Бесцветная

Якобу откровенно приятно видеть в кого они обе, Амэя и Райзо, превратились спустя столько лет, и именно, и, возможно, только поэтому она замечает их в зале, узнает и приглашает к себе после своего выступления. Как просто раскрываются противнику карты в твоих руках, когда все они — козырные. У Якобу, оказывается, по ее словам, двое детей, и своя прекрасная квартира, и все настолько хорошо, что она приглашает домой ту, что всегда привлекала внимание всех парней, в которых была влюблена четырнадцатилетняя Якобу, и ту, что едва не сожгла их родной город и не убила их всех. Ичихаши Райзо. Норимизу Амэя. «У меня вам понравится, девочки.» Как будто их прошлое было настолько хорошим и обыкновенным, что можно продолжать беседу, будто закончил ее на самой счастливой, умиротворенной из нот. Якобу никак не угомонится, пока они поднимаются на ее этаж. Лифт зеркален, но в нем ужасно темно, свет приглушен якобы для того, чтобы не резать нежный глаз богатого жильца. Амэя думает, что это — идеальное место убийства, Райзо уверена, что — для секса, однако, с не без удовольствия фиксируется на мысли, что вряд ли эти гипотетические оргазмы когда-либо испытает на себе Якобу, страстно рассказывающая тем временем о своей любимой квартире. Записанной за мужем, но это только, только пока. Совсем скоро — старость-то не за горами — все перейдет дорогим детям. Райзо скалит густо накрашенный рот. — А мужа твоего мы увидим сегодня, дорогая? — Он занятой. В отличии от нас, он — делами занимается! Райзо хотела было перебить бывшую лучшую подругу, мол, неужели они трое — выглядят совсем неприкаянными и ничем не занятыми, как Якобу, наконец, и сама задает нападающий вопрос. И тем не менее, в нем нет злобы, самого нападения, только настоящий, простой вопрос, без прикрас и мишуры женской хитрости: — Ну, а ты, кем ты работаешь? Райзо не знает, как вся ее многоярусная легенда о том кто она, схлопывается в руины, падает вавилонской башней от одной лишь прямоты такой незатейливой формулировки вопроса, заданного по-западному, без прелюдий и предысторий. Амэя поспешит на помощь: — Ты меня спрашиваешь? Я — секретарь. А она… она, Райзо — модель. Модель высокого класса. Якобу, ранее по старой памяти избегавшая смотреть в глаза Джейбо или Зэре, подобно тому как травоядное привыкло прятать свои глаза от хищника, увеличивая таким образом свои шансы на уверенное спасение, наконец сталкивается взглядами с Амэей. Все просто: удивлению Якобу нет предела, ведь ей всегда казалось, что такую как Амэя ждет совсем иная судьба. — Ты… секретарь? Амэя улыбается, и Райзо выдыхает: все же изначальная цель достигнута, фокус внимания отведен в надежную сторону непонимания. Все-таки Амэя едва не уничтожила все их девять жизней, включая свою собственную. Да что там: весь их город. Она убивала, да так, что всем им казалось, что это их общих рук дело. Одна коллективная ответственность. Амэя улыбается. — Да. Я перебираю бумаги у одного психиатра. Якобу понимающе, с воодушевлением кивнула. Значит, главный очеловеченный ночной кошмар Кейко ходит на терапию. Прямо ли, косвенно, неважно. Мир спасен. Жизнь налаживается. Якобу пытается быть хорошей, точно также как и много лет назад, в клубе Хикари. Когда девочкам было интересно убивать и калечить всерьез, попробовав себя на прочность, а она, Якобу, пыталась растворить все в зыбком тумане собственной шутки. А получалось — в кислоте. Еще хуже. Потому что плохой юмор забывается, в отличие от хороших преступлений. — Амэя, я рада, что у тебя… все хорошо, даже лучше чем… — она запнулась, понимая, что несет ее вовсе не туда, где бы она изначально планировала заземлить тезисы своей будущей беседы. — Лучше чем мы могли когда-либо предполагать. Наверное, все ожидали от Амэи самого плохого финала. Тюрьма или психиатрическая лечебница. Безумие в одиночной камере и массовая стрельба из отцовского ружья в каком-нибудь второсортном медицинском колледже Кейко, который Амэя, к слову, так никогда и не