Есть ли в небе лисы?

— Ай, блин, — шепчу я, схватившись за затылок. С ужасом жду, что рука нащупает что-то теплое и мокрое, но ничего такого. Хотя боль такая, что кажется, череп вот-вот треснет. Тупые удары внутри будто отсчитывают секунды до того, как дверь в студию распахнется. Она и распахивается. Перед глазами все плывет, и я не как не могу ни на чем сфокусироваться. Это как если нацепить чужие очки, ничего толком не увидишь, только глаза заболят. — Ты жива? — с откровенной паникой в голосе уточняет Шурик, приземляясь рядом. — Эй, женщина, отвечай. Мне Разум позвонил, сказал, что ты тут со стремянки сверзилась. Он уже сюда несется. Ася, блин, ты как? — Да нормально, — бормочу я, морщась от вспышки синего передо мной. Щурюсь, пытаясь рассмотреть лицо наемника, но ничего не получается, все только больше расплывается. — Головой ударилась. — Говорил же, что дерьмо идея. Давай, вставай. Шура берет меня за локти, а я пробую подняться. В результате мир ведет в сторону, и моя черепушка не встречается с полом повторно только из-за того, что наемник подхватывает. Он садится ближе, чтобы я могла опереться на него плечом, чем я и пользуюсь. Вписавшись лбом ему в грудь, пережидаю, пока комната перестает кружится. Она не торопится. Я закрываю глаза. — Марго, «Скорую»! — резко командует Шура. — Девушка, двадцать пять лет, удар головой, встать не может. — Да могу я, — вяло протестую, дернув его за рукав. — Правда. Дай мне пару минут. — Хрен тебе, а не пару минут. С головой не шутят. — Шур. Успокойся. Сейчас пройдет. Вот только сама я в этом не сильно уверена. Наемник откладывает вызов, и спустя минут пять у него все-таки получается поставить меня на ноги. Брать на руки не пробует, хочет посмотреть, справлюсь ли, чтобы с чистой совестью вызвать «Скорую». Я справляюсь, с помощью Шуры даже до дивана дохожу. — Вот так, аккуратно, — бормочет он и подкладывает подушки мне под спину. — Ну что? Голова как? — Побаливает, — отвечаю, глядя себе под ноги. Вернее, на два ярко-розовых пятна, которые должны быть моими кроссовками. Побаливает — это мягко сказано. Такое чувство, что боль поселилась даже в глазницах. И ничего не получается рассмотреть. Наоборот, все еще сильнее расплылось, пока я сидела с Шурой на полу. — Так, сейчас гляну, — говорит он. — Наклониться немного можешь? Я наклоняюсь. Из-за чего чуть не падаю, наемник удерживает за плечи и тихо матерится. — Марго, «Скорую»! — решительно командует Шурик. — А ты молчи. Он садится рядом, чувствую, как аккуратно перебирает мои волосы. — Ну, крови нет вроде. Но я прямо вижу, каким место ты об пол звезданулась, там все красное. Пить хочешь? Ща. Марго, пусть Витек принесет воды в студию. Что там со «Скорой»? — Машина «Скорой помощи» уже в пути, — отвечает ИИ. Я рассеянно тру глаза. Не помогает. Тогда сощуриваю их до узенькой щелочки, но тщетно. — Голова болит? — уточняет Шура, заметив, видимо, мои манипуляции. — Ага. Теперь уже и мне это совсем не нравится. У Сережи должна быть конференция, это почти на другом конце города. Я собиралась присоединиться к нему ближе к вечеру, а пока занялась стеной в студии, мне неделю назад пришла в голову мысль ее разукрасить. Вот и собралась сегодня подготовить фронт работ. Подготовила, называется. Надо было сидеть и ждать до завтра, когда привезут леса. — Че такое? — удивленно спрашивает один из наших наемников. А я ведь даже не увидела, как но вошел, лишь тень бесформенная мелькнула. — Башкой треснулась. Давай воду. — Вот, Ась, тебе какую? У меня перед носом появляются два разноцветных пятна, я аж отшатываюсь. Щурюсь, впрочем, без особого успеха. Выбираю наугад, это оказывается какая-то банка. Пальцы скребут по пустой поверхности, тщетно пытаясь найти, за что потянуть и открыть. Я медленно переворачиваю ее. — Та-а-ак, — протягивает Шура. — Если ты сейчас будешь впаривать, что все окей, я тебе устрою тест в несколько этапов. — Не буду, — вздыхаю, сдавшись. — Что-то