Есть ли в небе лисы?

Первое, что я чувствую, — это руку. Свою и онемевшую, потому что я проспала на ней всю ночь, если судить по ощущениям. Во всем остальном теле царствует прям-таки свинцовая усталость, будто я вчера не отдыхала, а бегала марафон. Ладно, в какой-то степени так и было. Кстати, о птичках. Я медленно открываю глаза, уставившись в ножки мольберта, который стоит возле дивана. Перебираю в памяти все, что вчера было, прислушиваюсь. Сзади доносится ровное, почти бесшумное дыхание. Осторожно, миллиметр за миллиметром, приподнимаюсь на локте и оглядываюсь. Разумовский лежит спиной ко мне, отвернувшись к стене и закутавшись в свое одеяло почти с головой, как в кокон. Видна только макушка с растрепанными рыжими прядями. Места между нами вполне хватает. По крайней мере, не случилось никаких киношных банальностей в виде объятий во сне и прочего. Я тихо выдыхаю, расслабившись. Вот и хорошо. Пытаюсь выбраться из своего гнезда, но одеяло запуталось в ногах. Я дергаюсь, и диван тихо скрипит. Из кокона рядом тут же доносится приглушенный, сонный голос: — Если ты пытаешься бесшумно сбежать, то у тебя катастрофически не получается. — Признайся, ты всю ночь эту фразу репетировал, — цежу, наконец высвобождая ноги. — Я не сбегаю, а встаю. Утро наступило. — Ты всегда так рано подрываешься? — Не всегда. Но сегодня у меня гость, и этикет велит его хотя бы завтраком накормить. Кокон шевелится, разворачивается, и из него появляется Разумовский. Волосы у него торчат во все стороны, на щеке отпечатался шов от подушки. Он щурится на меня, глаза заспанные, но взгляд даже сейчас насмешливый. — Если это попытка флирта, то мне нравится, — заявляет Сергей. — Я тебя отравлю, — сообщаю с обреченным вздохом и сажусь. — И тебе, доброе утро, боевая мышь. Выспалась? — Ага. Спасибо, что не стал лезть и превращать это в стереотип из мелодрам, — отвечаю я, поправляя пижамную футболку. — Была такая мысль, но решил, что ты не оценишь. Я заворачиваюсь в одеяло по шею и встаю. На мне, конечно, пижама, но все равно немного неуютно. Взгляд Разумовского спиной чувствую, пока иду к двери. В ванной, глянув на свое несколько помятое отражение, пытаюсь привести его хоть немного в порядок. Ну просто так. Когда возвращаюсь, Сергей, успевший одеться, сидит на краю дивана, его одеяло аккуратно сложено. Это почему-то мне напоминает, как нас в детском садике учили кровать заправлять. — Чай? — предлагаю, потому что не знаю, что еще сказать. Ситуация немного абсурдная. — У нас есть запасные зубные щетки, я положила одну на раковину. Тебе надо сегодня на занятия? — Нет. — Он потирает переносицу и, зевнув в кулак добавляет: — Выходной же. Вдруг из-за двери раздается голос Полины: — Чай я уже заварила! Идите, пока не остыл! Разумовский уже менее уверенно смотрит на дверь. Задумчиво предлагает: — Я могу сразу уйти, если что. — Да ладно, чего ты. Мне не пятнадцать, она тебя там не с топором караулит. — А было бы пятнадцать, караулила бы? — Возможно. Помнишь, где ванная? Вообще, можешь еще поспать, если хочешь. Разумовский, скептически хмыкнув, поднимается. — Ты все больше наводишь меня на мысль, что для тебя подобные дни — не форс-мажор, — бормочет он. — После всего, что между нами было, я обязана, как минимум, на тебе жениться. — Уж лучше чай. Я слишком молод, чтобы так бездарно умирать. Надо было его вчера на остановку отправить. Я выхожу в коридор, Разумовский плетется следом. В крохотной кухне Полина с невинным видом расставляет на столе кружки. Настроение у нее явно хорошее. Это она просто не знает всех вчерашних обстоятельств. — Доброе утро, — говорит она, глянув на меня. — Как спалось? Ты не упоминала, что у нас будут гости сегодня. — Случайность, — бурчу, направляясь к чайнику. — Он помог нам вчера. Я коротко рассказываю, как и что вчера было. Разумовский появляется как раз во время лекции о том, что надо было все-таки уговорить Катю вызвать полицию. Смущенным он больше