Look at me

Холодный ящик с инструментами, на который он устало упал в единственном укромном уголке гаража, тусклый свет и не унимающаяся дрожь во всем теле – совсем не так Ландо представлял себе вечер этого дня. Руки до боли и побелевших костяшек сжимают всё ещё мокрую от чёртового дождя куртку, и гул команды, уже разбирающей моторхоум по кусочкам, кажется далеким и приглушенным. Он только что пережил самый разрушительный момент в своей карьере, и сейчас кажется, что сбежать от этого всепоглощающего отчаяния он не сможет никогда. Мечта о первой победе в Формуле 1 была на расстоянии вытянутой руки. А потом пошёл дождь, превратив то, что казалось верным успехом, в душераздирающую потерю. На веках отпечаталась та жалкая сцена: скользящая машина на сликах, потеря контроля и летящая в пропасть последняя надежда на то, что решение остаться на трассе было верным. Как же хочется, чтобы все это оказалось страшным сном. Грудь сковывает странное ощущение, и воздуха с каждой секундой становится всё меньше и меньше. Ландо прижимает ладони к глазам, словно стараясь отогнать от себя эту осточертевшую картинку, но мир вокруг всё сильнее сжимается и давит. Звуки паддока стихают окончательно, сменяясь стуком его собственного сердца – громким и безжалостным. Очередная попытка вдохнуть провалена, будто рёбра сдавливают лёгкие в тиски, а быстрые поверхностные вдохи крадут последний воздух. Борьба с нарастающей волной паники уже становится неравной, когда помутненный взгляд улавливает красную вспышку, а слух – знакомый голос, который доносится словно через толщу воды. Это Карлос, и ему нужна секунда, чтобы все понять. — Эй, Ландо, — присев перед другом, испанец старается поймать затуманенный взгляд, мягко кладёт руки на его колени. Это ощущение кажется таким необходимым, надежным спасательным кругом, но Ландо уже слишком напуган, чтобы суметь за него уцепиться. — Давай дышать вместе? Давай? — он говорит спокойно и почти буднично, как будто они просто болтают после гонки. — Не могу, — голос Ландо звучит едва разборчиво. Кажется, он потратил на эту отчаянную весть последние силы. Дыхание перехватывает, а взгляд хаотично мечется, пока не цепляется за спокойные карие глаза. — Можешь, — Карлос кивает и методично гладит его дрожащие колени, и это единственная ниточка связи с реальностью, которая остается у британца. — Глубокий вдох, медленный выдох. Сайнс следует собственной инструкции, показывая Ландо пример, но ему это кажется непосильной задачей. Легкие отчаянно сопротивляются размеренному ритму, а тело без спроса решает вернуться к губительным неглубоким вдохам. С каждой попыткой становится только хуже, всё страшнее, паника затягивает своими цепкими лапами всё глубже, и Ландо не может остановить этот неумолимый полет вниз. Монотонный голос Карлоса и вес его рук на коленях не позволяют провалиться на самое дно, но от этого не становится проще. Невыносимо хочется, чтобы всё закончилось. — Всё хорошо, — Карлос, возможно, сам близок к панике – он не знает точно, что делать, но его голос звучит ровно и бесконечно уверенно. И это именно то, что нужно. — Вдох и выдох. Ландо мучительно вдыхает, но ему кажется, что воздух не достигает легких. Он выдыхает, но это больше похоже на рыдание. — Вот так, — Карлос ободряюще улыбается. — Просто продолжай. С каждым вдохом Ландо справляется лучше. Мир медленно начинает возвращаться в фокус, и непреодолимое чувство удушья шаг за шагом отступает. Он снова начинает замечать детали: холод металла под собой, громкие разговоры за тонкой перегородкой, звуки инструментов в гараже и запах паленой резины. Грудь больше не сдавливает, это ощущение сменяется тупой болью от усталости. Сокрушительная тяжесть упущенной мечты никуда не исчезла, но чуть померкла на фоне неописуемого ужаса, который он испытал только что. Тело становится тяжёлым, но в то же время лёгким и непрочным, как будто может развалиться на куски. Ландо осторожно делает первый по-настоящему глубокий вдох, позволяя воздуху наполнить легкие и выгнать последние остатки паники. Карлос продолжает сжимать его колени до тех пор, пока они не перестают дрожать, а потом поднимается, чтобы