Крысы на тонущем корабле

Май, 1999 Гермионе казалось, что она попала не в чью-то библиотеку воспоминаний, а в изуродованное, словно пережившее бомбардировку, здание, удушающее её своим мраком и слоями грязи, в которой она утопала. Ни у одного живого создания не могло находиться такое в голове. Может, она сделала что-то не так. Туда ли она попала? Это не мог быть разум человека. Это искореженное, искромсанное темное место, впитавшее в себя ароматы смерти и пороха, крови и гниения. Ей было страшно. Впервые настолько страшно, что её чуть не стошнило от проникновения в чужую голову. Что же с тобой сделали, Тео? Она видела обрывки воспоминаний, но стоило к ним прикоснуться, те, словно пергамент, сгорали в её руках, оставаясь пеплом на ладонях. Здесь было пусто. И мрачно. Нечем было дышать. Как человек, имеющий такой изуродованный разум, мог испытывать хоть какие-либо эмоции? Как он мог шутить, проявлять нежность и любовь? Как он мог веселиться, когда внутри него было абсолютно разрушенное здание, словно атомная бомба упала в его разуме, не только разрушая вокруг себя все живое, но и отравляя уцелевшие остатки своей радиацией. Во всем этом мраке Гермиона заметила светящийся, идеально чистый ларец, выполненный из белого золота, к которому сразу же подошла, но когда попыталась открыть, загадочный предмет обжег её руки, заставляя отпрянуть. Какого черта? Что он здесь скрывал? Первой мыслью было найти ключ, поэтому Гермиона сразу же отправилась в путь по разрушенному зданию, пытаясь отыскать хоть какие-то подсказки. Ей ничего не было понятно, кроме того, что она находилась в голове морального и духовного инвалида, которому было место в больнице Святого Мунго, но никак не на заданиях Ордена. В одной из запертых комнат были слышны крики, мучительные крики незнакомых людей, находящихся в агонии. Гермиона знала, что не нужно этого делать, все её эфемерное тело сопротивлялось этой идее, но вот она толкает слабую деревянную дверь и видит спину Тео. Кричащие жертвы на полу меняются, принимая облики других людей, в кое-ком она узнала Милисенту Булстроуд, а вот Тео, стоявший к ней спиной, оставался все тем же палачом, о котором ей рассказывал Блейз. Нотт не действовал мягко, он причинял страдания своим пленникам, смеясь и наслаждаясь, хладнокровно изувечивал их конечности, купаясь в чужой крови. Раз за разом. Новые пытки. Новое оружие. И с каждой попыткой он становился все агрессивнее и жестче, заставляя Пожирателей умолять о смерти. Каждая его пытка менялась с такой скоростью, что Гермиона с трудом приняла тот факт, что в его голове все эти люди были лишь разменной монетой, обыденностью, пустышкой, не занимающей особого места в его памяти. Закрыв дверь за собой, она вышла и прислонилась к стене, пытаясь отдышаться от увиденного. Ей нужно было идти дальше. Она миновала ничем непримечательные двери, зная, что внутри были неважные для него воспоминания, и поспешила на второй этаж, молясь про себя, чтобы ей хватило времени узнать что-то большее, чем его пытки. Ей нужно было найти ключ от ларца, нужно было узнать, что он мог прятать в таком красивом месте. Следующая дверь была выполнена из дуба, поддавалась она куда тяжелее, чем предыдущая, но все же отворилась. Войдя внутрь, она увидела Нотт-мэнор, точнее их обеденный зал. За длинным столом сидело трое человек: Тео, которому на вид было не больше тринадцати лет, его мачеха и отец. Они ужинали в полной тишине. Стало настолько напряженно, что Гермиона поежилась. Вот рука Тео задрожала, когда он попытался отрезать кусок лежащего перед ним стейка, и нож упал, громко падая на пол. — Безрукий идиот, — прошипел Нотт-старший, смотрящий на дрожащего сына с презрением. — Какой позор, что ты мой сын. Лицо Тео исказилось болью, когда он наклонился за ножом, чтобы поднять его. Он был бледен и дрожал точно также, как… Как Гермиона, когда её пытала Беллатриса круциатусом. Неужели его отец делал с ним тоже самое? — Наши тренировки продолжатся завтра, — холодно продолжал глава