Бесцветная

— И все же, — задумывается Тсунегава. — И кто бы это мог быть? Не сон ли это? Она заходит в собственный винный погреб, и ключи есть лишь у нее. Канон она позволяет посещать только те комнаты, которые можно. Звучит так словно они в тюрьме, и Тсунегава — госпожа комендант. Тсунегава не оправдывается, это звучит косвенным приказом. «Это, знаешь ли, моя лаборатория. Ты бесконечно далек от таких земных вещей.» Канон и не стремиться снова лезть во все это (словно в их прошлое, уже добротно припыленное пеплом) руками, погружать их по локоть в неизвестную субстанцию: то ли машинное масло, то ли почерневшую, застоявшуюся кровь. Тсунегава храбрится, выпивает отведенные ей новым рецептом ее психиатра еще более мощные транквилизаторы, и спускается вниз. Шаг за шагом. Ступень за ступенью. Она хранит каждый из кровавых подарков. Ее мозг работает лихорадочно: словно прицел, ее держат на мушке все мировые камеры, она стоит в самом центре конфликта интересов большинства мировых военных кампаний. Весь мир, затаив дыхание, ждет одного ее решения. Это не власть императора, это — больше. Для императора нужно наполненное разнокалиберным скотом государство. Для императора нужны поводья, кнут и гильотина. Палачи и фанатики. Трон и подставка для августейших ног. Но теперь все по-другому. Теперь Тсунегава — бог. Она улыбается самой себе и разглядывает заспиртованные, оставленные ее сталкером уродства. Части взрослых человеческих и животных тел, сплетенные в изысканных композициях со скрытым подтекстом, понятным лишь самой Тсунегаве. Это могло быть остроумным еще несколько лет назад. Она говорит, усмехаясь. — А ты вот — нет. Ты не бог. Кто бы ты ни был. Ты — смешон, и методы твои устарели. Я пережила их в свои четырнадцать. Мне не нужны единичные, поднесенные к алтарю дьявола жертвы, чтобы править. Ты, бьюсь об заклад, даже не император. Ты — никто. И тем не менее, она краем шелкового платка «Шанель» утирает холодный пот со лба, когда ее взгляд останавливается на дрейфующих в одной из высоких колб с формалином сплетенных сетью сосудов, неделимо сшитых вместе двух маленьких женских сердец. Тсунегава вспоминает, почему-то впервые всерьез задумываются о той, которая первая во всем мире сказала Тсунегаве о том, что она — все, а мир вокруг нее — ничто. Норимизу Амэя. Отточенный лучшим столичным университетом и годами успешных научных поисков рациональный цинизм подсказывает Тсунегаве, нашептывает ей на ухо очень здравые, неизбежно логичные мысли: — Она слишком яркая, чтобы дожить и до четырнадцати. И уж подавно ей не справиться с надвигающимся тридцатилетием. — Тсунегава не замечает как губы ее произносят это сами, утешая, подсказывая. — Так или иначе, ее годы проведенные в психиатрической клинике низвели ее до червя, если до сих пор она не успела эволюционировать в громкий новостной заголовок. "Нам нечего с тобой бояться." Напоминает Тсунегаве окутавшая ее тьма подвала. Воспоминания снова подсказывают. У нее, у Амэи, слишком строгий, слишком нелюбящий отец. Нелюбовь всесильна абсолютно всегда. Это уж Тсунегава знает наверняка. Не существует силы ужаснее нелюбви. Спустя час после новой принятой дозы лучших лекарств, Тсунегава снова уверена в себе настолько, что ей кажется убить человека или остановить стометровую волну она способна одним лишь своим словом. И она решается покинуть собственный дом, решается купить кофе в самой фешенебельной городской кофейне. Хотя, конечно, безусловно, совсем не разумным окажется решение войти внутрь. Она рассекает улицы без водителя и темных очков, на своей черно-лаковой итальянской скоростной иномарке и забирает заказ в окне выдачи, не забывая о том, что стоит захватить что-то вкусное и для Канон. Она по обыкновению своему забудет, что ничего из заказанного ею он не любит, но если она берет — пусть только попробует отказаться. Если бы Тсунегава знала, что спустя минуту, ее официантка, вся разрумяненная от внезапного столкновения со столь медийной персоной вернется в зал, брать заказ у двух очень знакомых