Есть ли в небе лисы?

Утро начинается с попыток Евы незаметно проникнуть в спальню. И с запаха корицы. Настолько сильного, что создается ощущение, будто ею вымыли пол. Дочь просачивается в комнату, негромко шурует в углу и убегает, оставив дверь распахнутой. Я открываю глаза не сразу, сначала просто лежу, зарывшись лицом в подушку, слушаю. На кухне явно что-то происходит. Ева как раз сбегает вниз по лестнице и кому-то радостно сообщает, что нашла зайца. Понятно, Саша вчера оставил здесь свою любимую игрушку. Я улыбаюсь и все-таки встаю. Накинув на плечи легкий халат, выхожу в коридор босиком и сразу направляюсь во вторую детскую. Пусто. Значит, все уже и без меня встали и теперь тусуются на кухне. Ну и хорошо, спешить некуда. Я возвращаюсь в спальню, беру сменную одежду и с ней иду в душ, а после него уже спускаюсь на первый этаж. Чем ближе подбираюсь к месту действия, тем отчетливее становятся голоса и запах выпечки. Так, Волков сегодня точно в городе. Возможно, нас ждет маленькая катастрофа. — Мам! Мам, ты проснулась! — воодушевленно кричит Ева, заметив меня первой. Она стоит на табурете у столешницы, в фартуке Олега, который на ней почти как платье до пят. Рыжие волосы собраны в хвост, щеки запудрены мукой. Она сияет, довольная собой и жизнью, с гордостью улыбается, как только я вхожу, будто ждет аплодисментов. — Я помогала! — важно сообщает она. — Почти все сама, даже тесто, правда, но потом папа сказал, что надо было не кидать туда ту пудру, но зато теперь оно с сюрпризом! — Это не сюрприз, а сахарный удар, — тихо бормочет Сережа, стоя у плиты. Он тоже босой, в черной футболке и домашних штанах с леопардовым принтом, которые носит только потому что я подарила. Волосы растрепаны, но взгляд сосредоточен, как будто он не оладьи жарит, а микрохирургией занимается. В руке деревянная лопатка, которой Сережа аккуратно переворачивает тесто на сковороде. Оно вроде бы даже не горелое. Ну, на первый взгляд. — Доброе утро, — говорю я, подходя ближе, целую наклонившегося ко мне Разумовского в щеку. Он улыбается уголком рта, но взгляда от сковороды не отрывает. На высоком стуле за столом уже восседает Саша. Выглядит он сейчас очень серьезно для трехлетнего малыша, особенно когда хмурится. Сейчас он полность сосредоточен, пытается вилкой проткнуть только что испеченный оладушек. Лицом решительное, как будто идет в бой. Светлые волосы слегка растрепаны, на щеках следы клубничного варенья. И на футболке. И на столе. Ему пока не сильно хорошо удается справляться со взрослыми столовыми приборами, но другие он теперь не рассматривает для себя. — Мама, а ты знала, что папа умеет делать магические оладьи? — заговорщицки шепчет Ева, потянув меня за руку. — Он сказал, если съесть три подряд, то можно стать супергероем на один день. Я уже два съела. Остался один. — Молодец, мышонок, — говорю я, снимая ее со стула. — Теперь моя очередь помогать, иди завтракать. — Повернувшись к Сереже, насмешливо замечаю: — Грязный приемчик. Сережа усмехается и пожимает плечами, тихо произносит: — Я все равно уже купил костюмы, которые они хотели. — Сами с Птицей свой не доставайте только, — бормочу я, вставая за кофеварку. — Давайте сегодня в парк сходим? Пока еще солнце. Возьмем корм для уток, устроим пикник, покатаемся на колесе обозрения… — Я хочу на колесо! — тут же отзывается Ева. Саша вторит ей про качели. — Давайте, — соглашается Сережа и выключает плиту. — Сегодня никаких дел. — Ты успеешь загнуться с ними завтра? — деловито уточняю, отдавая ему готовый кофе. — Возможно, — вздыхает Разумовский и направляется к детворе, ставит миску с оладьями на