сесть рядом – плечом к плечу, сохраняя эту важную ниточку связи. — Успокоился? — это могло бы прозвучать немного грубо, но не из уст Сайнса, чей голос по-прежнему пропитан бесконечной заботой. Ландо неуверенно кивает, спешно вытирая слезы с щеки тыльной стороной ладони – как будто у него ещё есть шанс выкрутиться и сказать, что на самом деле всё в порядке. — Теперь послушай меня, — испанец начинает строго, но всё так же мягко и монотонно, чтобы случайно не нарушить шаткое спокойствие Ландо. — Ты один из самых талантливых гонщиков на планете. То, что произошло сегодня, – тяжело и больно, но это не характеризует тебя, не решает твою судьбу и ничего не меняет. — Я просто… Я так сильно этого хотел, — шепчет Ландо, уставившись в землю. Он чувствует, как к глазам снова подступают слёзы ярости, и начинает ненавидеть себя за это ещё сильнее, сжимая тонкую кожу между большим и указательным пальцем. Эта боль реальна, ощутима и, кажется, заслужена. Она даже будто бы возвращает каплю контроля, но не выключает тумблер «саморазрушение» и не заглушает осточертевший голос в голове. — Я знаю, — Карлос мягко, но уверенно останавливает руку британца, вместо этого призывая посмотреть на него. — И ты это сделаешь. Это всего одна гонка в твоей карьере, один ужасный день. У тебя будут ещё сотни возможностей, Ландо, — Карлос снова ободряюще улыбается, и его голос становится совсем обычным. — Знаешь, сколько гонок ты выиграешь в свой чемпионский сезон? Даже перечислить их все не сможешь. Ландо тоже не может сдержать рваную улыбку от одной мысли о том, что однажды это может стать реальностью. Его реальностью. Словам Карлоса так хочется верить, но сейчас он на это не способен. Каждая секунда на трассе, каждый поворот и каждая капля дождя теперь видятся ему свидетельством собственной глупости. Кажется, теперь все маски сорваны, и все вокруг видят его таким же, как и он сам: неудачником, который не оправдал ожиданий. — Прекрати, — Карлос произносит единственное слово спустя две, пять или, может, десять минут тишины. Он поднимается, и Ландо снова становится невыносимо холодно – буквально. Британец вопросительно поднимает взгляд, про себя надеясь, что у пилота «Феррари» есть ещё пара часов до собственного рейса. — Прекрати себя мучить, — он смотрит сверху вниз и добавляет важное: «Я сейчас вернусь». И он правда возвращается. Вообще, Карлос редко не выполняет свои обещания, не считая тех моментов, когда заверяет Ландо, что в следующий раз обязательно позволит ему выиграть в гольф. — Мы летим в Сингапур. — Да, я знаю, где следующая гонка. — Нет, мы пропускаем твое возвращение в Лондон и летим в Сингапур сегодня. Карлос останавливает британца раньше, чем он успевает сформулировать возражение: — Я сказал Заку, он не против. — Не против? — На самом деле, я не спрашивал. Ты взрослый человек и можешь сам решать, что делать в свои выходные дни. — Поэтому сейчас за меня все решил ты? — Ну, ты ещё успеешь сесть на самолет до Лондона и в процессе сойти с ума от собственных деструктивных мыслей. Всё в твоих руках. Ландо пару секунд медлит. Он ненароком представляет, что через пару часов полёта может снова оказаться наедине со всем этим кошмаром, и рядом не будет ни одного Карлоса Сайнса, который скажет, что всё не так уж плохо. — Говорят, в Сингапуре есть отличные пляжи для сёрфинга, — перевести тему и отвлечься от мрачных мыслей стоит британцу титанических усилий, но он всё же заставляет себя и даже выдавливает полуулыбку, хотя на самом деле ему не хочется ни в Сингапур, ни на пляж. Ему хочется выключить собственные мысли и застрять в текстурах – просто забыться и исчезнуть на несколько дней. Но ещё он понимает, что это уверенный шаг в бездну, выбраться из которой будет куда сложнее, чем заставить себя отвлечься на сёрфинг с Карлосом сейчас. — Я всегда хотел попробовать. Карлос довольно улыбается, одной рукой обнимая друга за шею: — Есть только три вещи, в которых я почти так же хорош, как в гонках. И сёрфинг – одна из них. — А остальные две – это гольф и… — Ландо задумывается вслух, но сам догадывается, о чем речь, натыкаясь на хитрую ухмылку. — Обсудим это в самолете.