не выглядит, сам представляется моей сестре, прерывая нотацию, а потом удобно устраивается у стенки. Я подаю ему кружку, и он принимает из ее из моих рук с таким видом, будто это наш каждодневный утренний ритуал. Полина садится напротив, смотрит на нас по очереди, а затем требует: — Давайте подробно про вчерашнее. Хочу знать, стоит ли нам ожидать проблем. Разумовский героически берет на себя роль рассказчика. Озвучивает не все, конечно. Несколько преуменьшает мое рвение нарваться первой на неприятности, за что ему отдельное спасибо. Зато остальное, начиная с испорченного свитера и его благородной жертвы в виде рубашки и заканчивая нашими блужданиями по подвортням, излагает с таким драматизмом, будто мы играли в шекспировской трагедии. В итоге мы обе смотрим на него, рты пооткрывав, я еще и завтрак едва не сжигаю. — Ла-а-адно, — протягивает Полина, когда он замолкает. — Это все, конечно, вроде бы закончилось хорошо, но… — Да знаю, — отзываюсь, махнув рукой. — Зато со мной не скучно. — Я заметил, — кивает Разумовский. И снова эта мимолетная улыбка. В этот момент его взгляд скользит по стене над столом. Там висит моя последняя законченная картина, абстрактная композиция в черных, синих и серебряных тонах, над которой я билась неделю перед просмотром. Все никак не могла добиться нужного мне результата. Сергей ничего не говорит, но я вижу, как его глаза сужаются, взгляд становится сосредоточенным, оценивающим. Таким же, как вчера в ванной, когда он разглядывал пятно на моем свитере. Видимо, там тоже углядел одному ему ведомое искусство. Вдруг он прямо настолько ценитель абстракционизма? Полина, оставив нас вдвоем, уходит собираться. Дел у нее сегодня полно, если я правильно помню. — Эту я сразу заметил, — говорит Разумовский, указав на картину. — Даже странно, что тебе ее вернули. — Почему? — Я слышал, что настолько удачные работы ваши оставляют себе, для университетских выставок и прочего. — Да, есть такое. Но на эту у меня была договоренность. Так ты… — Я заинтересованно смотрю на него, хоть и пытаюсь не выдать этой самой заинтересованности. — Ты считаешь ее удачной? — Ну да, — пожимает плечами Разумовский. — Искусство нынче мельчает, все больше делается для галочки или наживы. Да ты и сама, наверно, знаешь, понимаешь, о чем я. — Понимаю. Но одной лишь идеей сыт не будешь. — Согласен. Тебе нужно заявить о себе достаточно громко, чтобы самой творить коммерцию, а не подстраиваться под нее. Тогда не придется подстраивать свое предложение под спрос, потому что спрос будет априори гнаться за твоим предложением. Моргнув, медленно киваю и чувствую себя немного тупенькой. Чего? А. А-а-а. Логично, в принципе. Несколько неожиданный диалог для утра, но ход его мыслей мне определенно нравится. — И как думаешь? — спрашиваю, отодвигая тарелку. — Есть у меня шанс громко о себе заявить? Разумовский откидывается на спинку стула, складывает руки на груди и вновь оценивающе проходится взглядом по картине. Ну просто настоящий эксперт, ни больше, ни меньше. При этом, сколько бы я в уме ни иронизировала над видом, его мнение меня действительно интересует. Все больше крепнет чувство, что Сергей вполне разбирается в том, о чем говорит. — Думаю, что есть, — наконец резюмирует он. — По крайней мере, до тебя мне подобное не заходило, а тут смотреть хочется постоянно. А значит, это не просто картинка для преподов, это — настоящее искусство, в которое вложили душу и, может быть, гораздо больше. — Сергей щелкает вдруг пальцами и произносит: — Вот! Это как срез души. И твоя мне по душе. Он смеется, явно довольный своей последней шуткой, а я не сразу понимаю, что пялюсь. Сижу, как дурочка, с открытым ртом, до которого не донесла кружку. Спохватившись, опускаю ее на стол, будто внезапно передумала допивать чай. Нет, я и более ветвистые размышления слышала, само собой, но он говорит это так… Вдохновленно, что ли? Это то, чего не ожидаешь от случайного человека. И