Есть ли в небе лисы?

Я кидаю в сумку последнюю вещь и застегиваю замок. Первичный кризис миновал, и из моей палаты все были выставлены, чтобы я смогла спокойно закончить собирать вещи. Суета осталась за дверью, со мной остался Шура. Разумовский пошел разбираться с документами и выпиской. Это Сережа, а значит, есть шанс, что никого больше сегодня не убьют. — Зарядку забыла, — сообщает валяющийся на кровати Шура. А, точно. Я направляюсь к тумбочке. — Выяснили, что в шприце было? — интересуется наемник. Замерев, быстро оборачиваюсь в сторону двери. На всякий случай. Разумовскому я про попытку мне что-то вколоть не говорила, опасаясь, что вылетевшая Птичка снесет кукушку всем вокруг. — Ой, да брось, — машет рукой Шура. — все равно узнает. — Лучше, если это случится подальше отсюда. Знаешь, мне кажется, мы немного переборщили. Вдруг этот Давит совсем умом двинется? — Да и хрен бы с ним. Гнить в психушке всю оставшуюся жизнь — тоже неплохое наказание. Там, говорят, Форт хотят заново открыть. Эй, да в качестве музея! — С этого и надо было начинать, — бормочу я, швыряя обрывки проводов в мусорную корзину. Все, что тени оставили от зарядки. — Ладно тебе, без Рубинштейна вряд ли будет что-то страшное. — Это место вообще не должно использоваться в медицинских целях. Оно только вредит. — Ну да. Как там будущее дитя тьмы? Не нахлебался ли вчера адреналина? Рассеянно просматривая сообщения от Сони, по инерции кладу ладонь на живот. — С Сашей все прекрасно, — говорю я, улыбнувшись. — Спит, наверное. Наступает тишина, и длится она слишком долго. Такое резкое прекращение диалога кажется странным, и я опускаю телефон, смотрю на Шуру. Он уже не лежит, а сидит на кровати, смотрит на меня непонимающими, широко раскрытыми глазами. А, ой. — Чего? — уточняет он, нахмурившись. Я не могу сдержать улыбку. Его реакция бесценна. — Говорю, что с Сашей все хорошо, — повторяю и пожимаю плечами. — Мать его частенько во всякую муть лезет, у него это в крови уже, наверно. — С Сашей, — повторяет Шура, опуская ноги на пол. — Ага. Мне вроде мальчика пророчили, но для девочки тоже хорошее имя. — Почему именно такое? Я обхожу кровать и сажусь рядом, просто говорю: — В твою честь. — Толкнув его плечом, продолжаю: — Самый лучший и самый верный друг, который всегда, всегда был рядом, даже когда я сама от себя бежала. Я не могу придумать лучшего варианта. Ты заслуживаешь, чтобы твое имя носил самый замечательный мальчик на свете. Шура молчит еще несколько секунд, задумчиво смотрит на меня. В глазах нет привычной иронии или бравады. — Ладно, — медленно кивает он. — Так и быть, поделюсь. Я улыбаюсь шире. Наемник обнимает меня одной рукой, и я выдыхаю, ткнувшись лицом ему в плечо. — Не реви, — командует Шура. — Это гормоны. Помнишь, как с Евой было. — Я помню, что с Евой ты приказала демону выдрать чужой позвоночник. — Гормоны, — киваю я. Дверь, скрипнув, открывается, на пороге появляется Сережа. Глянув на нас, настороженно спрашивает: — Все нормально? — Ага, — отзывается наемник. — Слыш, Разум, ты хоть пробовал произносить это? Александр Сергеевич, серьезно? — Мой любимый поэт — говорит он, усмехнувшись. — Можно ехать домой. Шура отпускает меня и встает, схватив сумку. — Ладно, народ, погнали. Я тут лекарств нанюхался на десять лет вперед. Я хлопаю его по плечу. — Да, моих арома-палочек очень не хватает. Наемник, страдальчески застонав, вываливается в коридор. Ой, переигрывают. Они хорошо пахнут. Сережа берет меня за руку, его пальцы мягко сжимают мои, и мы вдвоем тоже направляемся к выходу. Уже у порога чувствую легкую щекотку внизу живота и замираю. Давно забытое ощущение, но такое родное. Вот и первый привет от Сашки.