Есть ли в небе лисы?

— Я тебя ненавижу. — Неправда, ты меня любишь. Шура с сомнением косится на меня после этих слов, но спорить не начинает, только фыркает и продолжает с каменным лицом наматывать тонкий провод «росы» на очередную ветку. Гирлянда упрямая и явно придумана, чтобы провоцировать новогодние вспышки гнева. Она цепляется, скользит, норовит либо сбиться в комок, либо внезапно оказаться короче, чем секунду назад. Елка периодически наполовину загорается хаотичными точками. Так мы проверяем, что это исчадие зла все еще работает после порою хаотичных движений, чтобы не мотать зря. Сегодня дом весь шумит и наполнен жизнью. В коридоре кто-то громко смеется, в кухне звенит посуда и пахнет мандаринами, корицей и чем-то жарящимся. Входная дверь то и дело хлопает, кто-то выходит во двор, чтобы пофоткаться или передохнуть от бедлама. Музыка играет фоном, непременно новогодняя. Плейлист собирала Марго, и пару минут назад у нас играл Jingle Bells по-сирийски. Вроде бы. Ева носится по дому, как маленькая комета. Пролетает мимо нас, задевая мои ноги, с визгом исчезает в дверном проеме, вскоре возвращается с блестками на щеках и в короне. Последняя явно уже пережила падение и была экстренно подлатана скотчем. Повсюду за маленькой егозой следует тень. — Не бегай возле елки! — кричу я ей вслед, но без особой надежды на успех. — Я аккуратно! — доносится издалека, а затем что-то падает, и кто-то хохочет. Ладно, с ней Ивори, за Еву точно можно не беспокоиться. Шура выдыхает сквозь зубы и резко тянет провод. — Я клянусь, человек, придумавший эту дрянь, должен гореть в аду, — говорит он тихо и зло. — Отдельный котел. С подсветкой. — С теплым светом или холодным? — отстраненно уточняю, пытаясь распутать очередной узел. — С мигающим и разноцветным. Чтобы наверняка. Мы уже стоим плечом к плечу, почти вплотную, и дошли выше середины. Елка колет руки, провод не слушается, а вокруг хаос, смех и голоса. Это несколько улучшает настроение и дарит веру в лучшее. Например в том, что стометровая падла все-таки загорится, когда мы закончим. Ладно, ладно, там гораздо меньше метров. Но по ощущениям даже не сто, а все двести! Шура внезапно замирает. — Подожди. Не дыши. — Я вообще-то планировала еще пожить, — шепчу я, но послушно застываю, прижав локоть к боку. Он щурится, наклоняется ближе к ветке, почти утыкается носом в хвою и осторожно вытягивает провод из ловушки собственных же витков. Пара иголок осыпается на нас, одна застревает у него в розовых волосах. — Все, — торжественно сообщает Шура через секунду. — Я победил, оно распуталось. Ну-ка, проверь. Я отхожу и нажимаю кнопку на пульте. Шура издает торжествующий вопль. В этот же момент «роса» предательски мигает и гаснет целый участок. — Да ты издеваешься, — выдыхаю я. — Она живая, — мрачно говорит Шура. — У нее есть цель сломать нас. — Как так вышло-то? Почему только с одной стороны? — Ты, мать, брак купила. Ладно, сейчас починим. Шура ныряет под елку, несколько минут там копается. Я тянусь поправить провод, и тут же за моей спиной раздается восторженный вопль: — Они загорелись! Ева выныривает из ниоткуда, в руках держит кружку сока, корона съехала набок, взъерошив прическу еще сильнее. Теперь не только щеки в блестках, она в них целиком искупалась. Я вижу, как позади нее мимо входа в гостиную обреченно проходит Соня, покрытая перьями. И блестками. Ясненько. Зато глаза у дочери сияют ярче любой гирлянды. Шура выползает обратно, огоньки загораются опять ровно. — Все. — Шура отступает на шаг и поднимает руки. — Я больше к ней не подойду. Пусть стоит как есть. Я задираю голову. Чуть меньше половины елки стоит голой. Ева обходит дерево кругом, критически осматривая. Ну прямо настоящий арт-директор. Вердикт у нее такой же неутешительный. — Тут красиво, — решает она, потом указывает вверх. — А тут надо еще огонечков. А мы конфеты повесим? — Зачем? — спрашиваю, подтаскивая к себе оставшуюся часть гирлянды. — Для нечисти, — важно отвечает дочь. Мы с Шурой застываем, смотрим друг на друга. Почти синхронно поворачиваемся к ней. — Чего? — уточняет наемник. — Ну нечисть же любит сладкое, — пожимает плечами она. — Так Денис сказал. — Повесим, ладно, — бормочу я, глянув опять на