окончила, да и поступила раза с третьего. Амэя продолжает улыбаться, ко всеобщему сожалению. Это страшно. Это неправильно. Ведь настоящий, живой человек испытал бы настоящую, соответственную сказанному эмоцию. — Ты права, всем и правда лучше, что так. Знаешь, мне нравится разбираться в бессмысленных, неинтересных никому бумагах круглые сутки. Сверять таблицы расписаний, звонить безликим, бесконечно одинаковым людям. Мне нравится это, Якобу. Это — не конфликт, не плевок в лицо и не спор на жизнь или смерть. Но лучше бы это было что-угодно, только не такое смиренное, нечеловеческое согласие. Потому что в глазах Амэи — по бесконечной черной дыре в каждой глазнице, и эти бездонные черные пропасти сливающихся с радужкой зрачков сперва разорвут глядящего в них на куски, а после — затянут внутрь. Якобу снова отводит взгляд. *** Это проклятое всеми богами вознесение в роскошном лифте никогда не закончится, и, наверное потому, что Якобу живет в пентхаусе, на самом верхнем, элитном этаже. Тема мужа Якобу, как не парадоксально и как не назло, оказывается самой простой. Муж ее владеет тем самым заведением, где она выступает, и у Райзо, разумеется, за спиной Якобу, это порождает самый настоящий немой крик (удар локтем в тощую Амэину талию): «Но почему? Ответь ты мне, раз знаешь из чего устроен этот гребанный человеческий мозг!» Амэя пожимает плечами. Она уже давно устала искать логику закономерностей хоть каких-либо явлений этого мира. Это кажется бессмысленным. Все вокруг просто зачем-то приходит и также неожиданно, иррационально уходит в никуда. Бог, или как зовут этого немого, безлико жестокого дьявола в небе, выбирает своих счастливчиков просто потому что, а не почему-то еще. Там, во льдах бескомпромиссной космической логики, не существует правды и справедливости. А потому и зла — тоже нет. Именно поэтому этим миром правит без пяти минут тридцатилетняя Тсунегава, а Амэя — никогда не будет. Хотя обе — зло совершенно одинаковое. Не лучше обстоит ситуация и с добром: добрая Райзо будет вечность прыгать по мужским койкам, пока Якобу просто единожды попадает в саму цель, с одного-единственного выстрела. Просто потому что. Вместо всего этого Амэя просто шепчет украдкой на ухо Райзо: «Я не знаю. Может Якобу прекрасно сосет.» Амэя давно пытается перейти на терминологию Райзо, чтобы той было понятнее, хотя сама до сих пор не понимает, как пасть можно настолько низко, чтобы взять у мужчины член в свой нежный, женский рот. Раздвинуть перед ним ноги, распахнуть объятия. Это почти также фатально, как смириться со своей неизбежной смертью. А тем временем квартира Якобу выглядит еще лучше чем лифт или парадная, или великолепный современный зал-лобби на первом этаже. И самое страшное: их действительно встречает пара детей. Здоровых, красивых, упитанных, довольных жизнью. «Ненавижу детей.» Говорит себе Райзо. Амэя же думает об отце. Они не говорили по телефону ни разу последние десять лет. Точнее не так. Порой Амэя звонит на его номер, и слыша голос, сразу понимает, что все хорошо, а последние пару весен трубку и вовсе поднимает женщина. Пожалуй, намного моложе самого господина Норимизу, отца Амэи. У нее приятный и нежный голос женщины, которая умеет прощать и глотает обиду. «Значит, у него все лучше чем когда-либо.» Наверное, теперь и у ее отца появились и новые, поздние, нормальные дети, не такие какой была когда-то Амэя. Дети Якобу, мальчик и девочка, кажется, погодки лет пяти-шести, сходят с ума и настигают друг друга, наворачивая круги вокруг кухонного стола, за которым собрались все три женщины. Якобу не скупится на выпивку и почти не ставит на стол ничего из еды, замечая, насколько вызывающая худоба Амэи и Райзо. — Я пытаюсь похудеть, — говорит бывшая некрасивая подружка, «номер семь» их давно не существующего клуба, а содержимое холодильника, который распахивают суетливые дети, говорит об обратном. Якобу заставляет детей заткнуться, наконец, вручая им по очередной шоколадке, а затем — продолжает