семейства, пережевывая мясо с громким неприятным чавкающим звуком. — Попроси у домовика зелье для восстановления сил. Выходных не будет. — Хорошо, — спокойно ответил Тео, не желая смотреть на отца. Гермиона не могла продолжать наблюдать за ними. Ей стало до омерзения тошно от увиденной картины. Его родной отец пытал непростительным проклятием, чтобы что? Для чего он измывался над собственным сыном? Решив, что нужно узнать как можно больше подробностей, она побежала к следующей двери, в которой обнаружила Нотта совсем ребенком, на вид ему было лет девять. Все такой же бледный и несчастный, но хотя бы руки не дрожат. Видя как он пытается играть на пианино какую-то легкую забавную мелодию, сосредоточенно кусая губы, она не сдержала улыбки и подошла ближе. Еще такой маленький, но уже достаточно задумчивый и увлеченный. — Я же сказал, чтобы ты учил произведение Фильда, — раздраженный голос Нотта-старшего заставил не только Тео вздрогнуть и прервать свою игру, но и Гермиону подскочить на месте и посмотреть на вошедшего мужчину. Они не были ни капли похожи с Тео. Глава семейства был неприятным мужчиной, плотным и со злыми, водянистыми глазами, в то время как его сын был точной копией матери: утонченный худой мальчишка с волнистыми волосами, большими карими глазами, слегка пухлыми губами и курносым носом. — Ноктюрн Си-бемоль Мажор, Теодор, а не маггловская дрянь, — злобно выплюнул мужчина. — Это не дрянь, а группа Квин! — недовольно воскликнул маленький Тео, поджимая обиженно губы. А ведь точно! Гермиона не сразу признала, что мелодию, которую наигрывал маленький Нотт была похожа на Богемскую Рапсодию группы Квин. Он был совсем маленьким, но обладал настолько гениальным слухом, что на память наигрывал услышанную где-то песню. — Не смей со мной пререкаться, — заорал Нотт-старший, хватая тетрадь с нотами, чтобы замахнуться и с силой ударить ребенка, сидящего перед ним, по лицу. Гермиона закрыла рот руками, чтобы не вскрикнуть. Но, благо, мужчина выбросил ноты на пол и удалился из комнаты, оставляя своего сына сидеть с дрожащими губами и сдерживать слезы обиды, продолжая играть уже совершенно другую мелодию на память, несмотря в ноты. — Мне так жаль, — Гермиона, в отличие от маленького Тео, слез не сдерживала. Ей хотелось обнять этого мальчика, хотелось сказать, что все будет хорошо, что он не виноват, что она все исправит. Наверное, по этой причине Тео был совершенно другим человек в их школьные года, нежели после смерти его отца. У него впервые появился шанс стать собой, а не быть зашуганным ребенком, которого избивали за каждую оплошность. Гермиона не хотела продолжать идти. С неё будто было уже достаточно, хоть и до правды она толком и не добралась. Но что можно было требовать от Тео, когда он был воспитан в таких условиях? Научить его честности? Он ведь был честным, и чем ему за это отплачивали? Пощечинами? Непростительными? — Как ты мог? — женский мягкий голос заставил Гермиону с любопытством посмотреть на другую дверь. Наверное, это была родная мать Тео, раз уж она попала так глубоко в его детские воспоминания. Недолго думая, Гермиона вошла в следующую комнату и увидела красивую молодую женщину, заплаканную, мечущуюся по комнате. Каково было её удивление, когда она обнаружила, что мать Тео кричит не на его отца, а на него самого. — Что это? — женщина схватила что-то, обмотанное в грязную ткань и кинула маленькому Тео под ноги. — Я спрашиваю: что это, Теодор? — она рыдала и тряслась, глядя на своего сына. — Это Горфик, — пожал плечами он, с равнодушием глядя на свою мать. Та же тяжело вздохнула и упала на колени, не боясь запачкать свое светлое платье в пол. — Зачем ты с ним это сделал, Тео? — устало спросила она, пытаясь вытереть слезы с щек. — Зачем ты убил его? Гермиона подошла еще ближе, чтобы рассмотреть нечто, укутанное в когда-то белую простынь. Присмотревшись, она тут же отпрянула, с ужасом переводя взгляд на совсем юного Тео, чьи маленькие ручки были в крови. — Он хотел бросить меня, убегал постоянно, — вновь