с глазами. Мне больно будто где-то за ними, и не получается сфокусировать зрение. Все расплывается. Первым крепкую и матерную реакцию выдает Витек, за ним Шура. Собственно, тут и не возразишь. Банку мне открывают, вкладывают в руку. Пока первый наемник несется встречать врачей, когда те приедут, второй звонит Разумовскому, уточняет, где они с Олегом именно. Советует держать курс в сторону ближайшей больницы, обещает позже сказать, в какую именно. Я отмахиваюсь, когда он предлагает мне трубку, слишком сильно болит голова. — Марго, закрой окна, — прошу, снова пытаясь растереть глаза руками. — Слишком ярко. Откуда сегодня такое солнце, было ж пасмурно. — Солнце? — удивленно переспрашивает Шура, шевелится рядом. В окно, наверно, смотрит. — Марго, где эта гребаная «Скорая»?! Так, ладно, дыши, Ась, все окей будет. Лучше б тебя Волков падать, блин, научил правильно. Ты пей, пей. Наемник, как может, пытается отвлечь меня разговорами, но я в итоге прошу его замолчать, потому что каждое слово долбит прямо в дырку в черепе. Знаю, что там ее нет, но такое ощущение, что есть. Шура предлагает лечь, я отказываюсь. Опасаюсь потом не встать самостоятельно. Зрение размывается еще больше, я с трудом отличаю, где банка, а где моя рука, которая ее держит. Боль сверлит, закатывается за глазные яблоки. Я вновь и вновь порываюсь потереть их, поэтому наемнику приходится за этим следить. Шура говорит, что они уже покраснели. Сама я не могу понять, слезятся глаза от того, что я так отчаянно терла их или от того, что мне слишком больно. — Марго, я просила закрыть жалюзи, — шепчу, закрывая лицо ладонями. — Она закрыла их, — тихо говорит Шура. Я не успеваю испугаться сильнее, в коридоре слышатся шаги и голоса, а потом вокруг начинается форменная вакханалия. Кто-то просит убрать руки, осматривает голову, рядом мельтешат новые краски, настолько яркие и непонятные, что я то и дело норовлю отвернуться. Кто-то удерживает меня за подбородок, просит не закрывать глаза. Резкая вспышка заставляет вскрикнуть от боли. Я отмахиваюсь от врача, которому Шура обещает все кары небесные. Тот бормочет, что ничего такого не хотел, а это как раз был знак, что нам надо ехать в больницу. От госпитализации я не отказываюсь, даже встаю. Но на этом все. Я не понимаю, куда наступаю, размытый мир вертится, шатается. Витек, который и привел врачей, просто берет меня на руки. — Ну когда еще выпадет шанс к начальству подкатить? — шутит он, двигаясь куда-то. Я молча утыкаюсь ему куда-то в грудь. Или в шею. Даже это не получается определить. Сейчас мне хочется лишь две вещи: оказаться в своей кровати и к Сереже. В идеале, одновременно. Но Разумовского нет, он, скорее всего, застрял где-то в пробке или мчится сюда. «Скорая», конечно, приехала быстрее, Шура как раз звонит ему, чтобы назвать адрес больницы. Я закусываю губу, чтобы не захныкать. Едва удерживаюсь от желания позвать Разумовского. Лучше это не сделает, а я девочка взрослая, в состоянии самостоятельно доехать на «Скорой». Вот только это ложь. Правда заключается в том, что сейчас очень страшно и больно, и мне почти физически нужно, чтобы Сережа был рядом. — Ничего, мать, прорвемся, — обещает Шура, когда мы усаживаемся в машину «Скорой». — Ася Юрьевна, давайте все-таки уложим вас, — говорит один из врачей, и сейчас я не спорю. Внутри машины все настолько белое, что я просто в клубок сворачиваюсь на кушетке, игнорируя возражения медработника. Шура гладит меня по плечу, то и дело заверяя, что все будет хорошо. Этим наемник сдает себя с потрохами. Он и сам в ужасе. Дорога кажется очень долгой, по пути мне вкалывают немного обезболивающего, которое почти не работает. Заметив это, врач добавляет еще, но уже кажется, что ничего не способно унять эту проклятую боль. После того, как машина тормозит у больницы, я собираюсь подняться, однако сделать это не разрешают. Сил на споры нет. Приходится смириться с тем, что прокачусь