Есть ли в небе лисы?

Врач оказывается Давидом, но вот с отчеством я угадала. Закончив измерять мне давление в моей предыдущей палате, он еще какое-то время хмуро сверяется с показателями, будто надеется найти в них ответ на все вопросы. Его пальцы чуть дрожат, хотя сам он старается держаться собранно и серьезно. Боится дядя не за меня и даже не за ребенка, боится он больше за себя. Если со мной случится хоть что-то, проблемы с карьерой — меньшее, что его ждет. — Давление немного повышено, — наконец произносит он, и голос звучит напряженно. — Но в целом состояние удовлетворительное. Вам нужно отдыхать, Ася Юрьевна. И я настоятельно рекомендую вам остаться в этой палате. Условия здесь более подходящие, да и вообще… Так будет лучше для вас и для ребенка. Разумеется. Я молча киваю, убираю руку, на которой держалась манжета от тонометра, и пересаживаюсь со стула на кровать, возвращая себе личное пространство. Отдыхать, ну да. Я-то как раз не устала. Призрак тоже явно не собирается смиренно растворяться в небытие, и после услышанного нет сомнений в причинах. Но я не спорю. Смысла пребывания в шестой палате больше нет, все, что мне нужно было, стало понятно несколько минут назад. — Отстойно, — шепчу я себе под нос. — Что вы сказали? — настораживается врач. — Хочу чаю, — улыбаюсь так, что у него дергается уголок глаза. — Сейчас заварю. Он собирается что-то возразить, но в этот момент тени, словно почувствовав мой настрой, начинают слишком явно расползаться в углах палаты, и я резко поднимаюсь с кушетки. Давид Юрьевич инстинктивно отступает на шаг, с сомнением наблюдает за моей суетой возле электрочайника. Понимает, что спорить со мной бессмысленно, и только беспомощно машет медсестре, чтобы та следовала за ним. Когда они оба выходят, я падаю обратно на кровать и какое-то время сижу молча, рассматривая тени, обвивающиеся вокруг щиколоток. Они расползаются дальше, струятся по полу, как дым по воде, и я наконец говорю: — Ты слышал. И видел. Есть мысли? Демон откликается не сразу. Его силуэт проступает у стены, и голос звучит низко, почти лениво: — Можем разобраться прямо сейчас. Я моргаю, обдумываю эту мысль несколько мгновений, затем качаю головой. — А если образ был нечеткий? Или это вообще какая-нибудь злобная уловка? Надо перепроверить. — Любишь ты усложнять, — усмехается Ивори и неспешно растворяется в тенях. Действительно. Ладно, что у нас есть? Я думаю о том, что рассказал Разумовский. Смерть признали естественной, никаких следов преступления, ни жалоб, ни исков, ноль. Вот только этот вариант теперь можно сразу отправить в мусорку. Значит, если и есть что-то, за что можно зацепиться, оно осталось в тени. Возможно, под слоем бумажек, формулировок и нежеланием разбираться. Я достаю телефон, пишу Разумовскому, с первой же строчки заверяя, что все со мной нормально. Потом уже остальное. Есть, конечно, вариант, что он спит, но… Слишком уж хорошо знаю своего супруга. Мобильник вибрирует спустя пару секунд. Сережа пишет, что, конечно, вот прямо сейчас собирался идти в кровать. И проверит все данные еще раз завтра. Можно не сомневаться, что врет и планирует сидеть до утра. Ему везет, что Ева давно скорешилась с Шурой и требует, чтобы в детский сад ее отводил только он. Я невольно улыбаюсь, когда приходит сообщение с сердечком и просьбой отдохнуть, обещанием самому во всем разобраться. Это он сейчас так говорит. Когда новости дойдут до Птицы, мне крышка. Отправив последние строчки, поднимаю взгляд и встречаю пристальный демонский. — Нужно быть начеку, — говорю я. — Виновник может догадаться, что мы под него копаем, и устроить диверсию. Или вовсе напасть. Ивори наклоняет голову набок, растворяется в тенях с усмешкой. Они черной дымкой укрывают меня, защищая надежнее любой брони. — Надеюсь, что нападет, — шепчет демон, даже не скрывая своего предвкушения. Я никак это не комментирую и не напоминаю пока, что если личность преступника подтвердится, то этот тип мне нужен в своем уме, чтобы дать показания. Явление моего демона душевному равновесию посторонних людей обычно не способствует. Я снова достаю мобильник и ставлю себе напоминание, чтобы не забыть завтра Грому позвонить. Майор будет очень рад. Заснуть получается еле-еле, и то только потому что малыш забирает прилично так энергии. Утром я подрываюсь раньше, чем ко мне успевает зайти настороженная медсестра. Застает она меня как раз тогда, когда собираюсь звонить Шуре, и приходится это отложить. Я послушно ем завтрак, пью единственные разрешенные во время беременности таблетки и наконце звоню Шуре. По моим подсчетам он как раз отвел Еву в сад, так что не спит. Ивори ворчит в голове, но держит себя в рамках, за что ему отдельное спасибо. — Что случилось? — вместо приветствия спрашивает наемник. Я говорю коротко и ровно, потому что длинные объяснения сами по себе могут стать проблемой сейчас. Почему-то мне кажется, что здесь у стены точно есть уши, и разговоры быстро превращаются в слухи, те в свою очередь перетекают в сплетни. Лишних мне не нужно, хватает уже имеющихся. — Я не уверена, что Сережа найдет что-то с имеющимися вводными. Немного не его профиль. Приедешь? Тишина в ответ длится пару секунд, потом я слышу, как он вздыхает. Я эту