Есть ли в небе лисы?

Я просыпаюсь рывком, просто открываю глаза и смотрю в чужой потолок. Считаю секунды, успокаивая дыхание, даю себе время, чтобы не оказаться в итоге паническим комком в углу. Вчера мне впечатлений хватило, и я почти сразу после разговора на веранде ушла в подготовленную для меня комнату, заперлась там с телефоном. Позвонила сестре, убедила ее, что со мной все в порядке, просто потеряла мобильник и возникли сложности с восстановлением номера и данных. Вроде бы она мне поверила. С чего бы нет? Полина ведь не знает, что Разумовский жив. Или знает? Спрашивать об этом у нее явно не стоит. Уточню потом у самого Сергея. Как только снова буду в состоянии с ним разговаривать. Я сажусь, медленно спускаю ноги на пол. Комната выглядит… Нормально. Спасибо Олегу, видимо. Правда, без зеркал, но вряд ли стоит винить Волкова в излишней осторожности. Я пока и сама не могу предсказать свое дальнейшее поведение, так что лучше временно отдам ответственность в его руки. У меня нет ни единой мысли, что делать дальше. Разумовский сказал, что купит билет в любом направлении. А куда мне нужно? Я встаю, роюсь в чемодане, который Олег тут оставил вчера. Весь оставшийся день заходил только он, Сергей не показывался. Зуб даю, что каждый раз за дверью стоял. Я слишком хорошо эту рыжую морду знаю. Поежившись, вытаскиваю джинсы и кофту с длинными рукавами. Собственные мысли порой пугают и настораживают, поэтому и заперлась вчера. Они странные и ощущаются так, будто ничего не было, будто разговор на коленях стал финальной точкой, и этого хватило, чтобы все забыть и простить. Я не знаю, хватило ли. Я вообще ничего не знаю, так что решаю пока плыть по течению. Если пойму, что невмоготу, то уеду. А если нет? Без понятия. Мне еще нужно переварить, по какой волшебной причине я еще вчера не рванула в аэропорт. Умываться без зеркала не особо удобно, но кое-как справляюсь. Потоптавшись минуту у двери, выхожу в коридор. Щипаю себя за руку. Раз в десятый, если считать вчерашние попытки проснуться. Все это кажется совершенно ненастоящим, потому что… Потому что. Я спускаюсь вниз, и уже в гостиной чувствую запах чего-то горелого. Так. У Волкова в жизни ничего не горело. В кухне картина такая, что я невольно хватаюсь за дверной косяк, а потом щипаю себя за руку снова. Сергей стоит у плиты с руками в муке по локти и отчаянно скребет лопаткой сковородку, пытаясь перевернуть что-то. Волков рядом обреченно смотрит на это все. Стол завален банками, коробками, засыпан то ли сахарной пудрой, то ли все той же мукой. Олег, заметив меня, толкает Разумовского в плечо. Сергей оборачивается, и я наблюдаю за тем, как бледные щеки окрашивает лихорадочный румянец. — Ась, — бормочет он, оглянувшись на сковороду. — Я тут это… Хотел блины. Для тебя. Разумовский, которому отказало красноречие, — что-то определенно новое. — Блины, — фыркает Волков и, улучив момент, оттесняет его от плиты. — Да он тут жертвоприношение устроил. Что, еще одно? Вовремя прикусив язык, захожу в кухню. Взгляд Сергея… Сережин взгляд мечется по мне, останавливается сначала на кулоне, потом на лице. Губы растягиваются в улыбке раньше, чем я успеваю себя остановить. Она получается быстрой, почти незаметной, но приковывает к себе внимание Разумовского магнитом. Олег тем временем скидывает нечто откровенно горелое в мусорку. Я, мысленно встряхнувшись, подхожу к ним, рассматриваю кривые и косые блинчики на большой тарелке. — Ты бы хоть рецепт посмотрел, — бормочу я, отщипывая кусочек от крайнего. — Смотрел, — вздыхает Разумовский, вытирая ладонь о джинсы. — Просто… Не совсем вышло. — Спасибо, что не вышло все поджечь, — вставляет Волков и машет рукой в сторону стола. — Садись, Ась, дальше я сам. Серый, не сожги кофеварку. Тот, мрачно зыркнув на него, лезет за кружками. Я устраиваюсь за столом, продолжаю молча наблюдать за ними. Билет в любую точку