уж точно не от того, кто вышмат как семечки щелкает. Ну и не смотреть на Разумовского в принципе сложно. Отрицать нет смысла. — А что тебе нравится? — интересуюсь, когда пауза затягивается. — Ты вчера так и не ответил конкретно. — Да? Увлекся. Боттичелли. Идеальные работы во всем. А твоя точка отсчета? — Ван Гог. «Звездная ночь» и «Миндаль». — «Миндаль» мне тоже нравится. Знаешь… Телефон вибрирует у него в кармане, и Сергей прерывается, проверяет, кто звонит, и морщится. Вздохнув, объявляет: — Мне пора. Дела сами себя не сделают. — У тебя же выходной, — напоминаю зачем-то. — Я ценю твою жажду провести со мной побольше времени, дорогая Ася, но я не только учебой занят. В следующий раз нужно заранее договориться. — У тебя самомнение до небес. — Я рассматриваю это как плюс. Он улыбается мне, и когда наши взгляды снова встречаются, в его глазах нет уже привычной насмешки, только легкая, едва уловимая усталость и что-то еще, чего я не могу понять. Сергей встает и направляется в комнату за своими вещами, мне же остается неловко топтаться в коридоре и ждать его. — Позвоню, когда твоя рубашка будет готова, — говорю я, наблюдая за тем, как он обувается. — Оставь себе на память, — отмахивается Разумовский. — Тебе идет этот цвет. — Тебе тоже. Так что я все равно верну. Он, пожав плечами, произносит:. — Ладно. Давай сверим номера. Обстановка вчера была нервная, мало ли. Я возвращаюсь в кухню за своим мобильником, а потом протягиваю его Сергею. Он бегло просматривает контакт и говорит: — Да, все верно. Ну, тогда до связи. — Пока. И еще раз спасибо за все. На это Разумовский не отвечает, выскальзывает в подъезд. Дверь за ним закрывается, и в квартире воцаряется тишина. Которую тут же нарушает Полина, перепугав меня до чертиков. — Я думала, что ты ушла уже, — выдыхаю, прислонившись к стене. — Итак, — начинает сестра. — Что еще ты хочешь мне рассказать? — Да мы вроде и так все рассказали. Я вновь иду в кухню, останавливаюсь у окна и чуть-чуть отодвигаю занавеску. Вижу, как Разумовский выходит из подъезда и идет по двору, не оглядываясь. Высокий, немного горбится, руки в карманах. Совершенно обычный. И совершенно необычный. Вот ведь. Я поворачиваюсь и натыкаюсь на довольную физиономию сестры. — Молчи, — предупреждаю, хотя она еще и рта раскрыть не успела. — Я ничего не сказала, — закатывает глаза Полина. — Ты подумала. И это было очень громко. Я иду в свою комнату, чтобы наконец-то убрать постель и заняться домашкой. Ее, к сожалению, никто не отменял. На столе лежит фиолетовая рубашка. Я беру ее в руки, перебираю пальцами по ткани. Отгоняю мысль о том, что это отличный повод еще раз увидеться. Дело не в этом. Нет, честно, если захочу, мне повод не понадобится. А я хочу? Пока не знаю. Но чужую вещь точно надо вернуть. Я закидываю рубашку в корзину для белья и принимаюсь сначала за уборку. Складываю одеяла, расправляю диван, пытаясь попутно отгородиться от желания повторять в голове детали этого утра. Оно не хочет уходить, совсем. Да и надо ли прям так активно бегать от мыслей о странноватом программисте? Ничего глобального не случилось, и даже чертова рубашка нас ни к чему не обязывает. Но встретиться снова хочется. Даже очень. Я трясу головой, будто могу физически отмахнуться от этого всего, и включаю ноутбук. Домашнее задание по истории искусств не напишет себя само, нужно собраться и заняться делом. И я честно пытаюсь, но текст на экране плывет перед глазами. Сдаюсь минут через двадцать и отправляюсь в кухню, чтобы сделать себе чай. Там и натыкаюсь на сестру, которая сидит за столом и заканчивает красить правый глаз, потому что «здесь свет лучше». Понаблюдав за мной несколько секунд, она резюмирует: — Такое чувство, что ты на диете и только что отдала последний кусок торта. — Это потому, что одной ночи, чтобы выспаться, мне не хватило, — бормочу я. — И торта тоже хочется. А вообще, он зануда. — Зануды не вырубают хулиганов одним ударом. Но