Тсунегаве девушек. Они же, не то что Тсунегава с ее едва вместившимся в два пакета на вынос внушительными заказами, уныло месят ложками слишком дорогой даже для центра города остывший латте, неспешно колыхая осевшую пену, будто надеятся поднять бурю в этом стакане из богемского хрусталя. * Амэя кивает слишком опечаленной, измученной Райзо, мол, не беспокойся, сегодня плачу я. Амэя показывает официантке пальцем на несколько позиций из меню, в котором нет цен. — Как ты можешь быть такой спокойной? — не унимается Райзо. Амэя думает, что от официантки пахнет какими-то слишком приятными духами с кашемировым, темным флером. Но не от всего тела, одежды, нет. От рук. Словно эти простые, незамысловатые, рабоче-пролетарские пальцы по касательной прошли вскользь чего-то по-настоящему, удивительно прекрасного. Чего-то вроде ее Тсунегавы. — Тебе что, — Райзо не успокаивает даже изящество тарталеток усеянных черным бисером белужьей икры. — Тебе совсем не страшно? — Почему же? — Амэя наконец-то ест, так, словно в последний раз, чувственно закатывая от удовольствия глаза. — Мне — очень страшно. Поэтому — они здесь. — Ты хоть знаешь что такое тюрьма? Амэя вспоминает слова профессора о том, что наверное, нет, уж точно, это не самое страшное место. Он так и не ответил, что есть настоящий, наземный ад. Тот что наступает до смерти, после которой не существует ничего. Ни рая, ни того самого пекла, в которое все так упорно боятся попасть. Ад, инферно, вечный, незримый пожар — здесь, в толпе снующих в столице людей. Но где именно? Если бы Амэя могла узнать. Потому, не зная ответа, Амэя не отвечает прямо. Она берет за руку Райзо. — Послушай, если однажды я не вернусь с работы, не теряй времени, бросай все и поезжай к моему отцу первым же поездом. Зайдешь в мою комнату, найдешь трещину в стене около изголовья моей кровати, и там я спрятала краденные у папы и не только пару сотен тысяч йен… — Это, — догадывается изумленная Райзо, и глаза ее увлажняются, — то что должна была получить Зэра, чтобы закончить робота Личи. Черт, Амэя, но почему… Норимизу останавливает ее жестом, сжимая ее пальцы. — Не перебивай. Представишься моей лучшей подругой по работе, скажешь, что я попросила забрать что-то из своих старых медицинских учебников, скажешь, что я снова — студентка. — Она тихо улыбается. — Добавишь, что мне было страшно возвращаться домой, прерывая экзамены. Мой папа оценит. Райзо больше не может сдерживать слез, и ей действительно плевать, что подумают о ней здешние богатые мужчины, когда увидят, что глаза ее не такие большие, когда потечет ее тушь и опадут накладные веера ресниц. — Я слабый человек, слабый. — Говорит она. — А я — плохой. — Успокаивает ее Амэя. — Я — злой человек. *** Когда приходит полиция — это оказывается чем-то по-настоящему страшным. Амэя не ожидает от себя, что она испугается так сильно, что все ее естество охватит настоящий человеческий холод. Возможно, она пытается не назвать внезапно заледевшие ладони — испугом. Она чувствует, что пульс ее не изменился от слова совсем. Сердце бьется в такт мыслям. Она пройдет детектор лжи успешно, если того потребует обстоятельства. Во взрослом мире приходится думать обо всем. А когда она убила незадачливого любовника Райзо — просто так, одним импульсом — она не думала. Она чувствовала. Как всегда делала, будучи в клубе Хикари. А затем она просто отключила себя на четырнадцать лет. Чтобы убить снова. Чтобы ее поймали сразу. Амэя знает, что Токио — это не Кейко. А жизнь, к сожалению, не клуб Хикари. Она — стареет, наверное, и не нужен провидец, чтобы сказать насколько это может быть фатально. Полицейские — как двое из ларца, что идентично одинаковы суровым, решительно настроенным выражением лиц — собираются подойти к ней, но двери кабинета ее начальства распахиваются, и господин профессор предлагает присоединится к разговору. Она впервые замечает, что у ее босса острый, жестокий профиль, и ему идут его прямоугольные очки без оправы. Они делают его и без того неживой взгляд непроницаемым, пустым, как