мира… Куда? Не уверена, что найдется место, где я смогу просто жить дальше. Особенно сейчас. Мысли продолжают лениво ворочаться в голове и прерываются только тогда, когда Разумовский ставит на стол блюдо с дефективными блинчиками, двигает ко мне кружку с кофе и пустую тарелку. Я рассматриваю его руки, пытаюсь отыскать в себе все те чувства, что довлели последние дни. Ничего нет. Внутри по большей части спокойно. Это похоже на кризис, случившийся посреди болезни, самый пик высокой температуры, после которого все пойдет на спад. Волков садится напротив, пристроив на стол еще одно блюдо, но уже с нормальными блинчиками. Разумовский занимает стул по правую руку от меня, оказавшись во главе. Смотрит, будто ждет приговора. Я берусь за вилку, цепляю его кривое творение и кладу себе на тарелку, отрезаю кусочек, пробую. Тесто сыроватое, но сладкое. — Нормально, — говорю и понимаю, что не вру. Сергей светлеет так, что мне приходится уткнуться обратно в тарелку, чтобы пресечь растущее внутри опасное чувство. — Он просто пытается к тебе подкатить моим методом, — заявляет Волков, тоже утаскивая себе на тарелку дефективный блинчик. — Ну, знаешь, в сердце через желудок. — Не понимает, что это работает только между мной и тобой, — киваю я, печально вздохнув. — Я, между прочим, могу купить ей ресторан с любым количеством этих пресловутых звезд, — недовольно заявляет Разумовский. — Не можешь, — качает головой Олег. — Ты в розыске, — подхватываю я. — И вообще помер. Волков протягивает мне руку ладонью вверх и говорит: — Шах. — И мат, — продолжаю я, дав ему пять. Сережа оскорбленно смотрит на нас, растеряв на время свой виновато-побитый вид. Я, улучив момент, завожу разговор про Новый Орлеан и делюсь впечатлениями о достопримечательностях. Впечатления приукрашены, потому что никакого восторга во время экскурсий я не испытывала, просты закрывала пустые, ни на что не годные часы в той жизни. Но сейчас рассказываю вполне живо, и это неплохо помогает всем отвлечься. Разумовский в диалог почти не вступает, но слушает очень внимательно, нервно перебирая пальцами по столу. Явно не знает, куда себя деть. Когда завтрак заканчивается, кажется, он готов кинуться и предложить еще сотню блюд и тем, лишь бы я не ушла, но сдерживается. Я делаю вид, что занята недопитым кофе, но все равно чувствую его взгляд. — Покажешь мне дом? — спрашиваю, отставив кружку, в которой уже ни капли не осталось. — Здесь, если честно, все еще горелым пахнет. — Я проветрю, — тут же откликается он и вскакивает на ноги, но Волков только мотает головой: — Проветрю я. А вы свалите с глаз моих. Разумовский просит следовать за ним и идет первый, что очень кстати. Я пока не уверена, что готова вот так спокойно оставить его за спиной. Мы бродим по коридорам, пока Сережа объясняет, где что находится. Кабинет, гостевые, даже кладовку открывает, хотя там только пустые коробки. Говорит неловко, сбивчиво, перескакивает с темы на тему, будто боится, что я вот-вот скажу «хватит» и вновь вернусь в комнату. Как вчера. Я же в очередной раз задумываюсь, зачем ему столько площади, если все большая часть комнат всегда пустует. За ним и раньше это водилось. Вспомнить только тот особняк… Тот самый, который он, как выяснилось, превратил в фабрику смерти. В одной из комнат я очень вовремя замечаю старый рояль и отпихиваю подальше воспоминание о доме. Остановившись в дверях, уточняю: — Научился играть? — Нет, — качает головой Разумовский. — Он вместе с домом продавался. Раритет вроде. Я прохожу дальше в комнату, опускаюсь на тихо скрипнувший табурет. Сережа тенью следует за мной, становится так, чтобы я его точно видела. Мило с его стороны. Откинув крышку, провожу пальцами по молочно-белым клавишам. — А я хотела научиться, — признаюсь, надавив на одну из них. Звук не мелодичный от слова совсем. — В Новом Орлеане. Но так и не решилась в итоге. — Можно? — спрашивает