Его Величество

— Ещё раз!       Мори стиснул зубы и кинулся вперёд, резко выбрасывая руку. Его выпад был легко заблокирован, и сила, ударившая его в плечо, едва не вывихнула ему руку. Огай упал на одно колено и тихо выдохнул. — Поднимайся, — раздался строгий голос Нацумэ-сенсея.       Мори сжал руку в кулак так сильно, как только мог, и, резко развернувшись, ударил чётко в колено наставника. Охнув, Нацумэ-сенсей чуть отступил, и Огай воспользовался его секундной заминкой, чтобы выбросить руку ещё раз вперёд, задевая тренировочным ножом предплечье наставника.       В то же мгновение его мир перевернулся, и удар оземь выбил из него весь дух. Мори уставился в закатное небо, не в силах сделать хотя бы вдох. Рука беспомощно разжалась, и тренировочный клинок выпал из ладони. — Вставай, — услышал он строгий голос учителя. — Не хочу, — выдохнул Огай. — Вставай, Огай, — ещё строже повторил Нацумэ-сенсей, подходя ближе и заслоняя собой садящееся солнце. — Идите к чёрту, — буркнул Мори, отворачиваясь. — Я не услышал, что ты там только что сказал, но думаю, это было ругательство. Ещё раз услышу — рот с мылом вымою. — У вас нет доказательств. — Что? — У вас нет доказательств, что это было ругательство, — пояснил Мори, приподнимаясь на локтях. В спине сильно заболело, и он упал обратно. — Ох…       Нацумэ-сенсей опустился рядом с ним на корточки и помог ему сесть, поддерживая за плечи. Огай скривился, когда сильные пальцы наставника ощупали его спину. — Здесь болит? — Чуть ни… Ааа!       Нацумэ-сенсей тут же убрал руку и потянул Мори на себя. Не совсем понимая, что от него хочет учитель, Огай упал лбом на его плечо. Впрочем, намерения Нацумэ-сенсея тут же стали кристально чисты: он резко вздёрнул его футболку и принялся осматривать спину. Мори покраснел и задёргался, пытаясь выбраться. — Я сам мог посмотреть! — Не дёргайся, — даже в таком его положении Нацумэ-сенсей умудрился шлёпнуть его пониже спины. — Просто синяк. Помажем — завтра уже пройдёт. — А можно было без него обойтись? — картинно застонал Мори, недовольный тем, что только что получил. — Это была тренировка. Поверь мне, враги не будут так снисходительны к тебе, — отрезал наставник, помогая ему встать. — Пошли.       Мори недовольно покосился на Нацумэ-сенсея. Интересно, он специально соль на рану сыпет? Казалось, что специально. Как будто нарочно напоминает о том, что у Огая ничего не получается. «Враги не будут так снисходительны к тебе»… Словно упрекает его в очередном провале!       И ведь наверняка думает: мол, вот Юкичи уж точно лучше бы выполнил этот приём! Мори стиснул зубы, стараясь не вспоминать события прошлого месяца. Хотя Нацумэ-сенсей и извинился за те слова, Огай прекрасно понимал: он всё равно думает об этом. Невозможно вот так просто выбросить из головы подобные мысли. Если Мори всё ещё вспоминает о том, что между ними было, то Нацумэ-сенсей и подавно.       Они вошли на базу и прошли на кухню, где у них хранилась аптечка. Нацумэ-сенсей достал из шкафа мазь и повернулся к Огаю, однако тот отошёл на шаг. Ему не хотелось, чтобы учитель сейчас касался его. — Что за капризы, Огай? — нахмурился Нацумэ-сенсей. — Иди сюда, мне надо помазать твой синяк. — Я сам могу его помазать, — мотнул головой Мори. — Просто дайте мне мазь. — Ты не дотянешься, — отрезал наставник. — Подойди и сядь на стул. Сейчас же, пока я не рассердился.       Огай стиснул зубы и скрестил руки на груди. Спина действительно болела, и это было жутко неприятно, но ещё хуже было осознание, что придётся стягивать футболку перед наставником и давать лечить себя. Он вполне может справиться с этим сам, не маленький уже! — Считаю до трёх, — предупредил Нацумэ-сенсей, тоже скрещивая руки на груди. — Потом отшлёпаю. Раз… Два…       Мори раздражённо скривился и сел на стул. Он стянул с себя футболку и бросил её на пол. Нацумэ-сенсей проследил за ней, и взгляд у него был такой недобрый, что у Огая мелькнула слабая мысль: возможно, не стоило так сильно испытывать терпение наставника. — Ты доигрался, — хмуро резюмировал Нацумэ-сенсей. — Сейчас намажу твой синяк, и ты у меня получишь.       