стол, уточняя, кто и каким супергероем хочет сегодня быть. Это он зря. Они ведь могут назвать совсем другое сегодня, и ему придется спешно добывать новые костюмы. Впрочем, не удивлюсь, если Сережа это предусмотрел. Я беру свою кружку и, прислонившись к столешнице, смотрю на них троих, таких любимых. На мужа, который не спит по ночам, но ради детей становится к плите. На дочку, упрямую и яркую, как огонь. На сына, маленького, мягкого, но со своим характером. И думаю в очередной раз думаю, что все было не зря. Это тихое и одновременно хаотичное, сладкое от клубничного варенья, утро стоило всего. Я держу свою чашку двумя руками, прислушиваясь к теням внутри. Легкой дымкой они ползут по полу от моих ступней к стульям, на которых сидят дети. Словно сторожевой пес, который всюду следует за хозяином. Некстати вспоминается эпизод с попыткой выкрасть Еву. Я, поморщившись, отгоняю эти мысли и присоединяюсь к завтраку. Мы с Сережей по очереди деликатно помогаем Саше с вилкой. Сначала я нарезаю его порцию на кусочки, потом несколько раз аккуратно поправляю маленькие пальчики на приборе. Меня сменяет Разумовский, чтобы я тоже могла спокойно поесть. Ева все это время тарахтит без умолку о своих планах на день, на неделю, на месяц, рассказывает, какую крутую игру ей нашел Шура и так далее, далее, далее. Прерывается она только тогда, когда наступает время загрузить посудомоечную машинку, и спрыгивает со стула, чтобы помочь Сереже. Я берусь за влажные салфетки, потому что в варенье, кажется, выпачканы даже тени, лениво оплетающие мои ноги. — Мама, а ты знаешь, — начинает Ева, прищурившись, как будто делится древней мудростью, — что к нам в группу теперь ходит новый мальчик? — Как зовут? — уточняю, хоть и так в курсе. От родительского чата не скроешься. Разумовский туда не стал добавляться, опасаясь, что рано или поздно Птица расскажет, кто и в чем не прав. Уж лучше все вопросы будут через меня решаться. — Марк, — понизив голос, отвечает Ева. — Уже подружились? Сережа застывает рядом с уже второй чашкой кофе в руке, бросает настороженный взгляд на меня, потом на Еву. К разговорам о мальчиках он сейчас явно не готов. Не уверена, что они с Птицей буду готовы к этому и через двадцать лет — Да, мне он нравится, — бесхитростно заявляет дочь. Она нахваливает своего нового друга за то, что тот смотрел ее любимый мультик и знает всех главных героев. Я помогаю Саше перебраться со стула ко мне на колени, отодвигаю недопитый кофе, к которому он тут же тянется. Про очередной шедевр мультипликации мы слушаем уже примерно три месяца, уже сами давно выучили всех персонажей. Впрочем, грех жаловаться. Главное, что без полей и синего трактора. — Мам, а когда мы поедем? — спрашивает Ева, которой быстро наскучило говорить об одном и том же. — Можно сейчас? И про колесо не забудь. Высокое, ладно? — Если сейчас, — говорю я, глядя на часы, — то идите с Сашей одеваться. Я присоединюсь через минуту. — И я, — отзывается Сережа, отложив мобильник. — Принесу костюмы. — Да! — радостно соглашается она и уже тянет брата за руку. — Пошли! Я спускаю Сашу на пол, и они убегают, с топотом и визгом. Сережа встает рядом, протягивает мне кружку с чаем, убирает другую, в которой утренний кофе успел остыть. Разумовский улыбается, по-настоящему и не скрываясь, а я в очередной раз залипаю на эту улыбку. — Помогу им одеться, -говорит Сережа, поцеловав меня в висок. — У Саши второй ящик. На улице прохладно все-таки. Он, кивнув, выходит из кухни, а я берусь за телефон и быстро отвечаю на самые важные вопросы, решая уже свои рабочие вопросы. *** Мы все-таки собираемся. Шумно, хаотично, с