Есть ли в небе лисы?

Я просыпаюсь от того, что свет падает на лицо, ведь про жалюзи вчера совсем забыла. Вернее, это было уже сегодня, если совсем точно. Голова гудит, хотя вина я выпила совсем немного. Кажется, дело далеко не в алкоголе. Я осторожно переворачиваюсь на спину, тру глаза. Вспоминаю вчерашний вечер. Застонав, вспоминаю снова, последовательно и со всеми деталями. Лучше не становится. Ладно, сначала утренний душ, потом разборки. Но и после того, как выхожу из ванной, я не спешу осмысливать произошедшее. Одевшись, выхожу в коридор, осматриваюсь. Сейчас очень рано, но Разумовский имеет привычку вообще не ложиться порой, если работы много. Вчера он был пьян, так что вряд ли бодрствует в такое время. Ушел ли в спальню? Звать Марго не решаюсь, вдруг и правда еще не проснулся. Из коридора ее голос будет слышно, наверно. Я прохожу дальше, осторожно выглядываю в офис через приоткрытую дверь. Разумовский спит на диване. Вчера мы не дошли до чего-то большего, чем поцелуи, длинные и очень опасные для фиктивного брака. Есть вероятность, что дошли бы, если бы я не опомнилась вовремя. Я отстранилась, а Сергей только кивнул, будто принимая правила игры. После этого мы сидели еще немного молча, но надолго меня не хватило. Я много болтаю, когда нервничаю. Разумовский правила игры принял, и мы притворялись, что ничего не случилось, пока я не ушла в свою комнату. Сейчас он лежит на боку, лицом ко мне, волосы растрепаны, пальцы сжимают почти сползший на пол плед. На журнальном столе разбросаны бумаги, которых вчера явно не было, и стоят две пустые банки из-под газировки. Ясно, значит, просыпался уже. Я, стараясь не издавать лишнего шума, подхожу ближе и поднимаю одеяло, накрываю его нормально. И не ухожу сразу. Смотрю на него и пытаюсь понять, что во мне так дрожит теперь. У нас контракт. Год вместе, фикция, игра для публики. Никаких «по-настоящему», я не собиралась даже… Вроде. Но вчера здесь играть было не для кого. Ни его дрожащие пальцы на моем запястье, ни внимательный взгляд, ни губы на губах, ничего из этого не было притворством. Я отодвигаюсь, вписываюсь ногой в журнальный столик. Сергей лишь слегка шевелится и снова замирает. Тихо выдохнув, крадусь обратно в коридор, а потом в кухню, чтобы включить чайник. Ощущение, что я украла у самой себя спокойную жизнь. Находиться в фиктивном браке и сетовать на одиночество — это одно, это безопасно и ничем не грозит. Но вчера… — Ты рано встала. Голос Разумовского заставляет меня вздрогнуть. Он стоит в дверях, босиком и в мятой футболке. Глаза еще сонные, но смотрит Сергей вполне осознанно, даже испытующе. Под его взглядом непроизвольно ежусь. — Работа, — отвечаю, делая вид, что смертельно увлечена приготовлением чая. — Сегодня встреча с агентом и еще куча дел. Разумовский кивает и проходит мимо, наливает себе воды. Несколько секунд тишины растягиваются, как резина. — О вчерашнем… — начинает он и сразу умолкает. Я ставлю кружку на стол, слишком резко, из-за чего чай чуть не переливается через край. — О вчерашнем лучше не говорить, — заключаю раньше, чем Сергей продолжит. — Контракт, помнишь? — Помню, — спокойно отвечает он. — Но я не могу сделать вид, что ничего не было. Я поднимаю глаза. В его голосе нет ни смущения, ни оправданий, напротив, Сергей звучит достаточно твердо, почти упрямо. И это почему-то кажется даже хуже. Он не выглядит пьяным или ошибившимся, нет, Разумовский совершенно уверен в том, что говорит. Такое чувство, будто долго думал об этом. Я втихую присматриваюсь. Да нет, глаза не желтые. Да и незачем тому. Просто Сергей себя так обычно не ведет, только в рабочих вопросах, насколько я имела честь наблюдать. — Послушай, — тихо говорю, отворачиваясь. — Я… Не знаю, что сказать на это сейчас. Все слишком внезапно. — Понимаю, — быстро отвечает он. — Но я не хочу больше притворяться и жить по контракту. Не хочу скрывать, что… Что это больше, чем фикция. — Но ты сам подписал все, — напоминаю я. — Сам согласился. Сергей опускает взгляд, проводит ладонью по волосам. Рыжие пряди из-за этого топорщатся еще сильнее, но он, похоже, даже не замечает. — Я согласился, чтобы защитить тебя, — наконец произносит Разумовский после паузы. — Чтобы отвлечь от тебя прессу, чтобы у тебя была свобода работать, жить. Мои проблемы не играли для меня никакой роли тогда. Я не собирался следовать этому плану Ангелины, но видел, что ты задумалась, узнал потом, что у тебя тоже не все гладко, и план PR-отдела может помочь. Но я… — Сергей смотрит в сторону, делает вдох, набираясь смелости. — Я хочу быть рядом не только по контракту. Я нервно усмехаюсь и очень стараюсь не повышать голос. Все это кажется настолько абсурдным, что хочется как следует накричать на него. Рыцарь, гляньте-ка. Можно подумать, я бы сама не выгребла, и только его вмешательство в мою жизнь смогло спасти ее. Да, о нас заговорила пресса, да, из-за оплошности, да, ее допустила я. Ну