Огая так и подмывало спросить: мол, выпорете меня, как в тот раз? Но он вовремя прикусил язык. Здравый смысл подсказывал, что, если он сейчас спросит об этом, Нацумэ-сенсей и вправду устроит ему повторение того раза. Словно прочитав его мысли, учитель многозначительно хмыкнул и опустился на корточки позади него, приступая к лечению.       Пальцы наставника в холодной мази коснулись его спины, и Мори вздрогнул, инстинктивно подаваясь вперёд. Нацумэ-сенсей придержал его за бок и продолжил втирать мазь, заставляя Огая сдерживать шипение: было определённо не слишком приятно. Наставник не обращал внимания на его эмоции, лишь продолжал лечить его травмированную спину.       Когда наконец с мазью было покончено, Мори смог выдохнуть с облегчением. Нацумэ-сенсей поднялся, сложил всё обратно в аптечку, вымыл руки и вернулся к Огаю, который как раз натянул футболку. Взглянув на учителя, Мори понял, что от наказания не отвертеться, и поднялся, начиная озираться в поисках подходящего места для того, чтобы принять его.       Впрочем, Нацумэ-сенсей ждать не стал: молча притянул его к себе, наклонил, обхватил левой рукой, а правой как следует шлёпнул. Мори не дрогнул, но мысленно подскочил от неожиданного жжения. Первый удар всегда такой — слишком внезапный, к нему нереально подготовиться. Огай стиснул зубы и стал терпеть дальше.       Всё было почти так же, как как на его день рождения год назад, когда ещё Юкичи приехал поздним поездом. Только тогда ему только исполнилось тринадцать. Теперь Мори было четырнадцать, и получать подобным образом было просто ужасно. Огай кусал губы, стискивал зубы и смотрел чётко перед собой, стараясь ни о чём не думать. Но пустота, какая всегда охватывала его во время таких лёгких наказаний, уже забиралась в сердце.       Спустя пятнадцать шлепков — недостаточно сильных, чтобы прям невозможно было сесть, но и не слабых, потому что кожа начала зудеть, — Нацумэ-сенсей отпустил Мори, и тот сразу же отступил на шаг, недовольно глядя на учителя. Хотелось потереть раздражённую отшлёпанную кожу, однако Огай сдержался. Не хватало ещё делать это на глазах учителя. Наставник тем временем прекрасно понял его желание, но говорить по этому поводу что-либо не стал, лишь вздохнул. — Что с тобой сегодня, Огай? Ты совсем какой-то… — Какой? — с вызовом спросил Огай.       Ну, давайте, скажите, какой я плохой и какой Юкичи хороший! Вы ведь об этом думаете, верно, учитель? Давайте, расскажите мне, чего там достиг Фукудзава и какие приёмы он научился выполнять с настоящей катаной, пока я не могу справиться даже с тренировочным клинком! — Раздражённый. Что-то в школе произошло?       Мори поморгал, удивлённо глядя на учителя. Хотя наставник только что сердился на него и даже отшлёпал его, он совершенно не выглядел сердитым. В его глазах можно было увидеть только волнение за ученика. «Просто хорошо притворяется», — решил Огай. Ему не верилось, что Нацумэ-сенсей действительно может волноваться о нём. Он боялся поверить в это. — Ничего не произошло, — буркнул Мори. — Да, я же вижу, — закатил глаза Нацумэ-сенсей. Он вдруг развернулся и подошёл к плите, начиная готовить чай. — Тебе кто-то что-то сказал? — Даже если так, меня такое не волнует, — фыркнул Мори.       И тут же понял, что если бы его и в самом деле не волновало мнение других людей о нём, он бы не сбежал из дома месяц назад, когда Нацумэ-сенсей начал сравнивать его с Юкичи. Очевидно, наставник тоже вспомнил это, потому что плечи его опустились и он стал выглядеть на несколько лет старше. Огай, возможно, мог бы испытывать вину, если бы не был всё ещё сердит на Нацумэ-сенсея за тот раз. — С твоими друзьями что-то?       Мори прикусил губу, садясь за стол и немного ёрзая: всё-таки пока сидеть было ещё не слишком комфортно. Но его мысли тут же переключились на другое. И как Нацумэ-сенсей обо всём так быстро догадывается? Даже поразительно.       