бездна, о которой так часто упоминал Ницше. «Тсунегава никогда не окажется на лаве подсудимых.» Амэя думает, что ей больше никогда не удастся увидеть Тсунегаву, если Амэю обвинят и посадят. Она, Амэя, настолько бесцветна, незначительна, что о ней даже не будет газетного заголовка, который Тсунегава прочитала бы. Бесцельное убийство даже не своего, чужого любовника — что может быть бессмысленнее. Входной билет на конференцию, которую Амэя так и не успеет посетить, — она пришьет к коже на своей груди нитками. А пока заветный сложенный вчетверо глянцевый листок с именем Тсунегавы, подаренный ей профессором — она носит под сердцем, в корсете, стягивающем до детских объемов и без того тощую подростковую талию. Едва она начинает дышать быстрее, думая об этом, шеф, занявший место рядом с нею в приемной, как-то сумел вести разговор так, что ей почти не доводилось открывать свой бледный рот. Да, черт побери, неужели? До чего же все случайно и складно. — Я очень рад видеть вас, дядя, — произносит один из полицейский, явно сбитый с толку такой чередой совпадений. — Вот только мой сегодняшний разговор с Норимизу-сан вряд ли затронет вас лично. — Почему же, дорогой племянник? — господин профессор улыбается светски, непринужденно, сканируя пространство своим неживым, темным взглядом. — Будь учтивым и расскажи, как поживает твой отец. Оказалось, в Токио мир еще теснее чем в Кейко. Господин профессор — брат начальника столичной полиции, отца одного из навестивших их сегодня следователей. «Какое же количество царей на квадратный метр происходящего!» Сказала бы Амэя, не потеряй она дар речи от внезапно нахлынувшего ужаса неизвестности. Господин профессор посмотрел в ее сторону выразительным взглядом, который она прочитала сразу. Слова были бы лишние. «Я скажу тебе, когда можешь начинать нервничать, Амэя. Но сейчас — ни одной беглой эмоции в твоих чертах. Будь льдом, и даже немного оскорбленной их допросом. Не открывай рта. Все остальное доверь мне.» * Из делового разговор как-то слишком быстро перекочевал в домашний, бытовой. Наверное, братья находились в постоянной долговой поруке друг перед другом за какие-то неоднозначные, темные услуги, а младшее поколение влиятельного семейства по умолчанию не влезало на территорию взрослых и запутанных дел. А господин профессор не посещал семейные посиделки уже целое полугодие — и это надо исправить, ведь один из сидящих напротив них полицейских, племянник господина профессора, вскоре планирует свое поступление в их университет, на криминалиста. — Идешь на повышение, мой милый мальчик, — улыбка господина профессора скупа, но слишком напоминает оскал. — Поступишь, разумеется, поступишь. Сейчас все самые толковые студенты заканчивают изнурительно длинные программы за год. Всего-то, а ты — не знал? Потребуется что силы поработать над твоими знаниями. Но разве это когда-либо было проблемой? Племянник профессора, из сурового молодого полицейского сразу обернувшегося всего лишь кем-то из подрастающего поколения их многочисленной родни, замялся. — Я надеюсь вы будете навещать нас чаще, дядя. — Это будет огромной честью для меня. Ваш дом — лучшее место на этой планете, разумеется, исключая мой собственный загородный дом, в котором и я, несомненно, вас жду также отчаянно. Придете? Почему-то юноша пытается перевести тему, и его напарник словно что-то знает об этом самом поместье, выдает себя, выразительно краснея лицом. Он поднимается, чтобы открыть окна. В кабинете господина профессора слишком душно. Когда, наконец, они снова вспоминают об Амэе, это происходит между прочим, как бы нехотя. Полночь? Три дня назад? Пятница? Допрос снова готов начаться. — Она была со мной, осталась допоздна. У Амэи застревает дыхание в горле. Полицейские понимающе переглядываются, разумея обыкновенный человеческий контекст, которому ничто не чуждо. Все мы люди, и совершенно ясно, что могла делать двадцативосьмилетняя практикантка и по совместительству секретарша в гостях у своего прямого начальства. — У меня дома, за городом. — Уточнил