на медицинской каталке. Еще бы знать, куда. Я вообще слабо понимаю, где оказываюсь. Ну, вот, по свежему ветерку ясно, что на улице, потом гул голосов, это, видимо, больничный холл. Глаза закрываю руками, свет постоянно становится все ярче, никаких силуэтов уже толком не различаю. Мне помогают пересесть на кровать, все суетятся, бегают туда-сюда и не слышат, как я прошу выключить лампу, которая светит мне прямо в лицо настолько, что не помогают даже мои же руки, которыми пытаюсь прикрыться. Кто-то стаскивает с ног обувь, осторожно разворачивает их и перекладывает на кровать, под спину сует подушку. Белый цвет причиняет настолько сильную боль, что я, не сдержавшись, плачу, а тут почти все белое! Приходит врач, просит убрать руки. Я качаю головой, отворачиваюсь, закрываюсь уже не просто ладонями, всеми руками, хочу ткнуться в подушку, но она выбеленная до такой степени, что режет глаза через все преграды. Или уже не она? Согнувшись, утыкаюсь в свои колени. Врач пользуется этим, быстро осматривает мой затылок, уточняет симптомы у Шуры, ибо со мной говорить бесполезно. Я слабо понимаю, что он хочет от меня, реву от того, насколько мне больно, и только прошу выключить свет и оставить в покое. — Ася! Я, встрепенувшись, смотрю в ту сторону, где услышала Сережин голос. Это инстинкт, это на подкорке, я только спустя секунду понимаю, что не надо было, ведь свет с новой силой обжигает глаза. Разумовский вновь называет мое имя, он уже рядом, уже обнимает меня и разговаривает с врачом. Я отталкиваю его. Он же уезжал в фиолетовом пиджаке, зачем переоделся в белое?! Отшатываюсь, чуть не падаю с кровати. Кто-то поддерживает с той стороны. Всполохи цвета стали уже почти неразличимы, нас окружает один сплошной белый свет, будто я ткнулась лицом в дальнюю фару. — Больно, — шепчу я сквозь слезы, держась за Сережину руку. — Больно, ярко… Я не могу, выключи все это, выключи, пожалуйста! Паника накатывает, душит, сжимая в тиски горло, я теряю любое ощущение пространства, кажется, что могу даже на потолке сидеть, не понимаю, где верх, а где низ, и все прошу выключить, но никто не слушается! Сбоку доносится Сережин шепот: — Сейчас, любимая, сейчас… Кто-то насильно убирает мои руки от лица, и сразу его закрывает что-то темное, наконец-то. Вспышки еще пробиваются через ткань, которую бережно завязывают у меня на затылке. — Вот так, — говорит Сережа, поправляя ее и на носу, чтобы не мешала дышать. — Так нормально? — Все равно ярко, — надрывно отвечаю, вцепившись в его пиджак. — Но не так больно. — Ярко? — повторяет Разумовский. — Шарф же черный, — произносит кто-то голосом Олега. — Черный, — шепчу я. — Командир, заткнись, — устало советует Шура. Черный. Но он же не закрывает свет. Черный. Если это тот шарф, который я лично сегодня повязала на шею, то он не пропустит ничего, особенно если вдвое сложить. Я ощупываю повязку. Двойная. Но мне все равно слишком светло. Я не понимаю, я не… Почему светло? Я ведь просто головой стукнулась, что вообще происходит?.. — Сейчас все выясним, любовь моя, — тихо обещает Сережа. Видимо, это было сказано вслух. — Все будет хорошо, не волнуйся. Я не волнуюсь. Я реву от того, что мне стало еще страшнее, цепляюсь за него, как за единственную опору, мой самый надежный якорь. Его близость и ласковый голос действуют хоть немного успокаивающе, я хотя бы осознаю, что он рядом, что я сижу на кровати, под ней пол, а сверху потолок. Черный шарф почти не помогает, не помогают и зажмуренные веки. Слезы так и не останавливаются. Когда все резко темнеет, а тело мешком валится на Сережу, я почти рада. Рада до тех пор, пока не просыпаюсь все на той же больничной кровати. А может, на другой. Не знаю. Вспышки пропали. Рядом несколько человек разговаривают шепотом. Я касаюсь пальцами шарфа стаскиваю его и открываю слипшиеся от такого количества слез веки. Закрываю, открываю опять. Никакой разницы нет. Я все еще в непроглядной темноте.