Разумовский, кивнув на место рядом со мной. — Садись. Я двигаюсь чуть дальше, почти на край, чтобы не соприкоснуться случайно. — Чем еще ты хотела заняться? — интересуется он, тоже нажав на клавишу. — Мы могли бы… Не знаю. Попробовать что-нибудь. Чем еще я хотела заняться? В перерывах между истериками, валянием на полу и бесцельным шатанием по городу? Или в тот промежуток, когда не была сосредоточена на попытках собрать себя заново и не кричать, когда кто-то делает неосторожный жест в мою сторону? — Вышивать пыталась, — отвечаю, перебирая пальцами по клавишам. Я не давлю, чтобы не создавать вокруг какофонию. Сережа рассеянно повторяет мои движения. — Не очень получилось, терпения не хватает. Да и работала я много. А так… — Слова застревают в горле, но я заставляю себя их произнести: — Были мысли вернуться домой. Отменить эту жизнь под прикрытием, раз уж… Ну, ты знаешь. Из хотелок был только рояль. И желание понять, почему все так. Разобраться, как так вышло, когда все пошло не так. Пальцы Разумовского застывают на клавишах, даже плечи опускаются. — Можно сказать, что это ты исполнил, — заключаю и смахиваю его руку в сторону, после чего осторожно закрываю крышку. — Я… Прости. — Это был не укор, если что. Экскурсия окончена? — Есть еще библиотека. Книги тоже продавались с домом. — Покажешь? Сережа кивает и встает. Я вижу, как его рука дергается, но он ее мне не протягивает, молча отступает в сторону и ждет. Мы возвращаемся в коридор и проходим немного дальше. Разумовский первым переступает через порог, я за ним. Помещение большое, все стены заставлены высокими стеллажами, есть второй ярус. Рядом с огромным панорамным окном, выходящим на задний двор, несколько мягких бежевых кресел и столики. Я восхищенно осматриваюсь, чувствуя себя Бэлль из «Красавицы и чудовища». Жаль, что это больше эстетическое удовольствие, я не сильно люблю читать. — Ты здесь читал что-нибудь? — Много раз, — тихо говорит Сережа, указав на несколько стеллажей справа. Я подхожу к читальной зоне, усаживаюсь в одно из кресел, которое находится ближе всего к окну. Разумовский занимает соседнее. В голове пусто. Умом я понимаю, что нужно сейчас же заказать билет как можно дальше и уехать. Однако стоит только представить свою дальнейшую жизнь, и хочется выть. — Как долго вы с Олегом задержитесь здесь? — спрашиваю, глянув на притихшего Сережу. — Сколько захочешь, — тут же отвечает он, подняв на меня глаза. — Понятно. А потом куда собираетесь? Обратно в Питер? — Нет, — отвечает он, помедлив. — Нет, не думаю. Не знаю. А ты хотела бы вернуться? — Сложно сказать, — честно признаюсь, рассматривая двор за окном. — Я говорила, что думала об этом, но никогда не рассматривала этот вариант всерьез. — Если захочешь, то только скажи. Интересно, что Волков думает об этом? Или он за любой кипиш, лишь бы рыжий опять не двинулся? — Мне нужно пройтись по магазинам, — сообщаю, наблюдая за сменой выражений на лице Разумовского. Бесценное зрелище. — Кое-что купить. — Я вернул тебе телефон, — осторожно напоминает он после короткой паузы. — Заказывай все, что тебе необходимо. Деньги не проблема, я дам доступ к счетам. — Я не хочу заказывать по картинкам. Хочу в магазин, потрогать и выбрать. Или нельзя? — Нет, я… Конечно, можно, если хочешь, — частит Разумовский, отводя взгляд. — Я скажу Олегу, чтобы сопровождал тебя. Это вопрос безопасности, прости. Мало ли. Ты одна, город большой. — А сам не пойдешь? — Пойду, — в ту же секунду отзывается он и вновь смотрит на меня. — Договорились. Я подумаю, чего именно хочу, и составим план. Если экскурсия все, то я, наверно… — Давай я тебе почитаю что-нибудь, — перебивает меня Разумовский. Пальцы сжимаются на подлокотнике. — Ты устала, да? Здесь вроде удобно. Устала. Я быстро выматываюсь сейчас. Вечный стресс, паршивый режим, забывчивость насчет еды. Все это не прибавляет энергии. Последние дни и вовсе