Они все не те

Они вышли из отеля через чёрный ход. Таниша шла впереди, сжимая нож так, что костяшки побелели. Изабелла держалась на шаг позади, почти не дыша. — Мы могли бы просто подождать, — прошептала она. — Мы же вернёмся, — отрезала Таниша, но голос её дрожал. Запах сырости и гнилой травы ударил в ноздри, едкий и тягучий, как будто сама земля выдыхала гниль. Вокруг было слишком тихо. Не просто тихо — мертво. Птицы замолчали, даже море перестало биться о песок. Воздух стал тяжёлым, будто перед грозой, и казалось, что темнота вокруг них дышит и ждёт. Всё, что они слышали — это собственное сердце, колотившееся где-то в горле. Каждый шаг по сухой траве отдавался ударом в висках. И в этой давящей тишине снова раздался голос: — Помогите... пожалуйста... Они почти не дышали, когда подошли к фигуре у старого забора. В темноте силуэт казался чем-то сгорбленным, неестественным — и у обеих внутри всё оборвалось. Изабелла вцепилась в плечо Таниши, и та почувствовала, как подруга дрожит. Но фигура зашевелилась, застонала, и они поняли: это человек. Он сидел на земле, сжимая ногу. Пьяный, грязный, с мокрыми от слёз глазами. Таниша выдохнула — резко, с хрипом — и только тогда поняла, что всё это время не дышала. — Ты кто, блядь? — выдохнула она, и голос её сорвался. — Я живу здесь, — сказал он с трудом. — Я просто... я просто хотел побыть рядом. Это всё из-за сына. Он там остался. В коллекторе. Он ходил в тот рейд и не вернулся. Я напился, шёл домой, упал и вывернул ногу. Он поднял на них глаза — мутные, красные, с той пустотой, которую оставляет только горе. — Я звал на помощь, — сказал он. — Я просто хотел, чтобы кто-нибудь пришёл. Я не мог встать. Таниша опустила нож. В груди всё ещё колотился страх, но она перевела дыхание и шагнула ближе. — Идём, — сказала она, протягивая руку. — Мы поможем тебе. Они подняли его. Вдвоём, на плечах. Фрэнк оказался тяжелее, чем выглядел, но Таниша и Изабелла тащили его через ночной Авалон, не останавливаясь. Вокруг было тихо — по-прежнему слишком тихо, но теперь в этой тишине слышалось только их дыхание и иногда — всхлипы Фрэнка. — Дэнни, — сказал он, и голос его дрожал. — Сына звали Дэнни. Двадцать два года. Хороший парень. Добрый. Он мог починить всё, что сломано. Всегда помогал другим. Всегда улыбался. Даже когда было страшно. — Он пошёл в тот рейд, потому что хотел помочь, — продолжал Фрэнк. — Сказал, что они найдут гнездо и убьют Королеву. Что мы сможем жить без страха. А он... он даже не успел выстрелить. Он замолчал. Тишина стала тяжелее. — Он улыбался, — тихо сказал он. — Даже когда уходил, он улыбался. Сказал: «Я вернусь, пап». Они довели его до его дома. Старого, обшарпанного, но с тёплым светом в окне. Изнутри доносился запах горелого чая и сырости. — Спасибо, — сказал он, когда они усадили его на кровать. — Вы не обязаны были помогать. — Мы обязаны, — сказала Таниша. И это было всё, что она могла сказать. Они вышли, закрыли за собой дверь, и долго стояли молча. — Пиздец, — выдохнула наконец Изабелла. — Пиздец, — согласилась Таниша. Они вернулись в отель. Рассказали Эбби всё — с долей шутки. — Мы думали, это Мимик, — сказала Таниша, разводя руками. — А там просто пьяный мужик. Горе, алкоголь и вывихнутая нога. — Он похоронил сына, — добавила Изабелла, и шутка на мгновение умерла в её глазах. — Но мы справились, — сказала Таниша. — И нож мне даже не пригодился. Надеюсь, ты гордишься мной. Эбби улыбнулась. Устало, но искренне. Она проводила их до дверей и смотрела, как они уходят — пошатываясь, но вместе. — Вы молодцы, — сказала она почти шёпотом. — Мы знаем, — усмехнулась Таниша, и дверь закрылась. Эбби не пошла спать сразу. Постояла у окна, глядя на ночной Авалон — на редкие огни, тени от фонарей, пустоту между домами. Внутри неё было пусто и тяжело. Но через час она всё же легла. Тело требовало отдыха. Она закрыла глаза. И провалилась в темноту. Ей снился песок. Сухой, жёсткий. Он