криками «где мой шарф» и «я не хочу в ботинках, хочу в сандалиях», параллельно идут Сережины попытки объяснить сыну, что на улице плюс пятнадцать. Ева, уже в куртке, скачет по коридору как кузнечик, пытаясь натянуть кроссовок на одну ногу. Саша в полуодетом состоянии сидит на полу и упорно натягивает носок на одну и ту же ногу. Третий раз. Потому что «я сам». Сережа все-таки добивается разрешения помочь. Сын бурчит, потому что папа делает не так. Я, передав бразды правления в руки супруга, стою у двери с рюкзаком и бутылками с водой, и наблюдаю за всем этим как режиссер на съемочной площадке. Вроде сценарий есть, но все равно актеры творят, что хотят. — Мам, а ты взяла корм для уток? — спрашивает Ева, останавливаясь как вкопанная. — Если мы не возьмем, они нас не простят. Особенно вот та, с черной шеей! Она злопамятная! — Взяла, — отвечаю, улыбаясь, и трясу рюкзаком. — Все коробку. — Пап, а ты будешь кормить уток? — интересуется она. — Мне гусей дома хватает, — бормочет Сережа, наконец-то застегивая на сыне куртку. — Мы куси? — спрашивает Саша, наклоняя голову. Я выпроваживаю Еву за дверь как раз вовремя. Мы бы потом от этих «кусь» не отделались в ближайшую неделю. — Ты мой личный птенец, — говорит Сережа, поднимает его на руки и целует в щеку. Саша фыркает, но улыбается. Мы выходим на улицу, и шумной толпой направляемся к машине. Я сажусь за руль, все включаю, пока Разумовский пристегивает детей на заднем сиденье. Неподалеку садовник возится с листьям. Сейчас та самая середина осени, когда еще не все облетело, но и работы навалом. Двор залит солнцем, даже детская площадка, установленная чуть ли не в середине двора, кажется волшебной, несмотря на аляповатые цвета. Я ее не стала стилизовать под дом, Ева сама выбирала все. Причем еще до того, как говорить научилась. Дорога от входа в парк до пруда растягивается. Ева несется вперед, перескакивая через швы между плитками с таким целеустремленным видом, как будто спасает мир. Саша идет медленно, держась за мою руку, что-то рассказывает. Вроде о динозаврах, о том, как он бы приручил летающего и покатал бы меня над городом, если бы папа ему разрешил. Он начал говорить рано, в отличие от Евы, но не всегда понятно. Дочь лет до трех обходилась звуками, потом прорвало. Собственно, первое ее выученное слово было не «мама» или «папа», а «не буду». Сережа идет рядом, моя рука надежно лежит в его ладони. Берег пруда встречает нас запахами пряников и жареных орешков из киоска неподалеку и перекличкой уток. Людей немного, по дорожке нам навстречу прогуливается чета пенсионеров с пуделем на поводке, еще несколько скамеек неподалеку заняты. Мы спускаемся к берегу, я передаю Еве коробку с кормом. Ева пересчитывает уток, ищет ту самую, злопамятную. Саша пугается, когда одна из них крякает особенно громко, прячется за мою ногу. Сережа усаживается рядом на корточки и сын шагает к нему, уже из его рук смотрит на то, как сестра подзывает птиц. — Помнишь, как мы первый раз сюда пришли? — спрашивает он негромко. — Ты тогда была в блузке с синим пятном на рукаве. Я все думал: это узор или краска? — Краска, — улыбаюсь я. — Масляная. Пятно так и не отстиралось. Это было спустя пару дней после того, как мы въехали в дом. Я, будучи на пятом месяце, изучила местность и решила, что нам нужно разведать парк неподалеку. — Я тогда впервые действительно поверил, что все закончилось, — негромко говорит Сережа, выпрямляясь. Саша несмело шагает в сторону Евы. — Смотрел на это пятно и понимал, что все. На самом деле все. — Я опередила тебя совсем чуть-чуть, — напоминаю, взяв его под руку. — Мне все еще кажется