рассказ. И почему-то он совсем не отыгрывает партию в ее пользу, потому как-то, что между строк, перечеркивает все эти бесконечные достоинства, о которых она говорит. * У них с мужем есть не только эта квартира, но и загородный дом, что втрое больше этих апартаментов, и там часто уединяется этот самый муж, по работе, разумеется, вот как и сегодня получилось. (На этом месте Райзо снова пытается незаметно коснуться колена Амэи под столом.) Муж этот — личность творческая, и что же будет, если не отпускать его?! Вот и две бывшие супруги не отпустили, поверив какому-то отвратительному газетному заголовку о его гомосексуальных похождениях. — Мой — с мужчинами?! Да никогда! — А его бывшие? — спрашивает Райзо, устало опуская немного пьяную голову на сложенные на столе руки. — Какие они были? Такое впечатление, что Якобу может и не отвечать: у Райзо наметан глаз. Но надо ведь им говорить о чем-то, не так ли? — Одна вот как и я тоже худела. Другая — была постарше. И никто, никто не любил его как я, не позволял развиваться творчески, пытались держать его взаперти! Возможно это действие внезапного щедрого гостеприимства Якобу, или дорогой алкоголь, который ударяет в голову иначе чем дешевый, оставляя совсем иное, благородное послевкусие, после которого и самому хочется стать кем-то лучшим, но Райзо даже злорадствовать дальше не хочется. Она задумывается, гладит бывшую, лучшую подругу своих ненормальных четырнадцати лет по коротко стриженной голове и шепчет: — А все-таки ты молодец, Якобу. Нет, правда. Я рада за тебя. — Спасибо, Райзо. А ведь правда — все хорошо у меня. Он изменил мне всего раз. * Сентиментальность вытаскивает из человека святошу всего на пять минут. Далее тварь божья как и положено снова становится хищным и диким зверем, не считающимся со средствами, и иногда — даже забывающему первостепенность собственных целей. Райзо все же слышит только слова «апартаменты», «дом», «мебель, заказанная из Италии», и что-то о винировых коронках на все тридцать два зуба. Амэя все также похожа и не похожа одновременно на себя четырнадцатилетнюю: молчит как тень, как несуществующий демон, где-то в углу просторной комнаты. Не завидует, не рассматривает ничего чужое и дорогостоящее в деталях, не вертит в руках, безмолвно и вечно погруженная в себя, подобно тому самого жесткому космическому богу, о котором так любит рассуждать, как об источнике непостижимой бестолковой справедливости. Единственное, чего Амэя не понимает, не может объяснить, так это то, как Якобу остается так спокойна, пропуская кого-то вроде нее, Амэи, на территорию своего дома, так близко к собственным детям. Неужели человеческое тщеславие заложено природой куда глубже чем первородный инстинкт самосохранения. А, возможно, любви как и всего прочего не существует. Ни в какой ее форме. И все мы только и занимаемся тем, что радуемся, когда кто-то упал, и замираем в ожидании неизвестного, нечитаемого — когда кто-то поднимается с колен. Кем он будет, поднявшись, затаившись: хищником ли, новой жертвой? Кусочком темной космической пустоты? Новым человеческим богом? Пока Райзо и Якобу пререкаются о подлинности сумки хозяйки дома из последней коллекции бренда «Гуччи», Амэя спрашивает единственно интересующий ее вопрос: — А что случилось с нашими, Такузу Суда, той, которая Дентаку, и Нико — Наритоши Ишикавой? То есть — нет. Не так. С «номером четыре» и «номером один». Амэя поправила себя, назвала их кличками их кошмарной секты, и это заставляет Якобу и Райзо в ту же секунду замолчать, задумавшись о чем-то бесконечном, прошлом, исчезнувшем в небытии. Том что никогда не потеряет значение. Клубе Хикари. * Оказывается, что Нико устроилась на какой-то совершенно неблагодарной мужской работе, вся из себя такая молчаливая и угрюмая. Со шрамом на пол-лица, с обожженными ногами в смятой волнами коже… Что именно она сделала со своей жизнью, не уточняется, и наверное, это слишком мелко и не интересно, чтобы об этом задумывались в такой благополучной