леку. — Он пришел, кстати? Зови сюда, его очередь. Из кухни доносится голос Олега, зовущий кого-то помочь, Марго делает музыку по моей просьбе громче. Мимо гостиной еще медленнее плетется Соня, широкий перьевой хвост понуро тащится по полу. Я смотрю на Еву, которая уже снова сорвалась с места, и жду. Беловолосый колдун появляется спустя пару минут, критически оглядывает елку и удивляется, чего мы не подождали. Я вручаю ему моток гирлянды. Шура быстренько ретируется. — Да ты и сама могла бы быстрее это сделать, — заявляет Денис, сунув руки с гирляндой в самую гущу веток. — Тогда не было бы атмосферы. — Не знал, что у в этом году у тебя тут такая убийственная атмосфера. Я тут быстро закончу, можешь пока выйти подышать воздухом. Я открываю рот, чтобы возразить, но передумываю. Неплохая идея. Как раз переоденусь, а то такое чувство, будто эти иголки впились в свитер со всех сторон. Оставив Дениса колдовать над гирляндой, я направляюсь на второй этаж и в спальню. Оттуда уже выхожу на балкон, где относительно тихо. Откуда-то из глубины двора слышен голос Леши и еще чей-то, и музыка из дома доносится. Я опираюсь локтями о перила и вдыхаю морозный воздух. — Ты перегрелась? — насмешливо спрашивает Ивори у меня за спиной. Я не вздрагиваю. Давно уже не вздрагиваю. — Чуть-чуть, — честно отвечаю, не оборачиваясь. Слышу шелест теней, затем еще раз. Мне на плечи ложится плотная, теплая ткань. Я берусь за края пледа, запахиваю его. Демон становится рядом, ладонь скользит по перилам, сбрасывая с них снег. Вчера родители улетели во Вьетнам к Диме, так что присутствовать на празднике здесь не смогут. А это значит, что никому в этом доме не нужно прятаться. — Где Ева? — спрашиваю, глянув на Ивори. — С отцом. Я не уточняю, кого именно он имеет в виду. Это не так важно. И Птица, и Сережа ни за что не допустят, чтобы с ней случилась даже маленькая неприятность. — Твой колдун пошел обходить периметр двора, — сообщает демон. — Снова. — Мне кажется, что мы заразили его паранойей. — В такие ночи люди особенно уязвимы, — качает головой Ивори. — Не думаю, что его осторожность лишняя. Возможно, он и прав. Я не спорю, только становлюсь ближе и обвиваю его руку, тесно прижимаюсь к ней, прислоняюсь щекой. Сейчас на доспехах нет ни шипов, ни острых углов, ничего, что может поранить. Кроме самого демона, конечно. — Твои подарки лежат в общей куче, — говорю я. Демон ничего не отвечает, лишь треплет меня по голове. Мы молчим некоторое время, наблюдая за тем, как неспешно падает снег. Красиво. Я улыбаюсь, протягиваю руку, поймав одну снежинку. — Ты счастлива, мышь? — негромко спрашивает Ивори. — Да, — просто отвечаю, сжимая кулак. Вместо снежинки осталась лишь капля. — А ты? Он не отвечает, и тогда я смотрю на него, сталкиваюсь с красными глазами. В его взгляде нет ни неприязни, ни власти, только спокойная, древняя преданность. Мы не избавимся друг от друга. Я, следуя условиям нашего договора, пыталась найти способ разорвать контракт и не отправить демона обратно в тюрьму, но все тщетно. Один раз это едва не стоило нам… Слишком дорого. Больше мы не искали. — Пожалуй, — наконец говорит Ивори. Внизу раздается грохот, потом дружный смех. Я лишь надеюсь, что это не елка упала. — Ты хорошо справляешься, мышь, — произносит демон, обернувшись. — Дом живой. Теплый. Я не жалею о контракте. Даже зная, что нет выхода, я бы снова тебя выбрал. Гормоны шалят капитально. Ивори кончиком когтя проводит по моей щеке. Ничего сказать я не успеваю, из спальни доносится смех Евы, и почти сразу топот. Балконная дверь распахивается, впуская шум и тепло. Дочь сообщает, что Олег зовет меня вниз, а потом, широко улыбнувшись, тянет руки к демону. За ней маячит Сережа. Ивори выводит ее в комнату и только там поднимает, сажает себе на плечи. Ева привычно хватается за рога, едва не задевая головой потолок. И это при том, что демон намеренно сгибается. — Корона совсем кривая, — вздыхает Ева, когда они выходят в коридор. — Самые могущественные короны всегда кривые, — говорит Ивори. — Потому что древние. Ева, подвиснув на пару секунд, спрашивает что-то, но нам с Сережей их уже не слышно. Разумовский обнимает меня, и я утыкаюсь в него лицом, выдыхаю. Неважно, сколько прошло