реакцию знаю. Не наигранная обреченность, а осознание, что по-другому не получится. Шуре я всецело доверяю и знаю, что он поймет меня как никто другой. — Через час, — коротко сообщает он. — Что брать? — В смысле? — уточняю, нахмурившись. Запоздало соображаю, что он имеет в виду оружие и прочее. — А, ты об этом. Пока ничего. Нет, подожди, раф на кокосовом, если не сильно в пробках зависнешь. — Отлично, — бормочет Шура. — Лучшее применение моих талантов. Мы выясняем последние детали, и прощаемся. Я укладываюсь обратно в кровать, натягиваю одеяло и думаю. Вокруг пальцев, которыми я рассеянно перебираю по ткани, вьются тени, являя собой синоним покоя и безопасности. Буря внутри пока улеглась, ее заменил вечный азарт, который сопровождает подобные авантюры. И жажда справедливости, как бы не хотелось мне после всего плеваться от этого словосочетания. На часах почти десять. В коридоре слышно, как люди ходят туда-сюда, разговаривают, хлопают дверьми. Я все-таки пишу Сереже о том, что дернула к себе Шуру по делу, не сомневаясь, что он и так об этом уже знает. Такое своеобразное проявление вежливости с моей стороны. В ответ я получаю сообщение, по которому явно видно, что у руля уже не Сережа, и мне звиздец, когда Птица закончит совещание. Надеюсь, что Шура успеет раньше, и мы все спокойно обговорим. Потом уже можно и лекцию про инстинкт самосохранения и безопасность слушать. От Чумного Доктора, прости господи. *** Шура приходит почти вовремя, но в любом случае быстрее, чем Птица. Мы устраиваемся за столиком друг напротив друга, и я теперь уже подробно объясняю, что и как произошло. Никакого удивления на лице наемника нет и впомине, он, видимо, предполагал, что так будет еще тогда, когда мы разговаривали в шестой палате. — Та-а-ак, — тянет он, откинувшись на спинку стула. — И что мы имеем? Я пожимаю плечами, смиренно пью свой кокосовый раф, пока Шура переваривает услышанное. На вполне ожидаемое предложение прижать и выбить признание качаю головой. Еще один. Напоминаю про изменчивые настроения призраков и про то, что нельзя полностью полагаться на их сведения. Поэтому нужно копнуть глубже, как и собирались. Просто сейчас у нас есть конкретное имя. — Значит, нам не нужны лишние свидетели, — бормочет Шура, дергая себя за завязки толстовки. — Мы работаем по-тихому. Бумажки, кто приходил на смене, какие препараты выдавали и кто отвечал за графики. Камеры, если есть, и база данных. Если какие-то записи удалены, пусть Разум попробует восстановить. — Много времени прошло. Но я попрошу. — А я пришлю пару ребят, — говорит он. — У меня пошариться тут без подозрений не получится. В архив я, конечно, залез, но там нет ничего интересного. Я киваю. Мы обсуждаем план до тех пор, пока каждый пункт не вырисовывается четко, вплоть до того, кто куда пойдет и что скажет. От моего рвения наемник не в восторге и просит поумерить пыл, дать в кои то веки разобраться профессионалам. В конце концов, я тут нахожусь в уязвимом положении. Замешан далеко не последний человек в больнице, и если он заподозрит мой интерес к расследованию, то может попытаться мне навредить. После этих слов тень швыряет в него подушку. Шура ее, конечно, ловит, но смотрит очень выразительно. — Меня никто не тронет, — заявляю, сложив руки на груди. — Вы с ним слишком полагаетесь друг на друга, — морщится наемник. — Настолько, что ты забываешь про базовые навыки. — Я все еще могу надрать тебе зад и без теней. — Естественно, я ж тебе сейчас ответить не смогу. Я серьезно, Ася. — Если ты пригонишь сюда стадо телохранителей, то вот это точно будет подозрительно. Я поняла, что ты имеешь в виду, но конкретно сейчас лучше, если мы с Ивори так и останемся вдвоем. — Ладно, нам нужны доказательства — значит, достанем доказательства. Мы с ребятами займемся основной частью, ты сидишь на заднице ровно и лечишься. Все понятно? — Все понятно, — скромно отвечаю, опустив очи долу. — Ой, вот только не строй из себя, — бормочет Шура и встает. — Так еще хуже, точно врешь же. — Ну не знаю, Славик который год ведется. — Славик на тебе зашибает столько, что на любую дурь клюнет. — Ладно, нужно быть осторожнее, — резюмирую я, а Шура встает. — Чтобы он ничего не заподозрил. И доказательства нужны железные, чтобы я могла их Грому предоставить. — Найдем, — говорит он, потрепав меня по плечу. — А ты не светись пока. — Хорошо. Шура направляется к двери, и перед тем как выйти смотрит на меня так с некоторой долей сомнения. — Ты будешь в порядке? — спрашивает он мягче, чем минуту назад. — Буду, — отвечаю, улыбнувшись. — Нас никто не сможет тронуть. — Ага. До первого повернутого на демонах долбана. — Ой, один раз всего было. Не считается. Шура машет мне на прощание рукой и выходит, не переставая ворчать себе под нос. Я остаюсь в палате и смотрю в окно, которое выходит на парковку. Жду. Шура там не проходит, видимо, мест не было и он оставил машину дальше. А вот явление Птицы я не пропускаю. Даже издалека видно, что он злой как черт. Странно, что дверца после такого хлопка не отвалилась. Что ж, его можно понять. Не было всего сутки, а жена уже успела куда-то влезть. Ну, зато я его в тонусе держу. — Привет, дорогой, — радостно говорю, когда дверь в палату распахивается.