пожал плечами он. — Вот я и остановил. Мальчик, которому на вид было не больше шести лет, убил своего кота. И не просто убил, а изуродовал его, вытащив половину внутренностей несчастного животного наружу. Гермиону затошнило и она постаралась покинуть комнату, но случайно влетела в другую дверь, за которой произошла чуть ли не идентичная ситуация, вот только жертвой стала их сова. Очередные слова: «Она не хотела идти ко мне на руки». Гермиона вновь побежала, желая выбраться из этого кошмара, но увидела уже более взрослого Тео, где-то на вид лет четырнадцати, которого отчитывал отец. А существо, убитое им было никем иным, как домашним эльфом. «Он разлил чай на мою домашнюю работу по трансфигурации». Раз за разом, в какую бы дверь она не входила, её преследовали убитые молодым Тео живые существа. Одни и те же отговорки. Его кто-то обидел и он отомстил. — Боже, — простонала Гермиона, пытаясь найти выход из этого лабиринта, пока не ввалилась в еще одну комнату, где уже рыдал отец Тео, стоя на коленях перед мертвым телом его красивой жены, родной матери Теодора. — Что ты сделал? — взвыл он. — Зачем, Тео? Семилетний Тео сидел на диване, качая ногами и смотрел на лежащую женщину, чьи глаза были открыты в ужасе, а изо рта стекала белая пена. — Она не любила нас, хотела уйти, я сам видел, — пожал плечами мальчик. — Я взял ту бутылочку, после которой мама всегда быстро засыпала и вылил в её чай. Теперь она не уйдет, — он улыбнулся своему отца искренней улыбкой, демонстрируя отсутствие одного из передних зубов.

Bring me The Horizon - Can You Feel My Heart (High Scarlet Remix)

Гермиона не могла понять, от увиденного её так трясло или здание, в котором она находилась пытался кто-то разрушить. Ноги больше не держали её и она рухнула на колени, крича во все горло, чувствуя себя в самой страшной ловушке, из которой никогда не сможет найти выход. — Зачем? — заорал слишком знакомый, родной, но отныне наводящий ужас, голос Тео. Гермиона удивленно подняла голову, открывая зажмуренные глаза, и обнаружила, что находилась в своей комнате, в настоящем времени, держась за голову и крича во весь голос. — Зачем ты это посмотрела? — Тео упал на колени и тряс её, словно игрушку, его глаза были безумными, как и каждая черта лица, перекосившаяся от гнева и животного страха. — Зачем? Зачем? Зачем? — Нет! — она закричала и попыталась оттолкнуть его от себя, отползая назад, все также держа палочку в своих руках. — Стой, где стоишь! — предупредила она дрожащим голосом, вытягивая перед собой палочку. — Убей меня! — он сидел на коленях, не решаясь приблизиться и дрожал всем телом, глядя на неё так, будто вот-вот упадет метеорит, который сотрет их всех с лица земли. – Убей, Гермиона, я не выдержу этого взгляда. — Ты убил свою мать, — прошептала она, чувствуя, что по щекам потекли предательские слезы, а голос стал похож на кваканье. — ТЫ УБИЛ СВОЮ МАТЬ, ТЕО! ТЫ… О, Боже! — Гермиона задыхалась, боясь вновь подумать о том, что увидела. — Ты же больной на голову, ты психопат, — ей пришлось закрыть рот руками, чтобы подавить всхлипы ужаса от осознания простой истины, что такой родной Тео был самым обычным психопатом, человеком, не способным на эмпатию или осознание того, что есть норма, а что нет. — Нет! Нет! Блядь, нет! — он стал ползти к ней, вцепляясь дрожащими руками в её лодыжки. — Посмотри на меня. Посмотри, я не такой. Я… Я чувствую, я все чувствую! — Психопаты - паталогические лжецы, верящие в собственную ложь, — болезненно усмехнулась Гермиона, дергая ногами так, что ему пришлось одернуть руку. — Я не знаю, я ничего об этом не знаю... Зачем ты посмотрела? Ну зачем? — его лицо исказила болезненная гримаса и он подтянул колени к подбородку, хватаясь за свои волосы. Гермиона прислонилась к стене, глотая слезы, и продолжала смотреть на него, не зная, что делать. Перед ней сидел абсолютно больной человек, до которого достучаться нельзя. Убить его? Рука не поднимется. — Я… я могу избавить тебя от воспоминаний о себе, — дрожащим голосом