Огаю внезапно захотелось поговорить о том, что произошло сегодня в школе. Рассказать, каким бледным и уставшим был Котаро, как он повёл себя по отношению к Изуми, как они все поссорились. Как потом Исака так ловко ускользнул из школы, что Огай и Кобо, дожидавшиеся его (Мори, кстати, из-за него опоздал на тренировку и получил за это тоже от наставника: пришлось отжиматься намного больше, чем он обычно отжимался на разминке), даже не увидели этого.       И потом попросить совета. Потому что сейчас Мори совершенно не знал, что ему делать. Впервые в жизни он не был уверен, как поступить. Кобо советовал оставить Исаку в покое на какое-то время, но что, если Котаро всё-таки натворит что-то, пока они не видят? И Огай был уверен, что это будет не со зла, а под влиянием эмоций. Исака иногда походил на настоящий хаос, который никому не хотел бы причинять боль, однако делал это просто по своей природе. Что, если хаос вырвется на свободу? Что, если Котаро не сможет справиться с ним? А главное, как им с Кобо поступить?       Огай посмотрел вниз и вдруг отчётливо понял: Нацумэ-сенсей не поможет. По многим причинам: потому что он взрослый и не увидит в этом всём ничего, кроме обычной подростковой ссоры. Потому что он недолюбливает Котаро неизвестно за что. И потому что он совершенно не знает Исаку. Он понятия не имеет, на что Котаро способен и что может сделать, пока будет пытаться справиться с собственными чувствами.       И Мори покачал головой. — Наверное, я просто устал, — ответил он.       Наставник вздохнул так, что Огай сразу понял: он не поверил в его ложь. Да и сложно тут было поверить, потому что «просто устал» совершенно не вяжется с этой злобой на тренировке, с дерзостью и глупыми детскими капризами из разряда «я сам могу». Мори понимал, что повёл себя глупо. Но он решил, что один раз может выплеснуть эмоции. Кому, как не Нацумэ-сенсею, самому близкому человеку (как бы Огаю не было неприятно признавать это), их показывать? — Придём домой — ляжешь в постель пораньше, — вздохнул Нацумэ-сенсей, выключая чайник. — А сейчас расскажи мне, что ты запомнил из этого урока.       Мори посмотрел в окно. Вспоминать урок не хотелось совершенно — не потому что он его не помнил, а потому что сейчас это было совсем неважно. Сейчас для Огая было важнее другие вещи, и, если бы Нацумэ-сенсей хоть чуточку прислушивался к нему, он бы понял. Но Мори осознавал, что просить его об этом бесполезно. Нацумэ-сенсей, как и многие люди старшего поколения, считал, что подростковые ссоры — это пустяки.       Может, и так. Может, когда Мори вырастет и станет возраста Нацумэ-сенсея, он забудет собственные переживания и будет считать так же. Что подростковые ссоры рождаются на пустом месте, быстро заканчиваются и не имеют никаких последствий ни для кого. Может быть, взрослым удобнее принять это утверждение за правду, потому что никто из них не хочет тратить свои силы и нервы на решение ещё и этих проблем.       Но это утверждение не было правдой. И стоило Огаю об этом подумать, как осознание пронзило его, точно молния.       Должно быть, некоторые подростки ссорятся, а потом мирятся и расходятся. Однако Котаро не из таких. Совершенно точно не из таких. Он хаос, а сейчас озлобившийся на весь мир хаос. Хаос, если его ранили, ничего не прощает и не оставляет без последствий.       Когда перед ним появилась чашка горячего чая, Мори тихо выдохнул и взглянул на Нацумэ-сенсея, который сел напротив, дожидаясь его ответа. Огай взял кружку и отпил чай, пытаясь собраться с силами. Он должен сегодня опять нарушить правила и предать доверие наставника. Он должен сбежать из дома и остановить этот хаос.       И, пожалуй, это был один из немногих разов в жизни Огая, когда он, взглянув на чистое небо, помолился богам, чтобы Котаро не успел натворить делов. Чтобы он, Мори, успел остановить его.