профессор, словно смеясь над встрепенувшейся молодежью. — Может хотите изучить записи с камер наблюдения? Мой дом усеян таковыми. На этот раз не выдерживает уже сам племянник, отводя честный и прямой взгляд человека неискушенного, честного, молодого. — Ну что, вы, дядя. Это… это совершенно лишняя мера. *** Еще недавно ее ничего не страшило, наверное. Убивать казалось также просто, как и бесцельно жить. Как и ждать, продумывать новый план встречи с Тсунегавой. А теперь, по словам господина профессора, Тсунегаве, которой почти тридцать, и которая почти захватила этот мир, угрожает что-то бесконечно, непознанно страшное. Кто-то с регулярностью расписания шлет ей подарки из плоти и крови, один страшнее другого, делает это так как могла только прошлая, та Амэя, которую еще звали Джейбо. Но это была не Амэя. Она даже не может позволить себя, имея свою копию ключей, анонимно навестить дом Тсунегавы. Ведь как же это страшно, если Амэя застанет ее, занимающуюся любовью с Канон. Когда полицейские уходят, она сама не знает, почему закрывает лицо ладонями, проваливаясь в совершенно женские слезы. Теплая рука ложится на ее макушку, притягивая ее к еще более теплой, сильной груди. Ей говорят, что ее ожидала бы смертная казнь. Голосом, излучающим испытывающее-равнодушное спокойствие. Мягко убирая прядь от ее уха. — Это так страшно, господин профессор, — говорит Амэя, хотя не думает так. Или думает? С каждым днем она все больше теряет связь с реальностью. И чтобы вновь обрести ее, остается только найти Нико, ведь кто еще жаждал бы так навредить Тсунегаве, как не та, что так никогда и не стала «айнс». Даже Дентаку побывала в постели Тсунегавы, даже с Тамией Тсунегава возвращалась домой со школы целых четыре лета подряд. А Нико — не получила ничего. И Амэя точно, наверняка, знает, что из всех них, наверняка только у одной Нико все еще остается хоть какая-то причина дышать. Легкие и грудь мелко подрагивают. Но почему, почему, Амэя никак не сможет остановиться? Амэя не может перестать плакать. Наверное, это все что жило внутри нее, распирая давлением сверх массы черной дыры, разрывая и пожирая. От рук мужчины становится тепло, как от пухового одеяла. Как с январьского мороза — в прогретую внутренним отоплением квартиру. — Спасибо. — Амэя совсем как благодарная за справедливое убийство Райзо, немногословна. Она ничего не хочет, не может, не в силах объяснять, но ему почему-то это подходит. Он больше не задаст ей вопросов. — Тебе не за что меня благодарить. — Он добавляет. — Однако теперь тебе придется посетить со мной день рождение моего младшего племянника, что пройдет в доме моего старшего брата, собственно начальника полиции. Отыграй свое алиби до конца, иначе тебе не поверят. Амэя поднимает голову, и они сталкиваются взглядами. Она все еще, по-прежнему в его объятиях, и они более чем крепкие. Наверное, это слишком близко, чтобы трезво мыслить, или слишком неприлично, чтобы сказать что-то громко вслух. Или даже просто — произнести шепотом. Поэтому как только Амэя приоткрывает мелко дрожащие бесцветные губы, чужие, его, губы, такие же бескровные как у Амэи, невесомо касаются ее лба, словно благословляя. — Ваше слово — закон для меня, господин профессор. *** Наритоши Ишикава. Нико. Айнс. Ее невозможно найти в соцсетях. Обязанная Амэе годным, почти законченным черновиком диссертации Тамия тоже не располагает никакой информацией о той, что когда-то пожертвовала их первому роботу глаз, а первому пожару Кейко — красоту молодого тела. «Говорят, парадоксально, что Нико направилась в столицу около десятка лет назад, и с тех пор никогда не возвращалась к матери в Кейко. Она покинула свою мать, что с тех пор эта несчастная женщина вела еще куда более жалкое, скромное существование. Попрошу мою оставшуюся в Кейко родню прийти ей на выручку, если они уже, повинуясь городским слухам, не сделали этого… Никогда бы не подумала, что Нико — такая сука.» А ведь они когда-то дружили. Нико. Тамия. Голос Тамии звучит осуждающе, злорадно. И Амэе это нравится: