Есть ли в небе лисы?

— Нашел? Первое, с чем сталкивается Волков, когда возвращается домой, — с моими горящими глазами и вопросом. Олег даже назад слегка подается, искренне делая вид, что напуган. Ага, смешно, оценила. Затем в мои загребущие руки приземляются два баллончика с распылителями и красочной снежной зимой на этикетках. Отлично! Я срываюсь с места и несусь в гостиную, где стоит почти готовая новогодняя елка. — Не за что! — кричит мне вслед Волков. Я останавливаюсь перед украшенным деревом, присматриваюсь, примериваюсь. Кинув один баллончик в сторону дивана, снимаю колпачок с другого и начинаю распылять белый порошок, стараясь покрыть ветку равномерно. Отойдя на шаг, оцениваю результат и принимаюсь за следующую. Спустя пару минут ко мне присоединяется Волков со вторым баллончиком и стоически терпит все мои инструкции, даже глаза всего пару раз закатывает. В честь Нового года, надо полагать. Я притаскиваю из столовой стул и лезу к веткам повыше, сосредоточенно распыляя смесь. Декабрь в Мексике нас снегом, само собой, не порадовал, что было вполне ожидаемо. Я вроде и не в претензии, но глубоко в душе все-таки присутствует некая тоска по дому. Справедливости ради, Питер тоже далеко не всегда баловал, но все же. К празднику я подготовилась капитально, настолько капитально, что Олег еще даже не представляет масштаба своих проблем. Вот только этот треклятый искусственный снег забыла, а хотелось хоть елку украсить так. Волков пал жертвой обстоятельств и был послан искать баллончики. Послана была и я, только в другую сторону и шепотом, а квест выполнять он все-таки пошел. Удачно, как выяснилось. Удачнее, чем в Питере, даже пять пуль не словил. Ладно, проехали. Я сползаю со стула, и на сей раз мы отходим назад вместе с Олегом, чтобы осмотреть плоды трудов. — Криво, — говорю я. — Кто ж тебе виноват? — отзывается он, хмыкнув. — Ты. Криво с твоей стороны. Вон там. — Там нормально. Это с высоты твоего роста так кажется. — Кри-во. Добавь. Волков, ругаясь сквозь зубы, кажется, по-мексикански, возвращается к елке. — Это тебе не бомбы из говна и палок лепить, — назидательно говорю, усмехнувшись. — Тут нужно иметь чувство вкуса. — Это ты занималась ремонтом кухни. Про чувство вкуса можешь даже не напоминать. — Нормальный там дизайн, — возражаю, всплеснув руками. — Местный колорит, знаешь ли. Так, вроде все. Волков вновь становится рядом со мной, и мы опять оцениваем елку. — Ты себя здесь явно в своей тарелке чувствуешь, — произносит Олег. — Чем вырвиглазнее, тем лучше. — Вырывать глаза — это по твоей части. — Один раз было, не нуди. Сойдет? — Сойдет. Пойдем готовить? — Пойдем. Мы еще раз осматриваем елку и дружненько отправляемся в кухню, над дизайном которой Волков ворчит. Ну и пусть ворчит, получилось отлично, в умеренном мексиканском стиле. Мы заходим как раз тогда, когда оттуда во двор собирается выйти Разумовский с мотком гирлянды в руках. Минуточки на то, чтобы обмозговать ситуацию, тут точно не хватит, поэтому даже не пытаюсь, просто спрашиваю: — Сереж, а ты куда? — И зачем? — поддерживает Волков. — Украшать, — отвечает Разумовский, смущенно улыбнувшись. Отросшие рыжие волосы падают ему на лицо, и он теперь регулярно зачесывает их пальцами назад. Не особо удобно, но стричься отказывается. Видимо, свежи воспоминания о наших с Шурой парикмахерских талантах, и нет желания подпускать к себе не только врачей, но и цирюльников. Впрочем, я только за. Ему идет такая длина. — Двор? — уточняю, направляясь к холодильнику. — Да, — радостно кивает Сережа и выходит во двор. Мы с Олегом переглядываемся. — Расшибется? — деловито предполагает он. — Расшибется. Я тут сама пока тогда. Волков, вздохнув, тащится помогать Разумовскому. Сережа потихоньку оправляется от всего, что случилось в Питере, и мы стараемся его в любых начинаниях и инициативах поддерживать. В умеренных, конечно. Даже если это попытка украсить гирляндами двор, который новогодним можно назвать разве что с натяжкой. Да пусть хоть на кактусы эти огоньки лепит, лишь бы дофамин с них получал. Я, сверяясь со списком в телефоне, вытаскиваю из холодильника нужные ингредиенты и раскладываю их на кухонном столе, выкрашенным в насыщенный бирюзовый цвет. Зря Волков бурчит, все здесь отлично