иногда, что кто-то вот-вот придет и скажет «Извините, ошибка, это все не вам», — еще тише признается он. — Что вот этот день, этот парк, эти дети, все это не мое. И ты не моя. — Разумовский обнимает меня за плечи и уже веселее добавляет: — А потом я вспоминаю, что моя жена обставила древнее божество. И все становится на свои места. — Я бы хотела самолично ему зад надрать, — мечтательно протягиваю, жмурясь от солнца, выглянушего из-за тяжелого, кудрявого облака. — Но пришлось доверить это Грому. Саша, передумав подходить близко к воде, возвращается к нам и просится на руки. Взяв его, Сережа следом за мной отходит к свободной скамейке. Ева остается болтать с утками, постепенно потроша им коробку с кормом. Закончив, она еще некоторое время прохаживается вдоль берега, а потом отправляется носиться между деревьями. Мы пересаживаемся на другую скамейку, чтобы видеть ее. Больше номинальное действие, потому что беспокоиться о ее безопасности нет необходимости. Об этом говорит удлинившаяся тень, что следует за дочерью, вплетенная в ее собственную. Сереже стоит гордиться тем, что в его присутствии Ивори спокойно оставляет меня. На детях нет печатей, у них все это в крови. Ева, увлекшись своим миром, изображает «волшебного следопыта» с палкой в руках. Это, видимо, магический жезл. Она бродит от дерева к дереву и собирает артефакты. Лист клена, обломанная ветка, камешек, который потом, я уверена, перекочует ко мне в карман и останется там до следующей стирки. Все идет в ход. Саша успел задремать, устроившись у Сережи на коленях. Мы оба наблюдаем за дочерью, вполголоса обсуждая близлежащие дела. От этого, увы, никуда не деться. — Это, кстати, не просто лист, — уверенно заявляет Ева, вернувшись к нам, и торжественно протягивает Разумовскому добычу. — Это знак. Древний. Что мы прошли испытание. — Спасибо, — кивает Сережа, принимая «артефакт» так, как будто это Орден Почета, не иначе. — Я всегда мечтал получить знак от белок. — Это важно! — громко шепчет дочь, вставая перед ним, серьезная до невозможности. — Это значит, что ты достоин, потому что… — Она, задумавшись, втискивается между нами на скамейку. Пожав плечами, продолжает: — Потому что ты папа. Сережа смотрит на нее, улыбаясь, одной рукой придерживает Сашу и тянется, чтобы обнять дочь. — Я вообще-то все время надеялся, что мне кто-нибудь скажет это, — доверительно шепчет он, поцеловав ее в макушку. Ева смеется, зажав рот ладонью, обнимает его в ответ и остается сидеть нами, болтая ногами. Она болтает без остановки о белках, о том, как однажды заведет себе сову, о том, что, может быть, в следующем году будет брать уроки фехтования, а еще Олег обещал научить ее круто сражаться. Сережа бормочет, что у него к Олегу есть вопросы. У меня их нет. Ей это нужно. Демон не может следовать за ней постоянно, он ослабнет без моей печати. Вот когда я… Впрочем, до этого далеко. Сережа терпеливо объясняет Еве все, что она спрашивает, не увиливая. Как будто не устал, как будто не нервничает. Для него это сейчас и есть самое важное дело на свете. А я наблюдаю за ними. Все во мне наполняется теплом спокойствием, отдающим медовым чаем. Саша что-то бормочет, просыпаясь, зевает. Я поправляю на нем шапку, целую в лоб, потом достаю телефон и отвечаю на сообщение от Волкова, который пишет, что едет домой, и уточняет, не успели ли мы заказать гадскую доставку. Ева утягивает брата дальше гулять и сражаться с троллями в кустах. Тут больше вопросов к Шуре, если честно, еще с момента «артефактов». — Я люблю тебя, — тихо говорит Сережа, притягивая меня к себе. — И я тебя, — выдыхаю, ткнувшись носом ему в шарф.