она едва ли не хлопает старую подругу по плечу. Ну, вот, вот она твоя суть, нашелся бы повод. И сейчас этот повод — годы твоего абсолютного бездействия, равнодушия. И тем не менее, как бы ты, Тамия, не прятала свои честные глаза порядочного, годного человека, только тебе искать Нико. Только тебе. Как-то Амэе удается выделить ей чек из чековой книжки профессора. — Это твои коммандировочные, по случаю работы над главной выборкой диссертации. Поедешь в Кейко, — распоряжается Амэя, снова вспомнив, что могла бы оставаться Джейбо. Только сейчас, всего на секунду. — Ведь даже если бы наша Нико стала бы серийным убийцей, я не поверю что она ни разу не переводила деньги собственной матери. Она скорее разрушит Кейко вместо меня. Тамии предстоит узнать компанию, имя корпорации или доверенного лица, от которого свершается перевод. Тамия — уже не первый раз у них дома, миролюбиво попивая с ними чай. Присутствие Райзо дарит иллюзорное чувство безопасности, тишины. И после того, что сделала для нее Амэя, она, Райзо, правда совсем притихла, будто в ожидании неминуемого, страшного суда. А Тамии Амэя и правда помогает, диссертация ведь каким-то образом пишется, а нетерпеливая семья в Кейко воодушевленно спрашивает, когда поздравлять дорогую Тамию с долгожданной докторской степенью. Тамия не имеет право их расстраивать. * Райзо не верит, когда слышит, что полиция так просто ослабила хватку и перешла на других подозреваемых. В этом мире ничего не бывает бесплатно. — Ты строишь планы на века вперед, но понимания не сложишь, что творится перед самым твоим носом, — говорит Райзо. — Я не могу жаловаться — ты и правда сделала для меня то, что никто бы не сделал, ни родной отец, ни кто-либо из лучших моих мужчин, — помимо прочего Райзо отныне располагает набитым кошельком поверженного любовника, и она уже не знает, что ее больше радует, справедливая месть или возможность наконец-то какое-то время пожить достойно, — но неужели ты не понимаешь, что ты, Амэя, в ловушке? — Я? — улыбается Амэя, действительно не понимая. — Почему? Господину профессору просто нужна компания на отвратительном семейном вечере, а он имеет свойство привыкать к людям как к вещам. Именно так он привык ко мне. — Послушай меня, — заземляет ее Райзо, — я ничего не знаю так хорошо, как мужчин. Беги. Это ужасный, пугающий человек, возможно, безумец или просто мудак с комплексом бога. Он не отпустит тебя никогда. Беги в Кейко вместе со мной, прямо сейчас. Именно так, как ты просила бежать меня. Амэя усмехается. — Но раньше ты говорила… — Плевать на то, что я говорила раньше. Я никогда никому не была так признательна, как тебе. Тебе и сейчас. — Райзо почти что молит. — Зачем ты так с собой? Амэя не сбежит никогда. Она не сделает этого, даже если весь мир опустится перед ней на колени. * Когда в один дождливый день он сам подъезжает к их дому, чтобы подобрать ее, Амэю, Райзо хватает ее за плечи: — Ты только не бойся. Может случится всякое, и тогда ты звони мне. В конце концов, трупом больше — трупом меньше. Какая уж разница. Райзо знает, что не способна на подобное, но она знает, что Амэя будет не готова ко всему что произойдет. А все произойдет: ибо до семейного вечера он сам вызвался приобрести ей одежду, которую хочет видеть на ней. Амэя не верит, что все это возможно. Ей идут высокие каблуки. Она великолепно смотрится в лаконичном платье-футляре, целомудренно прикрывающем колено. Он проходится расческой по ее безукоризненно прямым с ровным срезом волосами. Она просто выполняет приказ, и за те годы, пока она была бесцветной, она так привыкла к этому. Дом его родственников — зажиточный, и несомненно, эта семья, его брат куда более амбициозен и удачлив, чем сам господин профессор. Его братья не последние, если не первые в управлении люди: один — начальник полиции, другой — кажется, замешан где-то в службе национальной безопасности. По богатому дому бегают счастливые, любимые взрослыми дети: Амэя слышит их смех и как-то задумчиво-бесцветно улыбается в ответ. Господин профессор провожает