сочетается, вон, даже под книги место нашлось, и свечи посередине шикарно дополняют вид. Козел он, короче. Но это и раньше было понятно. Поскольку мы в последнее время решились с головой погрузиться в мексиканскую кухню, то и на праздник собрались готовить исключительно такие блюда. И вот сейчас я рассматриваю рецепт свиного жаркого и понимаю, что ну его на хрен, пусть Олег долбится. Лучше индейкой займусь или еще чем, да хоть тем же тестом. С этим я, по крайней мере, не налажаю. Жаркое было идеей Волкова, а благими намерениями, как известно, понятно куда дорога вымощена. Олег возвращается спустя полчаса, за ним приходит и довольный Разумовский, которому поручают наименее травмоопасную для него и для нас возню с овощами. Второй вроде бы пока тихий, но один раз я все-таки ловлю на себе взгляд изменившихся глаз. Улыбнувшись, киваю ему в знак приветствия. Исчезает Птица так же быстро, как и появился. Ему тоже много чего нужно переварить, как и всем нам. Удачнее всех пока справляюсь я. Не то чтобы мне досталось меньше всех, но я погибче, наверно. Меня не пытали год в психушке, я не оказывалась на грани от смертельных ран, не ночевала в окопах Сирии или что там у них, я много чего не. Всего-то… Ладно. Неважно. — Получилось? — спрашиваю, когда Сережа меня обнимает и целует в щеку. — Да, — улыбается он. — Вечером увидишь. Сейчас пока не очень впечатляюще. Чем еще помочь? — Я там пиньяту не закончила. Чуть-чуть осталось. Она в спальне, инструкция на кровати. — Серьезно? — уточняет Волков, забирая у меня противень с индейкой. — Пиньята? — Именно. Традиция же. — Хорошо, что только это, — бормочет Олег. Я пожимаю плечами. О-о-о, нет. Не только. Но лучше пока не озвучивать, чтобы мне за шиворот граната не прилетела раньше времени. — Я присоединюсь к тебе через минут пятнадцать, — говорю, чмокнув Сережу в щеку. — Накроем в саду? — уточняет Волков. — Конечно, мы ж не в доме будем пиньяту бить. Волков бормочет проклятия, на сей раз на каком-то арабском. Кажется. Звучит, по крайней мере, так, будто он сейчас пожелал мне не очень долгих лет жизни. Или убиться об кактус. В принципе, одного другого не исключает. *** С пиньятой мы возимся еще около часа, и я проклинаю свое желание сделать ее самой, а не купить готовую. Но Разумовский не жалуется, ему, кажется, нравится. Молчу и я, периодически посматривая на его сосредоточенное лицо. Это другое выражение, совсем не то, что было в Питере. Здесь мы заморачиваемся над тем, как привязать вон ту штуку к вон той штуке, а не тем, как не попасть в тюрьму, психушку или хотя бы не отъехать дивный новый мир. Вряд ли ужасы того года и последующих событий когда-нибудь сотрутся окончательно для Сережи, но может быть, хотя бы померкнут. Если пернатая жопа больше не влезет ни в какое говно, идейное и не очень, то будет просто сказка. Когда мы наконец заканчиваем пиньяту, то оба валимся на кровать. Семиконечную, немного кривоватую звезду предварительно относим на комод, чтобы не пришлось спешно бежать за другой. Сережа поворачивается на бок, я тоже, и мы смотрим друг на друга так, улыбаясь, потому что… Потому что сейчас все хорошо. Разумовский гладит меня по щеке, дрожащие пальцы с нежностью ласкают кожу, а он все вглядывается мне в глаза. — Это реальность, — говорю я, поцеловав его ладонь. — Да, — чуть слышно отзывается Сережа и двигается ближе, целует меня, отчаянно желая убедиться. — Я люблю тебя, — шепчу, отстраняясь. — И я тебя. Разумовский закрывает глаза и обнимает крепче, я жмусь к нему, позволяя себе потеряться в этой близости, завернуться в нее, будто в кокон, и наслаждаться тем, как пальцы рисуют на спине одному Сереже известную картину. Все действительно хорошо. Я чувствую себя живой, любимой и счастливой, и у нас впереди куча времени, не ограниченного клетками, преследователями и прочими радостями бытия. Впрочем, когда я вручаю Разумовскому один из подарков, он явно жалеет, что нельзя спрятаться за стенами какого-нибудь форта. — Это?.. — растерянно бормочет Сережа, рассматривая ткань. — Здесь такая традиция, — воодушевленно объясняю, взяв другую коробку. — Мексиканцы в этот день обязательно носят красное белье, чтобы им повезло в любви. — Да мне повезло, — замечает он. Уже не так уверенно. — Ну, везение-то