семейной обстановке, а вот Дентаку, та которая — мозговой центр клуба Хикари, первая после Зэры, она… — … покончила с собой, — произносит Якобу. — Неужели вы не знали? И это значит, что праздник окончен, и девушкам пора собираться домой. Амэя скажет об этом до того, как их попросят. — У меня завтра работа, а Райзо… ей всегда нужно выглядеть прекрасно. Да и к тому же. Уже поздно, перевалило за полночь, а Якобу хорошо бы уложить детей и дождаться мужа, который за все время их девичьих посиделок так ни разу не позвонил. Конечно, Якобу жаждала бы это скрыть, но почему-то не может остановиться, когда их светский разговор обернулся такой привычной для человеческой жизни мерзостью. — И все-таки, подозревая, что я никогда больше не увижу тебя, — она указывает дрожащим пальцем на Амэю, набирается смелости что бы спросить, — да, я задам этот вопрос: и как же тебе удается так спокойно жить после всего этого, делая такое лицо будто именно и только ты пострадала, и притом сносишь это гордо, словно ты победила?! Так знай, победила не ты, Джейбо, победила жизнь. К сожалению, не добро, но хотя бы… и не зло, абсолютным воплощением которого ты являешься. — Это была лишняя бутылка. — Заметила пошатывающаяся Райзо, предупредительно вставшая между женщинами. Амэя держит голову поднятой высоко. — Я не претендую ни на одну из этих бессмысленных земных побед. Важно только одно, и если оно не будет моим, то важного не существует. Конечно, ни Райзо, ни Якобу не понимают о чем она. * Амэя пытается объяснить: жизнь — в любом ее проявлении — фактически бессмысленна, и чем раньше ты переступишь ту самую черту над чёрной бездной, тем, наверное, будет лучше для всех. Амэя хочет продолжить, пошутить, пародируя прихрамывающий черный юмор Якобу, что Канеда и Дафу, то бишь «номер три» и «номер пять», выбыли из игры ранее, и им, можно сказать, повезло, но Якобу уже достаточно пьяна, чтобы нанести прицельный удар, и так как на нее это не похоже, и все же кажется, что выбора у нее не было. И да, она счастлива, она горда, что не сгорела в этом гребанном пожаре! — Ты ведь знаешь, что Дентаку, та, которую ты все еще продолжаешь называть «номер пять», дружила с Тсунегавой даже после пожара. Их товарищество пережило даже вашу… так называемую, вечную дружбу. Пережили ваши планы уничтожать все в этом мире. Тсунегава и Дентаку вместе, рука об руку, поступили в один университет, вместе жили в столице, слыли известными в узких научных кругах молодых ученых, и, говорят, и они даже спали вместе целых несколько лет, пока Тсунегава не продала их общие идеи как собственные. Незаменимых нет, Амэя, все повторяется. И мне очень жаль, что на этот бесплотный бред Тсунегавы снова купился еще один человек. И в отличии от тебя, Дентаку была хорошей, умной девушкой. Правильной. Леди. Так вот почему умерла Дентаку. Такузу Суда. «Номер четыре». Амэя больше ничего не в силах сказать. То что взрослые называют этим отвратительно общим понятием «жизнь», снова победило ее. Обставило как ребенка. Свернуло кукольную шею. Шах и мат. Как Зэра, что так и не научила играть Амэю в шахматы. «Ты такая бездарная, Джейбо. Если вырвать твой язык, снять кожу с прекрасного лица, в тебе не будет смысла.» Так говорила Зэра, когда они в двенадцать впервые напились слишком хорошего виски, украденного у господина Норимизу. Амэя убеждала себя, что это еще одно испытание, которое ей суждено пройти, еще одна, последняя ступень у врат долгожданного рая, но — нет. Спустя годы ей понятно, что Зэра была серьезней некуда. Удается только держать голову высоко поднятой и сказать в лицо Якобу: «это — ложь» — рассмеявшись. Зная, что сказанное Якобу, все до последнего слога — правда. — Нам правда пора. Ещё немного и Райзо придётся держать волосы, пока та, свернувшись в три погибели, будет рвать прямо на этот прекрасный мраморный пол. Амэя умеет помогать, так чтоб ничего не испачкать, подставив собственные, сведенные лодочкой ладони, ведь именно так когда-то она служила