все соки высосали. Мне бы действительно стоило вернуться в комнату, но его предложение находит неожиданно бурный отклик внутри. Хочется, еще как. Быть рядом, слушать голос. Совсем как раньше. В конце концов, могу я позволить себе эту слабость? Могу, поэтому киваю и остаюсь в кресле. *** Я просыпаюсь среди ночи и тянусь в сторону тумбочки, где оставляю обычно бутылку с водой. Ее там нет, и я не в Новом Орлеане. На сей раз осознание приходит быстро и без особой паники. Сев, тру лицо ладонью и раздумываю, так ли уж хочется пить. Пожалуй. Я включаю лампу и встаю, беру телефон, чтобы подсветить себе путь в кухню фонариком. Не тормошить же весь дом. В коридоре тихо, и я стараюсь не шуметь. Тапочки снять не решаюсь. Так, нам в эту сторону. Вроде. Да, в эту, мимо комнаты Разумовского. Дверь приоткрыта, а в самой спальне горит слабый теплый свет. Вместо того, чтобы пройти мимо, заглядываю внутрь. Кровать в беспорядке, на свободной половине валяется ноутбук и миллион каких-то заметок, одеяло и вовсе почти на полу. Сережа спит, но явно беспокойно, ворочается на постели, лицо искажено. Он тяжело дышит, губы беззвучно что-то произносят. Я делаю шаг, потом другой, только после него вспоминаю, что вряд ли стоит. Лучше уйти. С другой стороны, мне хочется разбудить его, но что-то удерживает. Я боюсь. Не именно Разумовского, а того, что он может вырваться из сна и не понять сразу, где он, случайно заденет меня. Это никому из нас не нужно. Поэтому я просто стою и смотрю, не решаясь ни уйти, ни приблизиться. Вдруг он резко выдыхает, открывает глаза. Несколько секунд смотрит в потолок, потом поворачивает голову. Замечает меня. — Ася?.. Голос хриплый, он морщится и садится, трет глаза. Я осматриваюсь, направляюсь к графину на столике в углу. Принюхиваюсь. Мало ли, вдруг там водка или еще что. Налив воды в два стакана, беру их и иду в сторону кровати, неуверенно сажусь на противоположный от Сережи край. — Держи. Я протягиваю ему стакан, он принимает его, тихо поблагодарив. Сама делаю пару глотков, потом негромко спрашиваю: — Ты как? Он убирает волосы назад и в тон мне отвечает: — Нормально. Уже. — Дверь была открыта, — тихо говорю, отодвигая заметки чуть дальше. — Я заглянула и… Собиралась разбудить, но ты сам. Сережа моргает, вертит головой по сторонам, словно пытается стереть остатки сна. Не особо весело усмехается. — Мне часто снится одно и то же. Снова и снова. Он замолкает, и в комнате становится слишком тихо. Я жду, но Разумовский не продолжает. Тогда молчание нарушаю сама: — Что именно? Сережа молчит, пальцы сжимают простынь так, что костяшки белеют. Потом все-таки выдыхает: — Подвал. Всегда подвал. Те стены… Сырость, крики. Мои. Я снова там. Снова узнаю, что ты умерла и… Он отворачивается, будто стыдно признаться, ставит стакан на тумбочку. — И каждый раз, — продолжает он глухо, — я зову тебя. Зову, пока голос не срывается, а никто не отвечает. Только шаги за дверью, но я точно знаю, что это не ты. Он обхватывает голову руками, сидит, уткнувшись в согнутые колени. Я не двигаюсь ближе. Сердце колотится так, что я сама едва не дрожу. И все же тихо спрашиваю: — Сейчас тоже это было? Разумовский поднимает на меня взгляд. В глазах красные прожилки, усталость и какое-то детское, почти беззащитное выражение. И я впервые представляю себя на его месте, представляю, как проснувшись внезапно в подвале, понимаю, что собственноручно убила его и почти убила Олега. — Сейчас ты здесь, — говорит Сережа. — И я боюсь, что это тоже сон. Я рассматриваю остатки воды в стакане. — Не сон. Я здесь. Произношу четыре слова уверенно и вслух, кожей чувствую, как ему нужно это. Разумовский опускается обратно на подушку, уставившись в потолок. Я остаюсь сидеть, не сдвинувшись ни на сантиметр, только рассеянно глажу сбившуюся простынь. Тишина опять становится слишком плотной, но на сей раз первым заговаривает Сережа. — Я