Целься в меня

Киса сидит в кресле и клюет носом. Он не спит уже которую ночь, зато днем его вечно рубит. Чтобы прогнать сонливость, он увеличивает громкость. Тяжелые басы рвутся из наушников и долетают до Мела. Заворочавшись, он через некоторое время открыл глаза и увидел привычную картину — развалившийся на кресле рядом с его кроватью Киса. У Мела складывается впечатление, что Ваня всегда здесь, и днем, и ночью, потому что у самого Мела дни и ночи смешались в одно смазанное, серое пятно. Он теперь почти все время спит, а когда не спит, то мысли его плавают и не дают сосредоточится. — Ты опять здесь? — Мел пытается привстать на кровати. — Решил у меня прописаться? Сняв наушники, Киса возвращается в реальность, наполненную оглушающий чувством потери и стыда. Реальность, в которой он не только потерял Хэнка, но и чуть было не потерял еще одного лучшего друга. — Ты как? Уже получше? — Ваня пытается улыбнуться, но улыбка у него получатся вымученной, потому что видеть еле живого Мела на больничной койке не очень-то весело. Кроме того, он все еще на жестких отходняках — после злосчастной вечеринки он решил больше не употреблять и до сих пор держит слово. Но, хотя прошло уже несколько недель, Киса явно не пришел в норму. Постоянная головная боль, головокружение, бессонница и непроходящее желание вмазаться чем-то, да посильней, были его верными спутниками. Он и в лучшие свои времена частенько сбегал от реальности в наркотические сны, а теперь, когда реальность стала совершенно невыносима, ему хотелось этого постоянно. Ваня и сам не знал каким чудом ему удается держаться, но знал, что обязан соответствовать данному себе слову. Это не обещание, выбитое Хенкиным-старшим, а осознанное решение. Потому что Киса никогда не простит себе, что в тот момент, когда Мел попал в беду, он был слишком объебан, чтобы просто встать. Валялся на лавочке как пьяное животное, пока на Мела наставлял оружие этот подонок Рауль. Впрочем, Ваня сразу же напомнил себе об основном виновнике — Хэнке. Если бы Киса в тот вечер не разругался с ним так сильно, то не стал бы искать утешения в наркотиках и чужих, нелюбимых губах. Ваня думал, что ему станет легче, когда он разобьет Хэнку нос и назовет предателем, или когда он вмажется всем, чем возможно, и засунет язык в чужой рот, но все это был лишь один сплошной самообман. — Кис, я, конечно, не против, но скажи честно — тебя из дома выгнали? — снова подал слабый голос Мел. — Почему ты все время со мной? Ваня оглядел друга, такого беспомощного, осунувшегося и худого в этих уродских больничных шмотках, и снова ощутил, как его сознание затопило чувство вины. — Я должен видеть, что с тобой все в порядке, — буркнул он. Мел в ответ закатил глаза. — Так и скажи, что тебя домой не пускают, — он тоже попытался улыбнуться. — Я в порядке, Кис, я в полном порядке. Тебе не обязательно каждый день сюда приходить. Мел не терял присутствия духа даже в той ужасной ситуации, куда его загнала судьба. Он уже ни раз говорил другу, что его вины тут нет, что он бы ничем не смог помочь, что рядом была куча людей, но все равно вышло то, что вышло, но Ване эти разговоры несли мало утешения. — А вот ты не в порядке, — добавил Мел, приглядевший внимательнее. — Выглядишь ужасно. Ты вообще спишь? Киса предпочел отмолчаться. Ему не хотелось грузить друга еще и своими проблемами. Да, из дома его не выгнали, но возвращаться домой Ване не хотелось. Его недавно обретенный отец теперь играл в семью с его матерью, и у Вани не было никакого желания становиться частью их глупой пьесы. Он вроде был рад, что мать пришла в себя, что она радуется их воссоединению, но у Вани все равно осталось паршивое послевкусие от этой истории. Он никогда не назовет снаркоманившегося доктора своим отцом. И он сделает все, чтобы не повторить путь своего папаши. Это еще одна причина для того, чтобы Киса завязал. Но ему и первой причины с головой достаточно, чтобы держаться. — Ты хоть бы сходил в школу, — продолжил Мел задумчиво. Он говорит медленно, потому что ему все еще было трудно складывать буквы в слова, они разбегались в голове как живые тараканы. Киса дернул плечами, как будто ему стало не по себе от одного только предложения. Ну уж нет, не пойдет он ни в какую школу, где шанс встретиться с Хэнком лицом к лицу возрастает в разы. — Скоро же экзамены… Как ты будешь поступать? — Блять, Мел, ты не моя мамаша, — не выдержал