциденте в Кейко, и, признаться, я знал, что вы закончили одну среднюю школу. Он кладет перед ней все карты на стол, и его партия — чудом оказывается чередой счастливых случайностей, в которые Амэя не верит с тех пор, как знает наверняка, что вечности не существует. Он ждет от нее реакции. Он ждет от нее хотя бы напряжения, страха. Она не спала всю ночь и может не спать еще всю жизнь. Она и правда — хочет такого, это хоть как-то займет ее голову. Он ждет от нее еще чего-то, она понятия не имеет, чего именно, и потому… Амэя улыбается, совсем не так как минуту назад, а так как улыбается всему миру, который не включает в себя проблему Зэры. Согласно ледяному протоколу делового этикета. — Мне не сложно переписать работу Тамии полностью. Мы и правда обе родом из Кейко, и мы обе, лучше кого-либо знаем, что там происходило. Амэя может продолжать дальше, сказать больше. Это отчасти — стратегия, а, возможно, ей просто действительно наплевать, что будет завтра. И она сама хочет подставить свою голову под лезвие гильотины. Он, профессор, обрывает ее на полуслове, не позволяя сделать шаг, о котором она может пожалеть, переводит разговор во взрослое, земное русло. * — Амэя, вы бросили медицинский факультет на втором курсе, не так ли, и без видимой причины схватились за секретарское дело? Иногда он называет ее на вы, иногда — на ты. Это было бы забавным заметить вслух. Нечто подобное позволяла себя Зэра, приближая и удаляя своих адептов от себя. Приближая. Удаляя. Чередуя. Амэя всегда разговаривая с начальством смотрит снизу вверх: привычка. А профессор не желает садится напротив для разговора, чтобы уравнять их в правах, пусть и разговор его в этот час более чем любезно защищает интересы Амэи. Она же готова себя уничтожать каждую секунду. — Знаете, для медицины нужно что-то большее, чем то чем я обладаю. Райзо бы сказала: «деньги, связи, мужчина». Отец Амэи бы ответил бы также. Это же очевидно. Он снова перебивает ее, он, ее начальство. — Талант, умение мечтать, бесстрашие, умение копаться в грязи, и если потребуется, в человеческих внутренностях, как, к примеру, ваш персонаж в правленной вами диссертации Тамии. Ученик «Д», так вы его окрестили для удобства. Демон ли, джокер, поясните мне это позже. Умело вы наделили всеми этими истинно хирургическими качествами главное действующее лицо своего рассказа. Амэя укусит себя за язык, когда из ребяческого тщеславия захочет спросить: «это ваш любимый герой, мой Джейбо?» Но вместо этого она снова принимается играть свою обычную роль нормальной, бесцветной взрослой, нормальной женщины почти тридцати лет. Амэя делает заранее продуманный шаг назад, все еще балансируя на остром лезвии края. — Средняя школа этих мальчишек — находилась напротив нашей, женской школы. Многие из этих ребят каждое утро проходили под моими окнами, направляясь на свои уроки. — Амэя смиренно по этикету кивает и переводит стрелки. — Вы ожидали, что Тамия захочет посвятить свою диссертацию случаю из Кейко, где мальчишки средней школы пленили несколько девочек и едва не сожги всю индустриальную часть города? Тамия не способна на такой подвиг. Существует порода людей, вообще не способная на действие. Только на бесконечный рабский вакуум ожидания. Разве он, доктор психиатрии, не знал? * Профессор, наконец, садится напротив, снова поправляет блеснувшие очки, почему-то не сводит глаз с нервных кистей Амэи. Оборванные неделями ранее ногти уже почти заменили новые, розовые, нежные. — Звучит как логичная стратегия заинтересоваться этим феноменальным случаем, так и не освещенным впоследствии нигде в научной литературе, не так ли? — он смотрит на Амэю, внимательно, пронизывающе, спокойно. — И ты хочешь описать пожалуй самый нераскрытый клинический случай массового психоза неконтролируемой извне подростковой экосистемы, подарив авторство работы мне и Хироши Тамии, совершив свое интеллектуальное самоубийство? А ведь вместо этого вы можете… стать автором описания нового Стэнфордского эксперимента, то бишь чего-то намного более интересного чем это самое знаменитое в мире исследование истоков возникновения тоталитарной природы, скрытой в каждом живом человеке, кто волею случая наделяется властью. — Если вы прикажете, — Амэя понижает голос почти до смиренного шепота. — То