* * *

      Момо была рациональной женщиной. На самом деле, мало где можно встретить этот тип личности. Такие женщины не говорят лишнего, даже если кажется, что они много болтают, всегда слушают, что им говорят, и наблюдают за всеми, никого не упускают из виду. Их можно спутать со сплетницами — в принципе, и те, и те занимаются похожими делами. Но если сплетницы несут свои наблюдения дальше, разбалтывая их всем подряд, то рациональные женщины никому не рассказывают о том, что увидели, или услышали, или поняли.       Момо была в этом плане идеальным информатором. Люди доверяли ей свои секреты, потому что им казалось, что она никому ни о чём не расскажет. И Момо действительно никому не рассказывала того, что не должна была. Делала вид, что не видела того, что было не для её глаз, и притворялась глухой, когда людям надо было обсудить свои секреты перед ней. А потом она шла и продавала всю добытую информацию, потому что все сами виноваты: даже у стен есть уши.       Но иногда Момо задумывалась, что было бы, если бы её жизнь сложилась по-другому. Думать, в общем-то, было не о чем: когда тебе уже больше тридцати лет и ты прочно застрял в сетях преступного мира, уже ничего нельзя изменить. Однако мечтать о том, что она пошла бы учиться на юриста, будь у неё в своё время деньги, было приятно. Порой Момо представляла, что встретила бы красавчика-старшекурсника и связала бы с ним свою жизнь, а потом родила бы очаровательного мальчика и прожила бы нормальную, спокойную и обычную жизнь, как и все женщины. И может быть, к тридцати годам она уже была бы хорошей матерью, отличной супругой и неплохим работником. Ходила бы в спортзал, следила бы за модой домохозяек и общалась бы с матерями из школы своих детей.       Всё могло бы быть иначе, будь у неё изначально возможности. Будь у неё деньги.       Это первое, что узнают люди в этом мире. Деньги — самое важное, что есть на свете. Те, кто говорят, что счастье нельзя купить за деньги, просто лгут себе и всем, кто готов их слушать. Потому что счастье можно купить за деньги. Если есть деньги, можно пойти учиться в университет, найти там друзей и партнёра на всю жизнь. Если есть деньги, можно полететь куда угодно, сбежать куда угодно и напрочь забыть о прошлой жизни, начать с чистого листа. Если есть деньги, можно питаться правильно и ходить в спортзал, можно позволить себе купить дорогие лекарства — то есть, можно купить здоровье.       Если есть деньги, можно позволить себе родить ребёнка.       Раньше Момо считала это глупостью, как считали все девушки её возраста. Пока ты молода, тебе кажется, что всю жизнь так и будет. Вечность — она вот, рядом, и если ты не свяжешь свою жизнь ни с кем, останешься сильной и свободной жрицей Артемиды, то будешь счастлива в этой бесконечности. Когда тебе двадцать, ты даже не предполагаешь, что однажды тебе захочется, чтобы рядом кто-то был. Твоя родная часть, часть твоего сердца. Которая улыбалась бы тебе, которая называла бы тебя мамой.       И Момо прекрасно понимала, что не всем женщинам даже в её возрасте этого хочется. Может быть, есть те, которые проклинают день, когда родили ребёнка. Может быть, есть те, кто всё ещё считает, что никто ей не нужен. И Момо ничего не имела против таких людей. Такой была её подруга Кити, которая не хотела ребёнка и семью, потому что тогда она не смогла бы крутить романы с красавчиками-клиентами своего салона.       Момо никогда не говорила ей, что она не такая. Что ей, может быть, и хотелось бы обычной жизни после того, что она пережила — многочисленные перестрелки, попадания в плен, кровь и трупы, постоянная смерть за плечом. Что ей хотелось бы иметь собственного малыша. Положим, сейчас он был бы уже не малыш, а подросток. Мальчик тринадцати-четырнадцати лет.       