своей Тсунегаве. «Моя родная, скоро обязательно настанет утро. Потерпи. Я рядом, за твоим правым плечом.» *** Когда две тощие, одинокие, как никто на этой земле, девушки покидают квартиру, еще более молчаливые и грустные, чем зашли в гости к Якобу, Амэя и Райзо обе ловят себя на мысли, что, наверное, самым разумным вариантом для них обеих будет разбежаться куда подальше друг от друга. — Я правда уйду из твоей жизни, если захочешь. — Только одолжишь мне немного денег, пожалуйста, ладно? Я не выживу, Амэя. Я не выживу. Однако, жизнь оказывается еще хуже, чем можно было подозревать. Она выбегает зверем вперед, наперерез, готовая напасть, преградив им путь, отзывая первородное право выбора. Бить, а не бежать. Двери лифта распахиваются. Райзо готова убивать. — Боже. Вот мразь. Сколько можно? Почему со мной, почему?! Последний любовник Райзо — тот что из чиновников — оказывается легок на помине. Он заходит к девушкам в лифт, всего на этаж ниже их, и у самых дверей он прощается со своей женщиной, наспех завернутой в легкий шелковый халатик. Это настолько случайное стечение обстоятельств, достойное появления в глупейших западных комедиях, что мужчина сам не верит собственным глазам, но секунду спустя обещает все пояснить Райзо, которую он уже четыре месяца не кормит ни чем иным как пустыми обещаниями вернуться и подарить ей жизнь, о которой она всегда мечтала. Тот самый ухажёр, который клялся, что свозит Райзо на уикэнд в Австралию в свои единственные выходные. Он не успевает придумать свою очередную сказку, раздарить притворные политические улыбки: Амэя попадает лезвием скальпеля в сонную артерию незадачливого любовника Райзо с одного прицельного размаха, так будто убивает каждый день, будто это — ее работа, а после — отходит, глядя, как мужчина, задыхаясь, сползает, скользит размазанным червем к двум парам худых женских ног. От Райзо можно ожидать чего угодно, даже привычной нормальному человеку истерики при виде внезапной человеческой смерти, при виде хлещущей на пол багровой крови, растекающейся в густое озеро на полу, но она говорит лишь, утерев выступившие на глазах слезы: — Спасибо. Так спокойно, как сказала бы сама Амэя минутой позже, и еще скажет, говоря о том, что им стоит нажать на кнопку технического этажа, для того чтобы не попасть на камеры внутреннего слежения. И она касается круглой монеты металла с рисунком гаечного ключа своим острым каблуком, дабы не оставлять отпечатков. *** Спустя пару недель на работе Амэе зачем-то говорят, что в городе стало неспокойно: в центре орудует маньяк. Он убивает скальпелем в горло. Амэя искренне не понимает, почему они обсуждают это с начальством, но то что внушает ей внезапный ужас по-настоящему, так это то, что она-то убила всего лишь одного человека. Но мертвых почему-то оказывается намного больше. Наверное, это было очень опрометчивым спросить: — Кого убивают? Только мужчин? — И женщин тоже, — отвечает господин профессор, и сам приносит ей свежий молотый кофе. Он в точности угадывает, как она любит. С альтернативным молоком, в котором меньше калорий, со стевией, что обманывает мозг, убеждая в том, что ты поглощаешь сладкое, и можешь позволить себе съесть хоть что-то. Наверное, там есть что-то еще в формуле этого прекрасного напитка. Хоть бы и отрава, и Амэя думает, что выпила бы яду с еще большим удовольствием. — Это очень вкусно, — Амэя не успевает удивляться. — Это было моей обязанностью, господин профессор, приносить к вашему столу кофе и обед. Он садится напротив, и она не замечает, как уже который день они обедают вместе, в кофейне на первом этаже здания университета. Они вместе пишут о клубе Хикари, пока Тамия берет больничный и приходит в себя, собираясь с мыслями, как дальше жить, называя вещи не своими именами. Зачем-то Амэя погружает вилку в салат. Ей говорят, что она должна есть, и она ест. Иногда это даже бывает вкусно, и цвет приливает к ее мертвенно бледному лицу. Профессор поднимает интереснейшую тему. Вообще он очень