был везде — на коже, в волосах, во рту. Солнце стояло в зените, но его не было видно — только белый, выжигающий свет, от которого слезились глаза. Она была привязана к столбу. Верёвки впивались в запястья. Воздух был горячим, как из печи. — Ты думаешь, ты сильная? — голос был хриплым, мужским, незнакомым. — Ты даже не можешь сдвинуться. Эбби дёрнулась. Верёвки затянулись. — Ты слабая. Ты всегда была слабой. Ты просто забыла каково это. Где-то рядом смеялись. Гремучники. Она слышала их дыхание. — Посмотри на свои руки, — сказал голос. Кисти были в крови. Чужой. Своей. Она не могла понять. Пальцы дрожали, под ногтями — засохшая грязь. — Ты не спасла никого, — продолжал голос. — Ни отца. Ни друзей. Ни себя. Она попыталась крикнуть, но из горла вырвался только хрип. Песок под ногами начал уходить. Она проваливалась. Верёвки обрывались одна за другой. Она падала в темноту. И в этой темноте увидела лицо. Она не знала, чьё оно. Но оно улыбалось и шептало: — Ты боишься крови, Эбби. Ты боишься себя. Ты больше не та, кем была. Ты никогда не будешь прежней. Она закричала. Она проснулась в поту. Сердце колотилось так, что казалось, грудная клетка разорвётся. Простыни прилипли к мокрой коже. Вокруг было темно. Тишина. Только её дыхание — резкое, сбитое. Она медленно села. Комната покачивалась. Руки дрожали. Ей нужно было убедиться, что она здесь. Что не в плену. Что она свободна. Она встала, прошла босиком по холодному полу, остановилась у двери Льва. Заглянула внутрь. Лев спал. Спокойно, ровно дыша. Его лицо было расслабленным, почти детским. Он был здесь. Он был жив. Он был в безопасности. Эбби смотрела на него, и внутри неё что-то медленно отпускало. Она закрыла дверь и вышла на балкон. Ночной воздух был холодным. Она опёрлась о перила, вдохнула полной грудью — и впервые за час почувствовала, что может дышать. Она смотрела на пустой ночной Авалон, на огни аванпостов, на море, которое снова шумело вдалеке. Она думала о страхе, который не уходит. О крови, которая теперь всегда с ней. Она не знала, сможет ли снова стать той, кем была. Но знала: Лев жив. И это было важно. Эбби не спала. Она стояла на балконе, пока небо на востоке начало светлеть. Холодный ветер с моря постепенно вытеснил из лёгких запах сна. Она натянула старую футболку, завязала шнурки и вышла из отеля. Было раннее утро. Авалон ещё спал. Только вдалеке мелькали фигуры солдат, да где-то на кухне гремел посудой Стенли. Эбби спустилась по Тремонт-стрит, повернула к гольф-полю и побежала. Земля была влажной от росы. Шаги звучали ровно, тяжело — она чувствовала, как тело откликается, как мышцы начинают просыпаться. А потом она услышала это. Гул. Низкий, глухой — не звук, а вибрация, которая проходила сквозь землю и поднималась по ногам к позвоночнику. Эбби замедлилась, остановилась. Прислушалась. Звук был похож на рой пчёл, но приглушённый, будто шёл откуда-то из-под земли. Она оглянулась. Ничего. Только трава и утренний туман. Гул повторился — тихий, глубокий. Она не могла понять, откуда он. Ей показалось, земля под ногами дрожит. Она сглотнула и заставила себя бежать дальше. Но странное чувство осталось — будто она стояла на чём-то живом. На чём-то, что дышало под ней. Она вернулась в отель, когда в Авалоне уже началась жизнь. Застала Льва сидящим на кровати. Он, видимо, только проснулся, но уже был одет. — Ты рано, — сказал он, глядя на влажную футболку. — Не спалось, — ответила она, садясь на край кровати. Лев смотрел на неё так, как умеют смотреть только дети, прошедшие через ад, — без вопросов, но с полным пониманием. — Мне снился сон, — тихо сказала Эбби. — Про Санта-Барбару. Про столб. Про песок. Лев молчал, ждал. — Я боялась крови, — продолжала она, глядя в пол. — Я видела её везде. На руках. Липкую, тёплую. Я думала, когда мы уплыли, это останется там. Но оно едет со мной, Лев. Каждую ночь. Лев пододвинулся ближе. Не обнял — просто сел рядом. — Ты выжила, Эбби. Ты