Такой же, как тот, кто сидел сейчас перед ней, поставив ногу на стул и согнув её в колене. Котаро Исака — мальчишка, похожий на взъерошенного и драчливого котёнка. Его зелёные глазища, напоминавшие загадочные изумруды, с первой секунды их знакомства приковали к себе взгляд Момо. Она поверить не могла, что бывают такие красивые глаза. Такие красивые, что, несомненно, если не сейчас, то года через два все девчонки будут его. Но для Момо эта красота была не такой, какая притягивала восхищённые взгляды. Это была красота, которой она могла бы гордиться, будь это её ребёнок. — Ну, Момо! Тебе жалко, что ли?       И опять эти яркие зелёные глаза, выпрашивающие то, что она давать совершенно не хотела. Отказать бы им не смогла, будь это её ребёнок. Но каждый раз женщина напоминала себе: это не её ребёнок. — Очаровашка, и что ты собрался с ним делать? — прищурилась она, наклоняясь над стойкой и хлопая ладонью по колену мальчишки: мол, не пачкай мне стулья.       Котаро нехотя спустил ногу и принялся просто болтать ею, лениво играя со стаканом лимонада, который получил от Момо. — Надо, — проговорил он, отводя глаза. — Ну, Момо! — Пока не скажешь, зачем тебе вдруг понадобился пистолет, не дам, — отрезала Момо, выпрямляясь.       Котаро надулся и прикусил губу. Женщина поймала себя на мысли, что если бы это был её ребёнок, она немедленно сказала бы ему не кусать губы. Но она, конечно, промолчала.       Это было странно. Порой ей хотелось не лишить мальчика зарплаты после ошибки, а просто поставить в угол. Порой ей хотелось надавать ему по губам, когда он матерился как сапожник вместе со своим другом Огаем. Порой ей хотелось спросить, всё ли у него в порядке, и крепко обнять, когда Котаро выглядел подавленным и уплывшим в собственные мысли.       Ненормально. Огай, например, был возраста Исаки, но не вызвал таких чувств. Может быть, потому что когда-то Момо услышала, как мальчишки обсуждали некого наставника Мори. Видимо, у Огая был тот, кто присматривал за ним, и дремавшие столь долгое время материнские инстинкты Момо переключились на Котаро. Она никогда не слышала, чтобы он говорил о своих родителях или хотя бы о каких-то взрослых в своей жизни. Возможно, просто тема не заходила, но создавалось впечатление, словно у него никого и не было. И иногда, когда Котаро был слишком уж печальным, Момо сердцем понимала, что так оно и есть.       Однако она умела притворяться глухой, немой и — самое главное — недалёкой. Она умела делать вид, что ничего не видела и не слышала, что ничего не поняла. Потому что, если информацию нельзя продать, её не стоит и запоминать. Никому не было дела до того, что у какого-то там мальчишки по имени Котаро Исака нет никого, кто мог бы позаботиться о нём.       Так почему, когда она смотрела на него, ей было дело?.. — Ладно. Мне надо… — Котаро сделал глубокий вздох. — Мне надо кое-что сделать. — Это не ответ, очаровашка, — фыркнула Момо, протирая стаканы. — Слишком обтекаемо. Давай поточнее.       Исака хмуро посмотрел на неё. — Отомстить мне надо, ясно?       Момо лишь усмехнулась и, поставив стаканы на полку, повернулась к парню. Котаро был каким-то взъерошенным и недовольным. Одетый в чёрную футболку и какие-то штаны, он походил на чёрного котёнка с яркими зелёными глазами, который ожидал от всех подвоха и никому не доверял. — И кому же ты собрался мстить? — поинтересовалась Момо. — Одному человеку.       Женщина пожала плечами. Вполне справедливо. Она и не рассчитывала, что Котаро откроет ей свои тайны. В конце концов, они были никто друг другу. Но было кое-что, что Момо обязана была знать. — Ты собрался убить его? — прямо спросила она.       Мальчишка посмотрел в сторону двери, как будто искал ответ, который мог бы удовлетворить женщину. Там его, разумеется, не было. Его нигде не было. Момо хмыкнула и выпрямилась, возвращаясь к стаканам. — Допивай лимонад и отправляйся домой, очаровашка. — Момо! — воскликнул Исака за её спиной. — Ладно, я не собираюсь никого убивать! Просто хочу немного припугнуть того человека.       