умный человек, он обыгрывает преподавательский состав своей кафедры в компьютерные шахматы на перерывах между университетскими парами, и иногда Амэя искренне не понимает, почему он верит ей на слово об инциденте в Кейко, самой таинственной, неразгаданной истории о детском массовом психозе. Иногда Амэя специально допускает ошибки, так чтобы он догадался, вызвал бы что ли полицию, сложив два и два. — Ты знаешь, — как-то неожиданно он вбрасывает такой интересный тезис, — что Тсунегаве Хироюки без конца приходят на дом совершенно зверские подарки. Он рассказывает, смакует в красках и цветах. Ни у него, ни у Амэи не дрогнул мускул на лицах, а у кого-то за соседним столиком совсем пропал аппетит. Забавно. Сейчас он нарушает закон о конфиденциальности. Вот все на что хватит Амэю, и она просит его остановиться. — Я знаю законы лучше тебя. И это ты подписывала бумаги о неразглашении. — Он парирует, говорит, что с ней, как с работником, он имеет право обсудить все. — Так что ты думаешь… — внезапно он наклоняется к Амэе, и это до чертей неожиданно, настолько, что ее замораживает, приковывает к месту. По телу разливается непонятная дрожь. Он произносит у самого ее уха. — Как думаешь, это Нико, та что «айнс», сводит ее с ума? Она. Девушка. Хикари клуб состоял из девочек тринадцати лет. Конечно же, господин профессор изыскал все недостающие переменные в этом затерявшемся в криминальной истории уравнении. Он продолжает: — Или это сделала ты? Ты угрожаешь Тсунегаве Хироюки? Больше некому в вашем очень поредевшем Хикари клубе. Он знает. Знает обо всем, кто из них отыграл какую роль. Амэя вырыла всем еще живым, выжившим резидентам клуба Хикари могилы, и сейчас подбросила на еще теплые тела первую и свежую горсть земли. — Вы знаете. — Ты никогда не сопротивлялась этому. Ты хотела бы чтобы кто-то знал об этом. Кто-то вроде него. Он занимался инцидентом в Кейко годами, еще до того как собрал их всех как шахматные фигуры на своей доске. Амэя делает единственный очевидный вывод, доступный ее разуму относительно мира взрослых. — Вы хотите написать первую научную работу об инциденте в Кейко и продать ее, заработав хорошие деньги? Раньше хотел — он отвечает честно. — А сейчас не хочу. Важна лишь суть обретенного знания. По правде говоря, на основе целого ряда факторов, отличающего инцидент в Кейко от разнообразных случаев образования молодежных сект пассионарного и революционного толка, господин профессор был уверен, что будущее выживших в Кейко будет другим. Они не превратятся в обыкновенных, нормальных, социально адаптированных людей. Что-то подсказывало ему, что кто-то еще, не только Тсунегава имела бы шанс стать великой… но тем не менее этого произошло. Безнаказанность, полная конфиденциальность фактов всех преступлений, и белый, чистый лист прошлого и будущего должны были сформировать хотя бы у некоторых, более восприимчивых девочек образ будущего, в котором возможно все. —… но как же просто боги превращаются в простых смертных, не так ли? Достаточно декорациям поменяться. Амэя всегда ловила себя на тех же мыслях. Амэя догадывается, что первопричина не только в этом. Она закрывает приоткрывшийся рот ладонями, дабы не перебить начальство не к месту. Ибо еще он рассказывает, что даже ездил в Кейко, спрашивал очевидцев дела. Болтал с обывателями, имел доступ к городскому полицейскому архиву, даже брал интервью у родителей и родственников пострадавших. Пришлось даже в качестве прикрытия написать в коллаборации пару скучнейших медицинских статей с отцом Амэи, с которым она сама не разговаривала уже слишком много лет… Она едва не сказала слово поперек, спросив, как же он там, ее отец. Профессор улыбается, догадываясь о ее мыслях и отвечает, что господин Норимизу счастлив и снова женат. Его жена совсем не похожа на Амэю, к слову. — Я продолжу… Господину профессору казалось, что из этих детей вырастет что-то грандиозное, в той или иной мере. Они, кажется, и правда нуждались в этой идее искусственного зла