почти не помню, что сделал с тобой. Не помню, как… Я многое не помню из того, что было именно с тобой. Он очень постарался, чтобы отсечь меня. Я… Олег говорил, что видел на тебе синяки еще до того, как… Как все закончилось. Олегу стоило бы говорить поменьше. — Слушай, — начинаю было, но Разумовский не дает договорить: — Расскажи мне. Пожалуйста. Что он делал? Я… Прости, что поднимаю это. Но я не могу перестать думать и… Он делал тебе больно? Заставлял? Я встаю и цепляю одеяло. Сережа тут же садится, тянет ко мне руку. — Ася, прости, я не должен был спрашивать, я не… — Изнасилования не было, если ты об этом, — отвечаю, затаскивая одеяло обратно на кровать. — Он… Он был груб, ему нравилось делать так, чтобы оставались синяки. Не особо интересовался моим согласием, но… Я думала, что это ты, а близости с тобой мне всегда хотелось. Поэтому… Я не думаю, что это можно назвать именно насилием. Разумовский выглядит так, будто в его любимую собаку только что въехал грузовик. Я обхожу кровать, набрасываю одеяло на его ноги. Легко толкаю в плечо. Сережа валится на подушки безвольной куклой. — Но даже если называть, то… — Я укрываю его до середины груди и сажусь рядом на край. Жду несколько секунд, но никакого отторжения не чувствую. Такое ощущение, словно все скопившееся я уже на него вылила за эти дни. — Даже если копаться в терминах, то… — Вновь замолкаю, прокручиваю следующие слова на языке. Кивнув сама себе, говорю: — Это был не ты. Сережа вздрагивает, тут же садится. Я пожимаю плечами: — Ты же сам говорил. — Да, но… — шепчет он, потянувшись к моей ладони. Я опускаю взгляд, наблюдая за его действиями. Разумовский убирает руку. — Знаешь, у меня было полно времени, чтобы обдумывать все это снова и снова, — негромко признаюсь я. — Никак не могла понять, как такое возможно, как ты мог так поступить со мной. И ответ, на самом деле, оказался вполне логичным. Это был не ты. Может, если бы мы встретились сразу после Венеции, я бы не смогла так легко поверить. — Усмехнувшись, сама цепляю его руку и сжимаю горячую ладонь. — Легко, да? Но у меня было много времени, чтобы разложить по полочкам каждый эпизод. Не хватало только пары деталей к пазлу, а теперь он собран. — Я должен был… — чуть слышно произносит Разумовский, на что я лишь качаю головой и крепче сжимаю его руку. — Мы все должны были. Ты, я, Олег. И все трое феерично облажались. И, знаешь, я не представляю, насколько тебе тяжело разделять дела своих рук и его, но просто хочу, чтобы ты знал: у меня сейчас получается. Не полностью, но я стараюсь. Потому что это был не ты. Сережа, выдохнув, подносит мою ладонь к лицу, утыкается в нее лбом. Плечи вздрагивают, но он очень быстро берет себя в руки. Желая сменить тему, замечаю: — У тебя часы все еще спешат. Разумовский поднимает на меня еще сильнее покрасневшие глаза, а я киваю в сторону прикроватной тумбочки. — На пять минут. Ты всегда так ставишь. — Так легче вставать, — хрипло отвечает он. — Никогда не понимала, как это работает. Я бы все равно проспала. — Ты любила игнорировать будильник. Даже если он прямо в ухо долбил. Закатив глаза, напоминаю: — А ты специально не будил. — Хотел, чтобы ты спала дольше и поняла наконец, что свободный график — не равно упахаться до смерти. Я отворачиваюсь, чувствуя, как щеки теплеют. — Вот кто бы говорил, — бурчу и вновь пихаю его в плечо. Разумовский без возражений ложится на спину. — Попробуй поспать. Еще даже рассвет не занялся. Я поправляю одеяло на его груди. Он наблюдает, но не тянется ближе, только шепчет: — Спасибо, что зашла. Я киваю и тихо отвечаю: — Спокойной ночи, Сережа. И ухожу в коридор. Дверь до конца не закрываю, оставляю щель. В своей комнате я ложусь и еще долго смотрю в темноту. В голове все крутится то, как он сказал «боюсь, что это тоже сон». Я тоже. Причем, сон с очень плохим концом. Но никакой билет не заказываю и на следующий день.