почему бы и нет? Это — моя работа подчиняться, в этом самом, вашем кабинете. Это ваша территория власти. Она пытается перевести тему, снова, ибо за стеклянной дверью нарисовались силуэты нескольких его коллег и студентов, ожидающих консультации или академической беседы. Мужчина показывает жестом, что они подождут. Он раздражен тем, что время и обстоятельства подгоняют их. И потому, к сожалению, в этот раз придется поторопиться. На этот раз и ей он приказывает. * — Амэя, ты восстановишься в этом университете со следующего семестра, ведь это единственный способ назначить тебя консультантом научного проекта по неизученному делу в Кейко. Она даже поднялась с места, чтобы возразить. И он — поднялся, чтобы не позволить ей в этот момент быть выше, или, возможно, для того, чтобы направиться в свой кабинет. — Амэя, как ты не понимаешь? — Да, нет же. Все она понимает. Хочет сгореть заживо. Он улыбнулся, и сам перевел тему, как это делала она — учтиво-незаметно, почти ласково. — Где же твоя воля к власти? Сверхчеловек, что заглядывает в бездну, уже не вернется назад. Амэя утонет в живущих блекнущей фотосъемкой памяти вечерах, когда они с Зэрой предавались любви на распахнутых страницах зачитанного-зацелованного Ницше в солнечные, проведенные в пустующей библиотеке Кейко воскресные дни… Амэя снова попробует тот же, старый трюк. А вдруг, вдруг получится? — Что это такое, воля к власти? — спрашивает Амэя. — Я не знаю. Ей казалось, что раз он — психиатр, а не философ, и должен признавать стремление к эросу и танатосу, жить сексом и в нетерпимом ожидании вечного, но сказать не решается. Это слишком… обнаженно. О таком не говорят. Ей приятно снова допускать детскую категоричность собственных выводов. Действительно время останавливается, пока живет их беседа. Не хватает только бесконечно лета за окном, чтобы все это что-то так сильно напомнило Амэе то, о чем, наконец, стоит заставить себя забывать. — Вы заперли нас изнутри, правда? — она замечает, указывая на дверь с подергивающейся ручкой. — Но ведь вас ожидает господин декан. Согласно вашему расписанию... Профессор не отвечает. Ей задают прочитать всего Ницше, все, что она осилит до их нового разговора. «Я прочитаю все.» Это для того, чтобы она знала как поступил бы на ее месте Сверхчеловек. — Возьми это, — на ее столе материализуются деньги. — Аванс. Но она не дура вовсе: может посчитать очевидное. Купюр вдвое больше. К тому же он явно не был тем человеком, который позволит себе замолвить за своих подчиненных словечко в университетской бухгалтерии. Амэя подталкивает невысокую стопку крупных купюр на край своего стола: — Еще не время, господин профессор. *** Когда Райзо слышит новое интервью Тсунегавы в вечерних новостях, становится понятно, она — все еще жива, и Райзо облегченно вздыхает. — А ведь представляешь, если она все-таки продаст своего последнего киборга американцам, какие технологии потеряем мы? Чем закончится это все для нас, если начнется настоящая мировая война? — как всегда будучи немного навеселе, Райзо выдает весьма умную мысль. Амэя помнит: в школе Райзо хорошо училась, однако, на фоне таких звезд как Тсунегава, как окруженная армией заботливых, вовлеченных в ее учебу родственников, Тамия, или их оживший калькулятор с косичками и веснушками — Дентаку, таким надежным середнякам как Райзо, Якобу или усердной пролетарской бедняжке Нико — не оставалось ни капли учительского внимания. Лучше брать пример с Амэи — и прыгать на самое дно, в ту самую бездну, о которой она вновь вспоминает, возвращаясь к чтению Ницше и Шопенгауэра, как в старые добрые времена. Лучше сразу как Амэя — вызывать отвращение учителей, а не их снисхождение, недоумение. Она снова вчитывается. В книгах, которые ей передал профессор, так много подчеркнутых строк. Амэя замечает, что именно их бы выбрала и она сама, выделяя лучшее. Их общие вкусы совпали бы и с тем, что бы понравилось Тсунегаве. Амэя и сама позволяет себе делать крошечные заметки на полях, по касательной, серым карандашиком. — Так, хватит. — Отрывает ее Райзо. — Пора развлечься, а не снова утонуть в этом дерьме. Они собираются на какое-то известное стендап-шоу. Какой-то молодой и красивый актер («Небогатый, — вздыхает Райзо. — Кастинговый ходок и только».) достал им билеты, в