Припугнуть… Некоторые мафиози используют это выражение. Обычно после такого у жертвы не то что страх — уже целое ПТСР начинается. И не зря, потому что часто жертвы «простых запугиваний» мафиози лишаются каких-либо частей тела и спокойной жизни. — Я не буду… использовать пистолет, — добавил Котаро.       Момо посмотрела на полупустую витрину. К закрытию всегда так. Не слишком много остаётся всяких кексиков и тортиков, которые она печёт, чтобы поддерживать имидж простого кафе. Обычные клиенты раскупают всё в два счета и нахваливают её стряпню так, как будто действительно ничего вкусней не ели. Иногда Момо задумывалась о том, что было бы, если бы это было обычное кафе.       Впрочем, это уже не было обычным кафе. И не было смысла мечтать о том, чего никогда не будет. Следовало жить реальностью, и рациональная женщина это прекрасно понимала.       Она повернулась и окинула Котаро пристальным взглядом. Момо думала, что он съёжится, отведёт свои прекрасные глаза, и тогда она точно скажет ему: нет, нет и ещё раз нет, очаровашка. Иди домой и не делай глупостей. Но Исака не съёжился и не отвёл взгляд; напротив, выпрямился и посмотрел на неё в ответ. В зелёных глазах она прочла странную решимость, которая заставила содрогнуться даже её. Парень был настроен серьёзно.       Она знала, что пожалеет об этом. Что будь это её ребёнок, она бы ни за что не сделала такого. Отругала бы, может быть, даже наказала за такие мысли. Она бы не позволила своему ребёнку творить такое, сразу пресекла бы всё на корню.       Но Котаро не был её ребёнком.       Момо спокойно открыла ящик под кассовым аппаратом и достала пистолет со сбитыми серийными номерами. Зелёные глаза мальчишки уставились на оружие так, как будто она давала ему кусок человеческого мяса. Смесь недоверия, страха и сумасшедшего желания мелькнула в нём. — Держи, — спокойно сказала Момо. — Завтра вернёшь. Только чтобы без убийств.       Какое-то время мальчишка колебался, но потом схватил пистолет и заправским движением — не иначе подсмотрел у кого-то — проверил магазин. Удостоверившись, что патрон достаточно, Котаро ловко проверил предохранитель и широко улыбнулся Момо. — Спасибо, Момо! Ты лучшая! — Да чего уж там! — махнула она рукой. — Иди уже.       Исака одним глотком осушил стакан, поставил его на стойку и спрыгнул с барного стула. Выставив пистолет вперёд, он притворился, что стреляет. — Ба-бах! Ба-бах! — Только попробуй выстрелить, — пригрозила ему Момо. — Две недели будешь отрабатывать. — Да ладно, он на предохранителе! — отмахнулся Котаро. — Как же круто!       Момо заметила, как его глаза начали сверкать странным зеленоватым блеском, который мог бы показаться блеском счастья, если бы не был таким болезненным и ненормальным. Так обычно выглядят поехавшие убийцы, дорвавшиеся до крови. Момо очень не понравился такой блеск у этого мальчишки.       Но она ничего не сказала. — Спасибо, Момо! — в который раз воскликнул Котаро, засовывая пистолет в карман штанов. — Верну завтра! Всё, пока! — Пока, очаровашка. Смотри, не натвори делов, — хмыкнула женщина, протирая стойку.       Однако мальчишка уже не слышал её — он выскочил за дверь и помчался по улице. Когда он скрылся за углом, Момо отложила тряпку и опёрлась локтями о стойку, задумчиво глядя на дверь.       Что-то подсказывало ей, что она совершила ошибку, доверив пистолет ребёнку. По правде сказать, у каждого в преступном мире должен был быть пистолет. Но Момо, справедливо полагая, что пистолет тринадцатилетним подросткам доверять не стоит, ещё не давала им с Огаем оружие. Мальчишки пока не играли такой большой роли в преступном мире, чтобы бояться каждого тёмного угла, да и у Мори была боевая способность, и потому Момо оттягивала момент передачи оружия.       