вытащила меня оттуда. Это не слабость. Это сила. Ты просто устала. Она посмотрела на него. — И если ты боишься крови, — добавил он, — это не значит, что ты слабая. Это значит, что у тебя есть сердце. Она положила руку ему на плечо. — Спасибо. Лев улыбнулся и посмотрел в окно. Утреннее солнце заливало крыши Авалона. Голос его стал тише, мягче. — Знаешь, Эбби, Пророчица говорила: «Когда тьма становится слишком густой, ты не ищешь свет. Ты просто ждёшь, пока глаза привыкнут». Она подняла на него взгляд. — Я не понимаю. — Раньше я думал, что это значит: нужно терпеть. Вера поможет тебе выжить, если ты просто молчишь и ждёшь, — он повернул к ней голову. — Но теперь я думаю иначе. Он помолчал. — Это значит, что ты не должна бороться с темнотой. Просто научись видеть в ней. Потому что свет всё равно придёт. Он всегда приходит. Она смотрела на него, и внутри неё что-то медленно отпускало. — Ты изменился. — Я вырос. Это не одно и то же. Она улыбнулась. — Когда ты стал таким мудрым? — Когда перестал бояться того, что внутри. Через час Эбби направилась в лазарет. Светлана держала его в идеальном порядке. Эбби подошла к двери и остановилась — за ней были голоса. — ...по медикаментам, — говорила Ривера. — Что у нас есть? — Достаточно, — ответила Светлана. — Антибиотики, обезболивающие, бинты — всё в порядке. На месяц хватит. — Хорошо. Но я не про это хотела поговорить. Пауза. Ривера переступила с ноги на ногу. — Солдаты доложили: этой ночью слышали гул со стороны гольф-поля. Глухой, подземный. Будто земля дышит. — И ты думаешь, это Королева? — Я знаю, что это она, Светлана. Она просыпается. Она рядом. Светлана молчала. — Я хочу ввести комендантский час, — сказала Ривера. — С заходом солнца никто не выходит из домов. Патрули — только вооружённые группы. Люки к коллекторам — закрыть на замки. — Комендантский час? — в голосе Светланы послышалось удивление. — Если она начнёт двигаться, у нас будет время подготовиться. Если будем ждать, пока выйдет на поверхность — будет поздно. Светлана вздохнула, но ничего не сказала. — Ты же знаешь, это вызовет панику. — Знаю. Но я хочу, чтобы ты знала: если Томас откажется, я сделаю это сама. Как главный врач я имею право вводить карантинные меры. И я это сделаю. — Делай, — сказала Светлана. — Но без паники, Ривера. Напуганные люди — хуже любой Королевы. — Я знаю. Поэтому я и пришла к тебе первой. В этот момент дверь открылась. Эбби замерла. Ривера посмотрела на неё, кивнула — сухо, без улыбки: — Эбби. И ушла, даже не обернувшись. — Заходи, деточка, — сказала Светлана, указывая на стул. — Как раз есть работа. — Какая? — Сходи на склад у причала. Проверь, есть ли там ящики с тканью и бинтами. Мия сказала, там должно быть что-то, но она не может отойти от мастерской. Ты нужна ей. Эбби хотела спросить про Риверу, про гул — но передумала. — Хорошо. Эбби вышла из лазарета и направилась в сторону причала. Авалон уже просыпался: где-то хлопали двери, слышались голоса, запах хлеба и каши доносился из столовой. Она сделала несколько шагов по улице, и в этот момент начался гул. Он был низким, глубоким — таким сильным, что земля под ногами дрогнула. Эбби замерла, чувствуя, как вибрация поднимается по ногам, проникает в грудь. Она узнала этот звук. Она слышала его утром, на гольф-поле. Тогда он был глухим, далёким. Сейчас — близким. Осязаемым. Она повернула голову, глядя в сторону гольф-поля. Гул стих так же внезапно, как начался. И в наступившей тишине она увидела, как люди начали выходить из домов. Они выходили не спеша, с настороженными лицами, и смотрели в одну сторону. Туда, где под землёй, в темноте и сырости, спала Королева. Кто-то стоял на пороге с оружием, кто-то держал детей за руки. Никто не говорил. Все просто смотрели. Эбби смотрела вместе с ними. Она смотрела на гольф-поле, на траву, которая казалась такой же безмятежной, как и всегда. Но она знала: под ней — темнота. И она больше не спит.