вдруг произнесла она. — Всего одно заклинание и тебе станет легче… И мне. И вновь дыхание её подвело и она задохнулась, глотая слова. Обливиэйт. Она могла стереть его воспоминания о ней, освободить от мании, облегчить его страдания, а дальше… Дальше пусть выживает со своими грехами за спиной. — Что? — едва слышно просипел Тео, уставившись на неё таким взглядом, что мурашки пошли по коже. — Нет, — он покачал недоверчиво головой, когда её рука вновь направила на него палочку. — Нет! — его крик эхом отразился от стен, а следом палочка, в которую Гермиона так вцепилась, вылетела из её рук под сильным напором резко подлетевшего к ней Теодора. — Не трогай меня! — завизжала Гермиона, пытаясь отбиться от парня. — Ты… ты убьешь меня точно также, как и свою мать, как и кошку, как и домового эльфа. Боже, — она разревелась, чувствуя что вот-вот потеряет сознание. — Нет! Нет! — он потряс её за плечи, заставив посмотреть на себя. — Я никогда... И тут Гермиона впервые увидела, что он плачет. Нет. Тео не плачет. Он трясется и рыдает, находится в таком ужасе, что скорее сам потеряет сознание или умрет от сердечного приступа, но не причинит ей боль. — Пожалуйста, Гермиона, — он едва выговаривал слова, утыкаясь лицом в её колени. — Пожалуйста, — он всхлипывал, трясясь. — Я прошу тебя, не забирай их, не забирай их у меня. Ты – это единственное, в чем я уверен, единственное, что я защитил, я прошу тебя, не надо… — Тео захлебывался, запинался и продолжал рыдать так громко, что Гермиона чувствовала, как с каждым его всхлипом в её сердце вонзали по ножу и прокручивали туда-сюда, заставляя испытывать неописуемые страдания. — Я не могу, — она заревела вместе с ним, понимая, что ей не хватит всей жалости мира, всей доброты и силы прощения, чтобы принять его после того, что она увидела. Ей больно. Больно также, как и ему. Возможно, даже сильнее, ведь Нотт мог просто искусно лгать, играть очередную роль. Она чувствовала, что её внутренности вырывают голыми руками, настолько нестерпимая была мука видеть его таким. Гермиона сломала его. Сломала этого мальчишку с кудрявыми волосами и черными глазами. Тео трясся, словно в лихорадке, продолжая уже не просто рыдать, но и кричать, будто тонул и не мог ничего с этим поделать. — Не бросай! — кричал он в её колени, не поднимая глаз, будто боялся посмотреть на неё. — Тео, — совсем тихо прохрипела Гермиона, прислоняясь обратно к стене. — Посмотри на меня… Кому-то нужно было успокоиться, кому-то нужно было все решить. И Гермиона решила, что этим кем-то будет она. Тео поднял свои глаза на неё и Гермиона обнаружила, что его лицо опухло от слез, а белки глаз сплошь усеяны лопнувшими капиллярами, делая его взгляд устрашающим, болезненным, сумасшедшим. — Ты должен уйти, — как можно ровнее произнесла она. — Ты просил, напоминаю тебе, никогда, слышишь, никогда не жалеть тебя… Я прошу тебя уйти, иначе я сотру все твои воспоминания обо мне... Это конец, Тео. Бум. Она была уверена, что его сердце, точно также, как и её, упали куда-то вниз, одновременно, разбиваясь в тысячи осколков. Вместо жизненно необходимого органа появилась темная, липкая пустота, окутывающая холодом изнутри, заставляющая дышать свободно и ровно. — Уходи, Тео, — она произнесла это одними губами, но он все прекрасно понял. Несколько минут он, дрожа, смотрел на неё абсолютно не верящим взглядом, будто не понимал, что Гермиона, действительно, это сказала, что ему придется уйти, что все кончено, что ему ничего уже не исправить, что его свет, который Тео так бережно хранил, просто потух, вновь погружая его в глубокую тьму. Поднявшись на дрожащих ногах, Нотт едва добрался, шатаясь, до угла комнаты, наклонился, чтобы поднять свою палочку и направился к двери, смотря перед собой пустым, безжизненным взглядом. Он словно только что умер, хоть и продолжал идти. А она была уже давно мертва. Лишь звук закрывающейся за ним двери позволил Гермионе упасть на пол и взвыть, чувствуя, как на неё обрушилась вся спрятанная в глубинах её души боль.