дело даже не в этом. Я со старшей школы не помню, чтобы ты на кого-то так смотрела. — Потому что я упала в учебу с головой. Это просто дефицит так сказывается. — Ну да, ну да. Полина уходит, оставив меня наедине с бардаком в голове. Доля правды, конечно, есть. Глупо отрицать, что этот придурок мне понравился. Но сей факт совершенно ничего не значит, времени на личную жизнь нет. Впрочем, я прямо сильно ушла в учебу, так что можно было бы и найти… Однако речь не только обо мне же. Разумовский вон какой весь занятой и преуспевающий студент. Все это, естественно, не мешает нам общаться. Но я себя знаю, я слишком легко увлекаюсь. Не до того. Так, ладно. История. Искусство. Соберись, тряпка. «Срез души», надо же. Кто вообще так говорит? И почему от этих слов по спине бегут мурашки? Все, все. Ренессанс, ни шагу назад. Вечером, когда я уже почти смирилась с тем, что домашка сделана из рук вон плохо, и день прошел впустую, телефон издает тихий сигнал. Сообщение. Я хватаю телефон раньше, чем успеваю подумать. «Нашел кое-что. Думаю, тебе понравится, проверь мэйл.» Я сразу открываю ноутбук и запоздало думаю о том, что не давала электронный адрес. С подозрением лезу заодно и в программу, из-за которой Леша дразнит меня по сей день. Погодите, разве не должен был выскочить запрос или что-то вроде? Должен же был. Причем новый контакт не просто добавлен, он сразу в первом же списке и со статусом «видящего». Какого?.. Свернув «аську», лезу в почту. В сообщении прикреплена ссылка на какую-то статью. Я открываю ее с опаской. Это явно не тот случай, когда ожидаешь какую-нибудь дурацкую картинку с котиками или неприличные фотки. «Генеративное искусство»? С примерами от шестидесятых годов? И с упором на абстракционизм? Ла-а-адно. Я перечитываю его сообщение. «Нашел кое-что». Нашел что-то, что может быть интересно именно мне. Пальцы сами тянутся к клавиатуре, я открываю злосчастную «аську». «Спасибо. Это действительно круто. Ты где это откопал?» Ответ приходит почти сразу, будто он сидел и ждал «У меня свои источники. Рад, что угадал.» Я улыбаюсь своему ноутбуку. Глупо. Очень глупо. Да и ладно. «Что за фокусы с аськой? Я не добавляла тебя» «У меня своя магия, дорогая Ася. Ты всю статью прочла? Мне интересно твое мнение по поводу второй ее половины.» Это он тему так переводит? Я вновь открываю присланное. Стоп, а мы будем вообще говорить о том, что этот чокнутый влез в мою программу? Это вроде как не очень нормально, так почему я вместо того, чтобы его заблокировать, иду на поводу? Хм. «Если я тебя сейчас в черный список кину, ты сам оттуда выцарапешься?» Набирая эти слова, отлично понимаю, что никуда я его не отправлю. Просто хочу увидеть, что он скажет «Обижаешь, дорогая. Конечно.» Я улыбаюсь еще шире. Нечто подобное и ожидалось. Написав, что вернусь через минуту, бодренько направляюсь в сторону кухню, чтобы взять из холодильника кусок шоколадного торта. Полина, в конечном счете, была права. В том, что купила его, разумеется. *** Вернуть рубашку получается только во вторник. Все воскресенье я старательно занимаюсь и переписываюсь с новым знакомым, а в понедельник Разумовский встретиться не может. В итоге теперь караулю его возле аудитории после своих пар, потому что у него на одну больше. Чувствуя себя по-дурацки, но все равно стою. В одной руке держу пакет с аккуратно сложенной и выглаженной рубашкой, в другой — запакованную в крафтовую бумагу картину. Та самую, которая «срез души». Наконец, из аудитории начинают выходить люди. Я вжимаюсь в стену, зачем-то пытаюсь выглядеть незаметно. Сердце колотится где-то в горле, хотя причин для волнения вроде как и нет. О, вот и он. Выходит одним из последних, что-то обсуждая с высоким парнем в очках. Я шагаю к нему. Увидев меня, Разумовский на мгновение замирает. Но вдруг взгляд становится вежливо-отстраненным. — Привет, — говорю я и собираюсь протянуть ему пакет с рубашкой. Сергей выдерживает небольшую