До сегодняшнего дня. Она понятия не имела, почему всё-таки решилась довериться Котаро и дала ему пистолет. Не сказать, чтобы её убедили слова этого мальчишки. Нет, она прекрасно видела, что он нагло лгал ей в лицо, делая самые милые глаза, на которые только был способен. Тогда почему она позволила ему унести с собой пистолет? Почему доверила оружие ребёнку, который явно собирался кого-то прикончить?       «Потому что это не твоё дело», — сказала себе Момо. Она хотела заняться уборкой кафе вновь, однако тут телефон в её кабинете зазвонил. Вздохнув, женщина перешла туда и сняла трубку. — Алло? — Момо, ты не поверишь! — звонкий голос Кити, её подруги-информатора, ворвался в голову, как настоящий ураган. — Я такого красавчика только что подцепила! — Да ну? — Ага! Приходил стричься ко мне. Мы поболтали, обменялись визитками. Завтра идём на свидание! — Надеюсь, всё пройдёт замечательно. — А, да это неважно, на самом деле. Я просто хочу переспать с ним, — отмахнулась Кити и добавила как бы невзначай. — Его на следующей недели отравят в отеле в Токио.       Момо посмотрела на закрытую дверь своего маленького кабинета, задумчиво покусала губу, забыв, что только что хотела отругать Котаро за подобную привычку. — Зачем же ты тогда хочешь того, с кем не будешь?       Ей показалось, что она задала этот вопрос самой себе. Может быть, Кити сможет найти ответ на него. — А, не знаю! — Кити на том конце провода наверняка беспечно пожала плечами. — Может быть, потому что я знаю, что он скоро умрёт. Переспать с ним одной из последних или вообще последней — это довольно интересно, не находишь? — Да, наверное, — это был неправильный ответ. — Слушай, я перезвоню тебе позже, хорошо? — Ладненько. Расскажу, как всё пройдёт. — Договорились.       Момо положила трубку и, повернувшись, посмотрела на дверь своего кабинета. На миг у неё мелькнула надежда, что Котаро сейчас откроет её, вернётся и отдаст ей пистолет обратно. Скажет, что передумал мстить, что решил не делать глупостей. А потом просто останется допоздна в кафе, сядет на барный стул и будет, болтая ногой, разговаривать с ней обо всём на свете. Момо будет слушать его вполуха, а сама будет убираться. И может быть, даже поблагодарит кого-нибудь из богов за то, что те заставили Исаку одуматься.       Вероятно, потому что она никогда не была верующей, боги не услышали её молитву. Дверь так и осталась закрытой. Котаро не вернулся.       Момо вышла в зал и принялась мыть полы. Она водила шваброй по полу, размышляя обо всём. Почему она вообще хотела, чтобы Исака вернулся? Почему ей не хотелось давать ему пистолет? И почему она вообще вдруг начала думать о том, какой была бы её жизнь, если бы она не сложилась так?       Женщина остановилась, опёрлась подбородком о швабру и задумчиво посмотрела на пустую улицу. А потом вдруг рассмеялась — громко и как-то очень грустно.       Всё это было лишь глупыми фантазиями, и рациональная женщина понимала это. Ничего нельзя изменить, потому что уже слишком поздно. Она уже в сетях преступного мира, она не выберется из них никогда. Но Момо и не хотела выбираться. Это был её осознанный выбор, и если бы сейчас она вернулась назад во времени, то сделала бы точно такой же. Ей нравилось то, чем она занималась, ей нравилась двойная жизнь, которую она вела. Ей нравилась её сохранённая свобода.       Да, она и не хотела бы другой жизни. Должно быть, сильно устала, вот и начала задумываться о таких глупостях. На самом деле ей нисколько не хочется мужа и детей, уютного дома и простого семейного счастья. Ей нравится её работа, нравится опасность, которую она таит, и азарт, который она пробуждает. Ничего больше не надо.       Ничего больше не надо, повторила про себя Момо, окуная швабру в грязную воду.