взглядом белую, нежную ладонь Амэи, что легко поправляет взъерошенные волосы кого-то из заигравшихся малышей. Когда ее за столом вспоминают и о ней спрашивают, Амэе уже есть что рассказать: она восстановилась на медицинском факультете, работает над парочкой диссертаций в качестве корректора, она — незаменимая правая рука своего господина. Отец? Они спрашивают об отце, и она едва ли не впервые в жизни рассказывает о нем с оттенком тщеславной гордости: господин Норимизу, ее папа, тоже доктор медицины, держит в индустриальном городке Кейко лучшую клинику. Все так складно, роль Амэи отыграна до конца. Почти ли, полностью? Господин профессор, сидящий за столом настолько близко к ней, что их локти соприкасаются, просит внимания у присутствующих. Он объявляет об их с Амэей помолвке голосом, полным льда. Спокойствием непоколебимого зимнего океана. И тогда Амэя обнаруживает у себя ужасное качество: она слишком хорошо воспитана, чтобы сбежать отсюда прочь. *** Рядом слишком много радости, счастья, человеческих, не демонических, спокойных и земных страстей. И ничто из этого не находится в руках господина профессора. Старшему брату из уважаемой Токийской семьи — принадлежит все, среднему (как в каждой первой восточной сказке) то, что не досталось старшему, гордые, надежные сорок процентов из ста. Господин профессор понимает, что никто не возлагал на него надежд ни тогда, ни сейчас. Просто полезно очередной влиятельной городской семье иметь своего человека на академической должности в мире психиатрии. Это — фактически добровольный шпион в бесконечно важной для политики, научной среде, в среде буйных и извращенных человеческих голов. Свой среди чужих, везде и нигде. Все замирает, когда он говорит о помолвке. Даже жены братьев, которые всегда считали его слишком странным, педантичным, молчаливым. Поговаривали, что и живет он так далеко за городом лишь затем, чтобы построить что-то вроде подземного бункера в своем винном погребе. («Наверное, прячет там своих несуществующих женщин.» Он едва ли не слышал эти смешливые полувздохи, едва он успевал повернуться к женам братьев спиной. До побывавшей в этом великолепном доме Амэе тоже отзвучали шумные удары осколков от этой ироничной, громовой в ужасной категоричности своего содержания, волны пересудов.) «Поговаривают, из этого его дома никто не возвращался живым.» «Да что ты? Разве он вообще способен завести туда женщин, кроме как вусмерть отравленных снотворным?» Племянники помладше сторонились его стерильно белых докторских перчаток и ледяного непроницаемо-брезгливого взгляда. Те, что постарше — считали его чем-то вроде необходимого, полезного знакомства, от которого не отвертишься. Необходимое, неизбежное меньшее зло. Амэя неожиданно берет его за руку, успевшую заледенеть за эти несколько бесконечно сложных для мужчины секунд, и оглашает, подтверждая: — Это так. Спустя три месяца мы поженимся. Когда он везет ее на обещанную конференцию к Тсунегаве сразу после этого невыносимо длинного вечера, она заговорит первой: — Я бесконечно вам обязана, господин профессор. Он не оправдывается, не опровергает себя и не пытается объясниться. — Да это так. — Целует ее руку, и она вздрагивает, расслабляя каждую из мышц. У Амэи выросли новые, по-детски тонкие, розовые ногти, на месте сорванных с мясом неживых, накладных. И он хочет остановиться губами на каждом ее пальце, что пострадал из-за его внезапной вспышки всевластия тогда, когда она впервые предстала перед ним в кабинете, среди очереди из совершенно пустых, неинтересных девушек, его несостоявшихся секретарш. — Ты обязана мне, и это очень взаимно. — Он вовсе не смеется над ней, когда говорит, но слова покидают его с трудом, словно он сдерживает сильный, болезненный кашель. Словно он боится произнести вовсе не то, что хотел изначально. Нет ничего хуже чем поступать вопреки своим планам. Они оба знают это. — А теперь иди, спасай свою женщину, свою Тсунегаву, и спасайся сама, если, конечно, захочешь спастись. И Амэя снова, слушается его, молчаливо кивнув.