паузу, нахмурившись, хмыкает и уточняет: — Аня же, да? Ч-что?.. Аня? Он же?.. И тут я это замечаю. То, что он еле сдерживается, чтобы не заржать. Ах ты ж сволочь. Аня, значит. Два дня переписок, разговоров по телефону, я, значит, гладила эту дурацкую рубашку, думала, стоит ли тащить сюда картину… А он делает вид, что едва меня узнал. Вместо тысячи слов, которые крутятся в голове, я просто швыряю ему пакет. Особо не целюсь, но попадаю почти по наглой рыжей морде со словами: — Да, Аня. Он автоматически хватает сверток, чтобы не упал, чудной формы брови взлетают вверх, являя мне крайне удивленную физиономию. Я уже разворачиваюсь, чтобы уйти, готовая сгореть от стыда и раздражения, но его рука проворно хватает меня за локоть. — Эй, постой. Да я же не всерьез. — Зато я всерьез, — доверительно сообщаю и отворачиваюсь. Понятия не имею, почему так завелась. Можно же было просто посмеяться, поддержать шутку, так ведь? Но… Я, кажется, рассчитывала на несколько более приятную встречу. От этого становится еще более стыдно. — Да перестань, — громко заявляет Разумовский. — Ты не можешь вот так просто меня бросить после того, как проснулась со мной в одной постели! Я застываю на месте, съеживаюсь даже. Медленно поворачиваюсь. Да, на нас смотрит куча народу. — Ты чего несешь? — шепотом спрашиваю, в ужасе глядя на него. — Правду, — с совершенно невинным видом улыбается он. — Так вот, это была шутка. Не очень удачная, наверно, но незачем так остро реагировать. — Ты… Ты хоть понимаешь, что теперь будут думать? — Что двое взрослых людей спят в одной постели? Мне лично все равно, что и кто думает. А тебе? — Ты чокнутый, — обреченно сообщаю я. — Так говорят иногда, — пожимает плечами Сергей. — А это что? Он указывает на другую мою ношу. Окончательно потерявшись от таких быстрых прыжков с темы на тему, отвечаю: — Картина. Тебе. Ты полный кретин. — Да понял я уже, понял, не злись. Мне? — Тебе. Я не злюсь, ты меня раздражаешь. — Обещаю, впредь буду образцом серьезности. А что за картина? — Та самая, — отвечаю и дергаю рукой. Он наконец отпускает мой локоть. — Срез души с просмотра. Она тебе вроде понравилась, ну и я решила… В награду за спасение и прочее. Разумовский смотрит на меня очень удивленно, а потом улыбается вновь, широко и явно довольно. По коже бегут мурашки. — Спасибо, — говорит он, и теперь в голосе точно нет насмешки. Напротив, звучит удивительно искренне. — Неожиданно. И очень круто. Народ вокруг довольно быстро потерял к нам интерес, никто уже не обращает особого внимания. Пара человек всего шушукается. Мне вдруг становится очень смешно, я даже почти не сдерживаюсь и спрашиваю: — Ты понимаешь, что теперь обеспечил нам слухи о том, что мы с тобой спим? — Ну вот, — вздыхает Сергей. — Моя девушка меня бросит. — Ладно, мне пора. Передавай своей несуществующей девушке привет. — С чего ты взяла, что ее нет? — интересуется Разумовский и не отстает, шагает рядом со мной. — Догадываюсь. Кто тебя такого вытерпит-то? Сергей широко ухмыляется. — Узнавала, да? — Я не… — Да ладно, дорогая Ася, не отнекивайся. И не переживай, мне твои попытки флирта нравятся. — Я с тобой не флиртую. — А я с тобой да. — Что?.. — Ты не занята? — перебивает он и тут же сам продолжает: — Не занята. Ты писала, я помню. Может, прогуляемся? Или кофе выпьем? Не просто ради рубашки ты же тут ждала. И потом, должен же я поблагодарить тебя за часть твоей души. Я смотрю на него с подозрением. Он улыбается, закусив губу, демонстрирует мне мою же картину. На мгновение под всей этой бравадой мне чудится неуверенность, но самовлюбленная маска тут же возвращается на место. А может, показалось. — Ладно, — сдаюсь я, толком и не сопротивляясь. — Пойдем. Разумовский перекладывает пакет и картину в одну руку, а потом жестом предлагает мне взять его под локоть. Пару секунд с сомнением смотрю на него, а потом цепляюсь за предплечье. Чего терять-то уже? Да и хочется, если совсем уж честно.