надежде, что Райзо уделит ему пару часов своего времени, что имело свою совершенно определенную цену. Райзо подбирает Амэю с работы намного позже обычного, и на той — как всегда скучнее скучного деловой костюм. Волосы зачесаны и бездушно собраны в хвост, а Райзо только и рада такому раскладу. Лучше бы твоей подруге быть не такой красивой как ты: первое правило удачной охоты. Райзо — надела дорогие с красной подошвой туфли, а еще — едва прикрывающее резинки высоких черных чулков платье. Хорошо, что Амэе плевать. Хорошо, что им некого делить. Кажется, этот ее психиатр — не только жадный, но и редчайший самодур. Райзо таким цену никогда не сбивала, даже за количество часов. - Когда первая зарплата, Амэя? Та улыбается своей бесцветной улыбкой: - Без понятия. * — В сущности, — продолжает Райзо свои набирающие дерзость пьяные монологи, и скорость движения их машины тоже увеличиваются, — в сущности мы с Тсунегавой не так уж различаемся. Я и она. Просто продаем мы разные вещи и по разной цене. Алкоголь ударил в эту дурную голову. Райзо говорит правду, смешную, некрасивую, но - только правду. Амэя не подает виду, но надеется, что они разобьются, пусть Райзо все-таки ведет свои речи из сугубо благородных побуждений. Она по-прежнему считает, что если Амэю накрасить и приодеть, это может стать для Райзо проблемой, однако, почему бы все же не пожелать ей лучшего, чем та абсолютная, вынужденная пустота, которой она так безнадежно себя окружает? Это бы несколько взбодрило Амэю, правда-правда, отсосать своему начальнику, отвести душу за глупым, пустословным интересом кого-то вроде такого серого и безвредного мужчины, а потом пуститься в настоящее путешествие в миры красивых или богатых мужчин, пусть и слоем ниже, чем тех, которых выбрала бы себе Райзо. Вся эта проповедь начинается единым предисловием Райзо: —… Тебе стоит забыть ее. — Скорее солнце упадет. — Амэя не задумывается. Райзо все еще интересует главный вопрос. — Так тебе удалось попасть в ее дом? Амэя опускает голову. — На мне сейчас — ее белье. Их подрезает машина справа, без правил, подло. Райзо ругается, на все и сразу в этой жизни одновременно. Амэя приподнимает юбку. Тсунегава наверняка живет жизнь красивой женщины, что любит все проявления земного счастья. Спорт в закрытом клубе для столичных миллионеров с красавцем-тренером, разнообразные ужины в лучших ресторанах города. Шелковое белье Тсунегавы слегка болтается на Амэиных костях, напоминая, как же Амэя сильно больна. Телом, мозгами, душой. «Лучше сними.» Сказала бы Райзо, если бы была по-настоящему жестоким человеком. Амэя всегда читает людей наперед. — Я знаю. Я никогда не буду столь прекрасной как в свои четырнадцать. Ты права. Она складывает шелк в бардачок. Легкое бюстье и крошечные трусики Тсунегавы. * Теперь Амэю не остановить. Она рассказывает, как взломала ножом ее окно (это было просто и почти не отличалось от того самого механизма, как они попадали на территорию того самого заброшенного завода). Амэя рассказывает, как слепа бывает охрана, когда над ними нет такого погонщика рабов как Нико. Как просто… как элементарно вычислить слепую зону для камер слежения, пробраться внутрь и пройтись по просторным комнатам с незаметностью сквозняка. Побывать за спиной у Канон, бездейственно рассматривающего фотографии бывшей девушки в социальных сетях, но он так никогда и напишет ей сообщения — по всей его жалкой осанке это видно, понятно. Амэя почти дошла до верхнего этажа, где располагался кабинет Тсунегавы, и где с ней проводил сеанс психотерапии господин профессор… Райзо не дослушивает, когда речь идет об этом мужчине, когда разумный виток мыслей приводит Амэю с небес на землю. — По-моему тебе лучше просто ему дать. Просто чтоб он охотно платил тебе авансы и не засорял твою и без того печальную голову всякой чушью, свойственной холостякам за сорок, которые так никогда и не были в браке. Наверное, она права. Только в такие моменты всесильная, умеющая убивать Амэя беззащитна, хлопает глазами с недоумением ребенка, она даже не понимает: кому и зачем ей что-то давать. Наконец, до нее доходит, о чем это Райзо, и она пытается объясниться, чем она теперь занята вечерами. Ее рассказ звучит безукоризненно, все правильно, бартерно, все по законам взрослого мира. Она