Киса. — Завязывай мне мозги ебать. Они у меня и так все проебаны. Ему сразу стало не по себе от того, что он сорвался. Внезапные вспышки гнева никуда не делись, просто ему стало чуточку легче их контролировать. Кроме того, у него вроде как проснулась совесть — Киса понимает, что так как раньше, вести себя нельзя. Особенно с другом, который чудом выжил. Мел заворочался на кровати, попытался привстать, но сил у него хватило только на то, чтобы сесть более-менее прямо. Он потянулся к тумбочке, достал из нее что-то — вроде похоже на книгу. — Тебе помочь? — предложил Киса, заметив как его лицо исказилось от боли при попытках движения. Мел остановил его немым жестом. — Ко мне вчера заходил Хэнк, — начал он. — Хорошо, что мы не столкнулись, — тут же зло отозвался Ваня. — Пусть он в следующий раз предупреждает, когда надумает прийти. Не хочу его ментовскую рожу здесь видеть. — Он вообще-то ко мне приходил, а не к тебе, — напомнил Мел со слабой полуулыбкой. — И пусть приходит, я только рад… Вы с ним с тех пор так и не общались? — Нам лучше не видеться, — с вызовом ответил Киса. — Иначе я боюсь не выдержать и все-таки его грохнуть. — У тебя было два великолепных шанса, — усмехнулся Мел. — Но ты их упустил. Так ли ты его хотел убить на самом деле? Ваня скривился. Яркой вспышкой в голове промелькнул фрагмент памяти — Хэнк направляет дуло пистолета на себя и смотрит исподлобья, ждет, когда он осуществит задуманное. И Ваню тогда этот взгляд так поразил, что он сразу же убрал оружие, и выстрелил — в сторону, чтобы Хэнку не досталась пуля в лоб. Тогда Ваню ошеломила неприятная догадка — возможно, Хэнк хотел бы этого, и не похоже, что он блефовал. Этот затравленный тоскливый взгляд выражал только одно желание — больше не существовать. Исчезнуть. Бездонное море боли в потускневших серых глазах. — Хочешь услышать мое мнение? — прервал молчание Мел. — Нет. — А я все равно скажу. Вам, ребята, надо просто сесть и нормально поговорить. — Уже разговаривали. Больше никаких разговоров. Все. Разговоры закончились, — Киса покачал головой. У Хэнкв был тысяча и один шанс рассказать ему все, до того, как к ним явился его батя. Он мог посоветоваться с ним, рассказать о том, что его сестра нашла куртку, поделиться своими опасениями — но не выкладывать всю их подноготную отцу. Потому что это означало лишь одно — Хэнк мог делить с ним постель, но был не в состоянии поделиться самым сокровенным. — А я думаю иначе, — прервал его измышления Мел. — Слушай… При всем уважении… Ты нихуя не знаешь! — огрызнулся Ваня. — Так что завязывай пиздеть о том, в чем не разбираешься и на сотую долю грамма. Но Мел в ответ так посмотрел на него — понимающе, сочувственно и самую капельку насмешливо, что у Кисы тут же возник вопрос — а действительно ли Мел не знает? — Что он там тебе наговорил, — бросил Киса, с вызовом глядя на друга, — когда приходил сюда? Что наплел про нас? Ему стало неуютно при мысли о том, что Мел все про них с Хэнком знает, но это только в первые несколько секунд. Потом он почувствовал что-то вроде облегчения — на самом деле было бы неплохо с кем-то это обсудить, потому что от невозможности высказать у Вани давно поехала крыша. Он не привык скрывать свои эмоции и прятать чувства. Он такой, какой он есть, и он весь нараспашку. Держать свою любовь в тайне было мучительно, особенно учитывая что их с Борисом разборки происходили прямо у всех на виду. Подумав еще немного, Ваня пришел к выводу, что ему было бы все равно, если про них кто-нибудь узнает — это Хэнк вечно мучается какими-то внутренними запретами. Киса же просто был самим собой, и он не собирался этого стыдиться. — Неважно, — тут же добавил он, вспомнил, что беспокоиться в любом случае не о чем, так как никакого «их» больше нет. — Все равно. Что бы он не сказал, это уже неважно. Похуй. Мел выслушал это все молча, со своей загадочной полуулыбкой. — Ладно. Я просто отдам тебе то, что Хэнк просил передать, и закроем тему. Он открыл книгу, которую все это время держал в руках, достал спрятанный среди пожелтевших страниц конверт и протянул его Ване. Насупившись, он смотрел на конверт, но руки не протянул, даже не достал их из карманов. — Нахуя это мне? — процедил Ваня, прикидывая про себе, что там может быть. Записка? Письмо? Может быть, целая поэма, где Хэнк в красках расписывает как и почему он поступил именно так, как поступил. С ними, а главное с ним — с Ваней. Но Киса не