и что? Потрепались бы месяцок и заткнулись. Хочет быть рядом… Так хочет, что игнорировал мое существование все время, что мы были в чертовом браке. — А ты уверен, что мне надо это? — прохладно интересуюсь, желая лишь уколоть. — Может, мне нужна именно дистанция и то, что у нас все только на бумаге, меня полностью устраивает? Разумовский поднимает глаза. Всего на пару мгновений. В этом взгляде слишком много всего, там и растерянность, и упрямство, и тепло, от которого я теперь сама не могу оторваться. — А тебе нужна дистанция? — тихо спрашивает он, шагнув чуть ближе. Вопрос повисает в воздухе. Я не отвечаю. Любое слово сейчас будет ложью. Если скажу «да», то совру. Если «нет», то, кажется, тоже. Я сама не знаю, что мне нужно. Выйти за границы четких правил очень страшно, хотя я робостью обычно не отличаюсь. Отодвинув кружку с уже остывшим чаем, к которому так и не притронулась, поворачиваюсь к Разумовскому. Сергей подходит еще ближе. Не прикасается, но расстояние между нами теперь меньше, чем все, что было раньше. Если не считать игры на камеру, конечно. И вчерашний вечер сильно выбивается из подборки. — Ася, — негромко зовет он. Ладонь опускается на столешницу, пальцы беззвучно выстукивают по ней нервный ритм. — Если я ошибаюсь, скажи мне прямо. Это не повлияет на контракт, мы доведем его до конца. Просто… Просто скажи. Я закрываю глаза, сжимаю кулак. Сказать. Одно слово. Как у него все легко вдруг стало. Ответ застревает в горле, это определенно слишком поспешно. Лучше бы вечером обсудили, честное слово, но Разумовский, видимо, вцепился в новые обстоятельства намертво. Опасается, что другого шанса не представится? Я все-таки смотрю на него, в груди клокочет все сразу. Страх, злость, облегчение, даже какая-то жалкая надежда. Ну а вдруг? — Когда? — наконец спрашиваю, не придумав ничего иного. — Когда ты понял, что я тебе небезразлична? Сергей молчит, опускает голову. Это едва ли то, чего он ждал. Переживет. Проходит несколько секунд, и я уже думаю, что он вот-вот сдастся и уйдет в привычное молчание. Лимит решительности исчерпан, приходите завтра. Но он в очередной раз делает шаг ко мне. Ближе будет только в обнимку. — Почти с самого начала, — тихо произносит Разумовский. — Я… Сам не ожидал этого от себя. Мне обычно тяжелее сближаться с кем-то. Я моргаю. Он шутит сейчас? — Так ты и не сближался, — напоминаю, вздернув бровь. — Вообще. Все это время ты держал меня на расстоянии и строил такую кислую мину, будто тебя пытают. Сергей дергается, но не отшатывается, лишь виновато говорит: — Прости. Я слишком хорошо помню первые недели. Ася, я же не слепой. Я видел, что тебе не до меня, понимал, зачем ты согласилась. К тому же, любой наш шаг мог превратиться в оружие против тебя. На это мне сказать нечего, и он продолжает: — Я не мог позволить, чтобы тебя разрывали на куски из-за меня. Поэтому и строил стену. Поэтому делал вид, что мне все равно, цеплялся за контракт. Но это неправда. — Его голос ломается, но он не отворачивается. — Мне не все равно. Никогда не было. В горле встает ком. Все мои железные аргументы про контракт, про фикцию, про здравый смысл трещат по швам. Потому что он говорит это так, как никто раньше со мной не говорил, искренне и открыто, и смотрит, смотрит, будто… — Это все только усложнит, — начинаю я, но Разумовский качает головой. — Все уже сложно, — с ноткой горечи говорит он. Я почти касаюсь его плеча рукой, но вовремя останавливаюсь. Сергей ждет. Не тянется сам, не давит. Вручает все в мои руки, чем только запутывает. Если бы он сейчас просто поцеловал меня, я бы не устояла. А сама не могу даже двинуться в его сторону. Слова, близость, ситуация — все давит так сильно, что кажется, еще миг, и я утону в этом. Но шагнуть навстречу сейчас почему-то страшнее, чем когда-либо. Я с усилием сглатываю, отвожу взгляд. — Мне нужно к агенту, — быстро говорю, отступая на полшага. — Сегодня у нас встреча по новым заказам. Я… опаздываю. Вранье. Слишком рано, Славик еще, наверно, даже с кровати не сполз. Разумовский не двигается и остановить не пытается, только медленно кивает, будто понял все без лишних пояснений. И это, почему-то, делает еще хуже, примешивается теперь чувство вины. — Я скажу водителю, — спокойно предлагает он. — Не надо, — перебиваю резко, чересчур резко. — Я сама. Мысли бьются в голове, лихорадочно сменяя одна другую, и сложно сказать, какая вот-вот победит. Я обхожу Сергея, быстрым шагом направляюсь в коридор. На секунду оборачиваюсь. Он стоит на том же месте, в мою сторону не смотрит. Плечи опущены, словно наш разговор забрал у него все силы. Учитывая, что это самое откровенное, что между нами было, вполне вероятно. Сложно представить, насколько тяжело подобное дается такому человеку, как Разумовский. Дверь за моей спиной захлопывается слишком громко. В груди пусто и тесно одновременно. Это не поездка по делам, это самое что ни на есть позорное бегство.