берет вечерние, заочные классы медицинского факультета. Они с профессором пишут о Кейко, да-да, о том самом инциденте, из которого они всем Хикари клубом произошли, и… — Боги, как забавно наблюдать за этим смятением на лице Тамии Хироши. Именно ведь Тамия допустила смерть своих лучших подруг, с теми самыми, с кем основала свой маленький кружок по интересам, клуб Хикари на троих персон. Тамия просто морально самоустранилась, ну а затем сама выстрелила в голову Дафу. А потом — и Канэде позволила выбрать смерть. Потому что так сказала ей Зэра. А уж оправдание подыскать под свое баранье послушание можно любое, не так ли? Райзо замолкает, притихает, а вот Амэя — она снова как рыба в воде, когда возвращается в их ненормальные четырнадцать. Райзо пытается робко, несмело перетянуть канат. — Ну а аспиранты там к вам заходят красивые? Амэя отвечает охотно, ведь почему бы не побывать иногда хорошим человеком, хоть для кого-нибудь? — Многие — из уважаемых, богатых токийских семей. Я вытяну тебе несколько полезных номеров из каталога. — Ревновать правда не будешь? Меня бы вот такая жаба душила! — расстоянием между широко разведенными руками Райзо показывает масштаб. * — О чем ты? — улыбается Амэя, вспоминала как целовала шелковое белье Тсунегавы минутой назад, как сама носила его на своем теле. — Разве ты можешь представить что-то в этом мире, равное Тсунегаве Хироюки? Амэя показывает Райзо еще кое-что: именные электронные ключи от умного дома Тсунегавы. Райзо медленно поворачивает голову, с трудом вновь концентрируясь на дороге, едва не врезаясь в водителя впереди. Ведь если безголовая Амэя вновь всерьез возьмется за преследование Тсунегавы то, что произойдет с ними, с их семьями, что едва коллективно откупились от последствий всего этого дерьма четырнадцать лет назад? А если, помимо этого, Амэя раскроет все карты в диссертации, что сейчас она пишет за Тамию Хироши. Детальный репортаж об их коллективном преступлении. Наконец, до Райзо дошло. — Это безумие. Амэе только радостно. Вот они — горящие горизонты ее кровавой войны. — У Тамии было такое же лицо. Неужели вы считаете меня ненормальной? Я приняла меры предосторожности. Действующие лица диссертации Тамии — безымянные мальчики. Наши соседи из мужской средней школы. Мы не помним никого из них, даже толком знакомы не были, имена ребят закодированы… Я не собираюсь садить нас за решетку, мне всего лишь нужно немного напомнить вам, о том как все начиналось. И кто царил там, наверху. — Ты делаешь это, чтобы выманить Тсунегаву? — Я живу для этого, — еще раз подтверждает Амэя. — Она вернется, потому что у нее не будет выбора отступить. Тем более, когда ей к тому же снятся такие чудовищные сны. Возможно, она не вспоминает лица Амэи, но знать, что руки их все еще по локоть в крови — это уже уверенный первый шаг. * И когда обеих девушек пропускают в ночной клуб, поближе к сцене, все как требовала от своего дружка-актера Райзо, ибо дальше первого ряда такие как она не садятся, на арене, под светом софитов оказывается Якобу, такая же крепко сбитая и коренастая как в их далеко прошедшие, подростковые годы. Райзо недобро, криво ухмыляется: даже у страшной подружки детства — все путем. На безымянном — блестит кольцо, недорогое, но что-то в нем есть такое, что, кажется, оно стоит дороже. Наверное, это относительно неплохой брак, считающийся счастливым. У Якобу — работа, о которой можно с гордостью сказать вслух. И все эти люди вокруг ее не осудят, а спросят о том, как у нее получилось получить то, что она имеет. Скажут, что она — молодец. Как и всякий столичный комик, прежде чем насмешить капризную и разношерстную публику, Якобу решает ее прощупать, и начинает с иронии, до чертиков правдивой. Она рассказывает, почему ее как женщину вовсе не расстроило два развода ее мужа, что имели место быть до того как они с ним повстречались. Почему не смущают оставленные в прошлых браках парочка детей. «Хороших мужчин разбирают еще щенками. Моего разобрали — дважды.» Говорит Якобу. И Амэя отпивает шампанское из высокого бокала, думая, как скучает за их бесполым детством, когда не приходилось бы добавлять унылую ремарку про хороших сучек, которых тоже разбирают за считанные секунды, прямо у тебя на глазах. Самые красивые мальчики из соседних школ.