хотел продираться сквозь хитросплетения Борисовых мотиваций. Ему хотелось забыть — и его, и все, что между ними было. Ваня пообещал себе — бросить употреблять и забыть Борю. Именно в этой последовательности. Как видите, употреблять он уже бросил. — Еще злишься на него? — тихо спросил Мел, глядя на то, как Ваня хмурится. — Еще бы. — А я нет. Считаю, что и ты не должен. — Мел, он, блять, нас подставил, — продолжил Киса свою заезженную пластинку. — Из-за него теперь все рухнуло. Черная весна, клуб, мы… Понимаешь? — Он, блять, нас спас, — перебил его Мел неожиданно жестко. — Это ты не понимаешь, что мы все сейчас были бы в тюрьме, если бы не Боря. — Он себя спасал в первую очередь. — И меня, — отрезал Мел. — Тебе, может, и не дали бы много за соучастие. Но я лично нажимал на курок. Я по полной в ответе. А тебе рассуждать легко… — В моей жизни вообще нет нихуя легкого! — оборвал его Киса. — Тогда возьми этот ебучий конверт и не выебывайся, — Мел нашел в себе силы, чтобы наклониться и впихнуть ему бумагу. Киса, не глядя, засунул ее в карман, и насупился. Он мог сколько угодно говорить вслух или про себя, что ему все равно, но убедить в этом ни себя, ни кого-либо еще не получалось. Все его мысли сейчас были лишь о том, что же хранится в несчастном конверте. — Ой, — дверь открылась, и в на пороге палаты показалась Анжела. — Я тогда попозже зайду… Она очевидно, не хотела, чтобы кто-то был свидетелем их с Мелом разговоры, поэтому наличие Кисы ее спугнуло. — Ладно, — Ваня сразу же встал с насиженного места, увидев, как преобразился его друг с появлением Анжелы. — Я пойду тогда. Может завтра загляну еще. До встречи! Мел торопливо с ним попрощался, а сам уже не видел и не слышал его — смотрел только на Анжелу. Даже взгляд стал другим — словно он уже выздоравливает. Киса вышел из палаты, в которую тут же прошмыгнула притихшая девушка. Тоже мучается чувством вины — догадался Киса. Все они в этом виноватом болоте погрязли. Идти ему было особо некуда — после того, как Хэнк сжег базу, у них больше не было пристанища. Их самим тоже больше не было. Гена в бегах, Мел в больнице, Хэнк предатель, а он, Киса, умирает от одиночества. Ваня шел, чувствуя как руку ему обжигает проклятый конверт. Здравый смысл подсказывал — надо выкинуть, не открывая. Но делал ли он хоть когда-нибудь то, что подсказывал ему разум? Конечно же нет. После долгих блужданий, он оказался там, где началась их печальная история — на пляже, где назначались дуэли. И хуже всего было не то, что ноги сами его туда принесли — хуже было то, что ноги принесли туда же Хэнка. Ваня заметил эту белобрысую макушку у самой кромки воды, когда подошел, чтобы посмотреть вниз, на море. Проклиная про себя силу, которая привела их сюда в один день и час, он начал медленно отступать. Неделями им удавалось не пересекаться, для того, чтобы в итоге оказаться наедине на безлюдном пляже. Киса хотел уйти, бежать отсюда не оглядываясь, но Хэнк почти сразу обернулся, словно почувствовав его взгляд, и бегство стало невозможным. Борис поднял руку, помахал ему. Спустя секунду, Киса понял, что Хэнк направляется к нему, и застыл, сжимая в кармане руку с конвертом. До их встречи оставалось считанные секунды, и Ваня решился — чего тут терять? — и вытащил смятую бумагу. Ни письма, ни поэмы с объяснениями. В конверте только билет на поезд в один конец. Место назначения — Питер. Время — через три дня. Что Ване делать с этим — совершенно непонятно. — Ты слышал такую фразу, — послышался запыхавшийся голос Хэнка, — про то, что убийцу тянет на место преступления? — Что? — Киса спрятал билет в карман, нахмурился. Он не представлял о чем они будут разговаривать, а тут еще и это странное вступление. — И вот меня тянет, — Хэнк обернулся, окинул взглядом пляж. — Постоянно тянет сюда. Прихожу и все время думаю о том, как мне было бы хорошо сейчас, если бы я его не убил. Киса не знал, что ответить. Он смотрел на Хэнка и не узнавал. Потерянный, мрачный и какой-то окончательно обреченный. Не выдержав, Ваня перевел взгляд на море и тоже подумал о том, что было бы, если бы Хэнк остался не причастен. Его охватила такая тоска, такое сожаление, что он зажмурился, словно от боли. Он вдруг почувствовал, как сильно он соскучился по тому, старому Хэнку. Открытый, смешной, бесконечно улыбчивый, теплый. Такой незыблемый, мягкий, надежный. Такой родной. Киса открыл глаза. Борис, стоящий перед ним, теперь