разное бывает. Наше будет заключаться в том, чтобы провести этот год вместе. Я, кстати, тоже красное надену. Эта информация вызывает у Сережи гораздо больший интерес. Он обнимает меня и обещает вечером обязательно проверить, соблюдены ли мною традиции. Я бы хотела проверить прямо сейчас, но мы сделали лишь временную передышку в подготовке к празднику. Оставив Сережу разбираться с подарком, я выскальзываю в коридор вместе с коробкой, деликатно, совсем как медведь, стучусь в спальню в другом конце коридора. — Это тебе, — с елейной улыбочкой сообщаю, сунув Волкову коробку. — Подарок. Открой. — Там что, израильский скорпион? — с сомнением уточняет он. — Что? Зачем бы мне его туда совать? — Потому что он самый ядовитый в мире, зайка. Это бы объяснило, почему ты такая довольная. — Израильский скорпион тебе зайка. Открывай, а? Волков все-таки слушается. На подаренные двухцветные боксеры смотрит не менее растерянно, чем Сережа. — Традиция, — отвечаю на весьма нецензурный вопрос о том, что же здесь такое происходит. — Мексиканцы надевают в этот день красное белье, если хотят успехов в любви, и желтое, если больше тянет на богатство. Вот. — Я улыбаюсь еще шире. — В честь любви к деньгам. — Овца, — усмехается волков. — От барана слышу. Идем дальше готовить. И мы идем, а подаренные трусы даже не оказываются у меня на голове. Ну вот, а Сережа еще иногда переживает, что мы не уживаемся. В нашем случае отсутствие физических попыток перегрызть друг другу глотки — это уже отличный пример мирного взаимодействия. В сад, подсвеченный несколькими фонарями, мы все выходим уже вечером. Пока я и Сережа возимся с сервировкой и украшением стола, Волков что-то там шаманит, после чего гирлянды разом зажигаются. Присвистнув, осматриваю увешанный ими двор. Ничего себе. — А… Взгляд останавливается на одном конкретном предмете. Опустив тарелку на стол, риторически интересуюсь: — Серьезно? — Зато празднично, — заявляет Волков. Не поспоришь. Еще раз осмотрев обвитый гирляндами здоровенный кактус, улыбаюсь, а потом и смеюсь в голос, настолько это выглядит нелепо и одновременно красиво. — Восхитительно, — резюмирую и обнимаю с облегчением выдохнувшего Сережу. — Я вообще-то помогал, — напоминает Олег, взявшись вешать пиньяту на дерево. — Возьми с полки плюсик в карму. Так, стоп, виноград! Нельзя забывать про виноград. Сейчас принесу. Отсчитав ровное количество, я раскладываю ягоды в три бокала, остальное сую в вазу и возвращаюсь со всем этим в сад. Олег как раз кидает возле дерева три бутафорские биты, которыми позже нужно будет очень по-новогоднему расколотить семиконечную звезду в щепки. Возиться с проектором уже не хочется, а ноутбук ставить негде, ведь стол забит под завязку, поэтому решено было ограничиться трансляцией в телефоне. На мексиканском не сильно понятно, но общий настрой уловить легко. Вечер сегодня выдался теплым, и на площади в центре города наверняка собралась толпа людей, решивших отмечать праздник с размахом. Я этот вариант даже не рассматривала. Сереже точно не будет комфортно, да и Волкова туда тащить — тот еще аттракцион. Аккурат перед отсчетом двенадцати секунд я сую каждому по бокалу с виноградинами и напоминаю правило. Двенадцать секунд — двенадцать ягод и желаний. Само собой, получается больше сумбур, чем традиция, потому что не хохотать над тем, как мы пытаемся съесть по виноградине в секунду, невозможно. Мы больше ржем аки кони, чем желания загадываем, а потом чокаемся шампанским, когда отсчет заканчивается, едва не разлив его на себя же. Мы живет далеко от центра и других домов, почти за чертой города, но даже здесь видно отблески фейерверков. Веселее становится только тогда, когда я пытаюсь вспомнить, когда там надо пиньяту разбивать, и решаю, что вот прямо сейчас. Взяв свое «оружие» мы с Сережей поворачиваемся к Олегу, да так и замираем, уставившись на биту в его руках. Настоящую Да еще и колючей проволокой обмотанную. — Что? — Он смотрит на наши обалдевшие лица. — Ася сказала, что если подубасить вашу поделку, то это считается избавлением от всех грехов. — Олег ухмыляется, взвесив в руке биту. — Какие грехи, такая и палка. Мы с Сережей переглядываемся. Почти синхронно пожимаем плечами. Нет, ну логично. Не огнемет, и то хорошо.