настолько, что не могли бы позволить себе раствориться в реальной человеческой жизни, тем более, что их собственный город сделал все, чтобы замять всю эту историю, потакая им. Обыкновенно, такая абсолютная безнаказанность порождает чистейшее, абсолютное зло. Должна порождать. И тем не менее, никто из них не способен остановить Тсунегаву, теперь когда это нужно уже не только им, вчерашним жаждущим отмщения детям, но и миру. Сейчас Хироюки Тсунегава, Зэра, по-настоящему опасна, ибо предлагает миру самое страшное из оружий. Кто купит права владения этим ее новым великолепным роботом, способным принимать человеческие решения и имеющего силу бога, — тот и будет править миром. Все просто. * Амэя не знает, зачем извиняется, и перед кем, перед разгадавшим код клуба Хикари господином начальником, или перед самой собой. Почему-то ей хочется поделиться, оставить последнее слово за собой. — Мне хотелось совершенно другого, господин профессор. Что-то вроде вечнозеленого поля, на котором вечно будут существовать всего два человека на планете. И больше никого, — на ее глаза наворачиваются слезы, это — слезы счастья, о котором она задумалась на секунду. Затем она просит, чтобы он вызвал полицию, прямо сейчас. И тогда — думается Амэе — тогда, она, конечно же снова увидит Тсунегаву, к примеру, в женской колонии или в зале суда. О последней идее Амэя, конечно же, не молчит, она сама не знает, что ей внутри подсказывает так поступить, наращивая темп собственной тихой, назревающей истерики. Доселе сидящая к господину профессору в профиль, она, внезапно, разворачивается лицом к нему, и спрашивает, нежно улыбнувшись, задает своему начальству вопрос. — Вы разве не хотите вершить историю, господин? Стать на место этих самых падших богов, уничтожив и без того поверженных идолов вчерашнего дня? Он не отвечает, но отводит взгляд. — Ты не этого хочешь по-настоящему, Амэя. — Он улыбается, поддевая пальцем ее слезу. — И не ври мне больше. — Простите? — она хлопнула ресницами, раскрыв глаза шире, как кукла. Ей это удивительно шло, детское чувство замешательства на взрослом, правильном лице. — Это не ты угрожаешь Тсунегаве. Я знаю, Амэя, знаю все. — Тогда вы наверняка знаете и то, что мы обе с ней обязаны сидеть за решеткой. — Поверь, — отвечает он. — На земле есть места хуже чем тюрьма. Неужели ты хочешь узнать о них? Сегодняшний день, каждый день без Тсунегавы, без клуба Хикари, без электричества этой власти на кончиках пальцев — хуже. Вот что говорит Амэя, добавляя, что она перечитала всего Ницше, что он задал ей на дом. — Падай ниже, Амэя. Амэя изучает глазами тёмный паркет. * Мужская рука кладет деньги за их обед, и под купюрами виднеется билет-приглашение на научную конференцию Тсунегавы. Теперь к Тсунегаве можно будет подойти просто так, на расстоянии вытянутой руки. Не взламывая кода, не нарушив закона. — Зачем вы делаете это со мной? — она благодарна, но не может понять, какой интерес преследует он. — Вы так добры ко мне. Это вряд ли. Ты сама знаешь, что добра не существует. Не в мире людей. Не в мире безразличного к справедливости богу. Господин профессор качает головой, переводит тему, как это любит делать сама Амэя. — Пожалуйста, съешь свой обед. — Доносится до Амэи из реальности, из взрослого, рационального мира людей. — И я заказал тебе немного сладкого, и еще кое-что заберешь домой. Ведь еще немного — и ты умрешь от голода. — … и это прекрасное, нежное лицо навсегда покинет алая кровь. Нам с тобой это совсем не нужно, не так ли, Амэя? И она провожает взглядом его удаляющуюся фигуру с угловато-острой солдатской выправкой. У Амэи ужасное, слишком знакомое чувство надвигающегося, неизбежного кошмара, и оно болит и режет, и жрет изнутри червями и змеями. Без ножа, от горла и до низа живота. И до того как она опомнится, пытаясь пояснить себе, почему ей так до чертей, до приятного странно, она произнесет вслух то, что не планировала. — Неужели Нико и правда осталась последним богом среди нас всех?