был как погасшее солнце. — Ты задумывался хоть раз, о том, что мы сделали? Я о тех людях… — Хэнк кивнул в сторону неспокойного моря. — Которых мы убили. Которого я убил. У тебя ни разу не екнула совесть? «Совесть». Опять это слово всплыло, уже второй раз. Два раза за день — это откровенный перебор совести на сегодня. Раньше Ване почти не приходилось сталкиваться с этим неприятным явлением. Может быть потому, что он почти никогда не бывал абсолютно трезв? Теперь эта неприглядная правда предстала перед ним во всей красе. Действительно, если на ситуацию посмотреть честно, отогнав весь тот псевдоромантический флер, который они сами себе напридумывали, получается какая-то хуйня. Да, они грохнули парочку человек. Да, это хуево. Но тот, первый, режиссер, он сам виноват. А второй, бармен… Ну он сам напросился. Борис наблюдал за тем, как меняется лицо Кисы — весь спектр от непонимания до принятия, через ужас и отвращение. — Ну вот, — добавил он. — И нам теперь с этим жить. Мне теперь жить с этим, понимаешь? До конца своих дней. А я не знаю как. Вообще. Не имею понятия. — Хэнк, ты… — Киса хотел сказать, что Борис не виноват, что все так получилось, но тот его прервал. — И это еще хорошо, что нам жить на свободе, что никто нас за эту хуйню, что мы наворотили, не посадит, хотя могли бы посадить. Далеко и надолго. Но тут же подумал немного и добавил: — Но я иногда думаю, что зря… Что, если бы меня справедливо осудили, вынесли приговор и я бы отсидел положенное, мне было бы… Легче что ли. Тюрьмой не снять грех с души, но легче понимать, что я хоть как-то ответил. — Бля, ты можешь просто постараться не думать об этом? — Ване не понравились эти разговоры, ему вообще не нравилось то, каким был Хэнк — развинченным, расшатанным, на грани или уже за гранью психоза. Было страшно, что такой вот Хэнк может еще сотворить — с кем-то или, что хуже, с самим собой. — Ты можешь не думать об этом, ты же никого не убивал. А я не могу, — бросил Хэнк и отвернулся. Было видно, что у него в душе велась нешуточная борьба. А Киса подумал про себя, что при всей своей вспыльчивости и общей несдержанности он действительно никого убить так и не смог. Ни своего папашу, ни Хэнка. А Борис, который на самом деле человек добрый и мягкий (по крайней мере Ване он казался таким) такое совершил и теперь мучается. «Лучше бы это сделал я,» — подумал про себя Ваня, ощущая острую потребность в том, чтобы забрать у Хэнка эту боль. Если нельзя забрать полностью, то пусть Хэнк разделит ее с ним хотя бы наполовину. — Но в этом во всем есть и хорошая сторона, — Хэнк усмехнулся так горько, что Ваня сразу понял, что сейчас он не скажет что-то по настоящему хорошее. — Илюха, прежде чем свалить, мне денег отсыпал, за то, что я грохнул любовника его папаши. Поэтому у меня теперь есть второй путь — если ты поедешь со мной в Питер, — Хэнк посмотрел на Кису, но в глазах у него не было ни капли радости. — Я не знал, получится ли с тобой встретиться, захочешь ли ты что-то от меня брать, поэтому передал через Мела. — А какой первый? — тихо спросил Киса. — Какой первый путь? — Не знаю… — Борис нахмурился, разглядывая море. — Но жить так я точно не хочу. Мне вообще жить не хочется, если честно. — Почему ты молчал? — спросил Киса ошарашено. До него медленно начало доходить, что Борис такие страшные вещи говорит совершенно серьезно. — Почему со мной не делился? Если бы ты поговорил со мной, тебе, может, стало бы немного легче. — Очень сложно говорить тебе что-то, когда ты всё время под кайфом, — процедил Хэнк со злобой. — Или когда ты орешь на меня, или драться бросаешься. Или когда лезешь ко мне. Борис сказал до этого очень многое, но Ване в сознание врезалась почему-то только эта последняя фраза. И затопившая его в ответ обида и ярость мигом застилает мозг. — Ну тогда радуйся, — произнес он холодно. — Больше я не буду к тебе лезть. — Вот видишь, ты меня совсем не слушаешь! — раздраженно бросил Хэнк. — Даже не пытаешься понять, о чем я говорю! — Не волнуйся, — Киса засунул руку в карман, нащупал там письмо. — Я понял. Больше я никогда не буду к тебе приставать. Или… Как ты там сказал? Лезть не буду. Он вытащил конверт и, глядя Хэнку прямо в его потускневшие, холодные, полные боли глаза, разорвал его пополам. Потом еще пополам и еще. Выпустив из пальцев обрывки, он с горьким, почти болезненным удовольствием наблюдал за тем, как они полетели Хэнку в лицо.