времени, эти объятия всегда несут в себе покой и счастье, самую искреннюю нежность. — Хочешь отдохнуть? — спрашивает Сережа, поцеловав меня в макушку. — Олег же звал. — В доме полно людей, — мягко напоминает Разумовский. — Найдет тебе замену. — Вот сейчас обидно было, — вздыхаю я и поднимаю голову. Сережа тут же пользуется этим, наклоняется и приникает к губам. Я обнимаю его за шею, чуть ли не на носочки встаю, чтобы стать еще ближе. — Люблю тебя, — шепчет он, коснувшись моей щеки. — И я тебя. Мне нужно переодеться, и тогда можно спускаться. — Я помогу, — улыбается Разумовский. Ну… Он помогает. Спускаемся мы с откровенным опозданием, очень красноречивым. В кухне, впрочем, и без нас тесно, несмотря на ее размеры. Такое чувство, что здесь вообще все собрались. Соня с Евой расселись прямо на подоконнике и о чем-то болтают, Полина стоит с бокалами, готовая унести их в гостиную, Шура подпирает спиной холодильник. Олег инструктирует Лешу о том, что и куда нужно ставить на столе. Птица, успевший и помочь мне переодеться, и воспользоваться печатью, как-то быстро отправляется встречать курьера. Видимо, опасается, что его тоже припашут. Соня, оставив Еву на подоконнике, на ходу цепляет с острова два бокала и становится рядом со мной. Ивори появляется рядом с дочерью почти сразу. — Сюр какой-то, — бормочет Шура, наблюдая за тем, как черный длинный коготь скользит по кожуре мандарина, который Ева сразу же вручила демону с просьбой почистить. — Разве это не семейный девиз? — усмехается Соня и наливает в один бокал шампанское, а в другой газировку. — Чуть ли не с первого дня, — киваю, взяв напиток. Мы чокаемся, не говоря ни слова. Едва успеваем сделать пару глотков, как Олег командует всем заняться столом. Получается совсем неорганизованно, шумно и немного рискованно. Повезло, что ни один салат не оказался в итоге на полу. Кухня и гостиная сливаются в одно пространство, где каждый занят делом. — Тарелки сюда, — произносит Волков, будто происходит высадка десанта, а не сервировка. — Нет, не эти. Большие. Это вообще не сюда. Кто поставил соус рядом с тортом?! — Я просто на секунду, — шепчет Шура, тут же схватив его обратно. Олег одаривает его многозначительным взглядом и идет в кухню. Ева топает за ним хвостиком. Возвращаются они тоже вместе, дочь гордо несет аж две салфетницы. — Куда это? — спрашивает она, глянув на Волкова. Олег задумывается, затем указывает. — Вон туда и туда. Справишься? Это же почти стратегические объекты. — Я справлюсь, — серьезно кивает она и уходит выполнять задание. Сережа помогает ей взобраться на стул и стоит рядом, поддерживая за талию. Я, улучив момент, обнимаю Птицу, и вместе мы смотрим на елку. Не зря с гирляндой долбались. На ветвях теперь словно поселились светлячки, красота нереальная. Пока мы были наверху, остальные игрушки тоже повесили, включая звезду. Ева сказала, что звезда обязательно должна быть, иначе не то. — Тебе нравится? — спрашиваю, посмотрев на Птицу. — У тебя хороший вкус, мышка, — кивает он, скользнув когтями по моей щеке. — Ага. Особенно в мужчинах. — Какая топорная лесть, душа моя, — усмехается пернатый. — Но работает же. — Работает, — мурлычет Птица мне прямо в губы. Он ворчит, отстраняясь, потому что Олег громко зовет всех к столу. — Так. Через пять минут все должны сидеть, — строго говорит Волков, оглядев шатающийся туда-сюда народ. — А ты че, Грома позвал? — язвит Шура, закатив глаза. — Я позвала, — встреваю, мило улыбнувшись. — Он нас на фиг послал и сказал, что заглянет потом. — Чудно, — вдруг говорит Птица. Я с подозрением смотрю на него. — Поболтаем, пройдемся по саду. Я как раз его подготовлю. Сделаю пару реноваций. — Шипастая ловушка — это не реновация, — мрачно заявляю, толкнув его в бок. — Не лезь в мой сад. — Не обещаю, — вздыхает Птица. Засранец. Мы дружно садимся за стол, где Ева уже что-то увлеченно рассказывает Олегу, размахивая руками. Он слушает внимательно, речь явно идет о чем-то крайне важном. Возможно, о жуках. Я и не замечаю, как время подходит к полуночи, если бы не Марго, то пропустила бы. кто-то начинает считать минуты до полуночи. Музыка стихает, и Олег увеличивает громкость у телевизора, который все это время работал беззвучно. Я сую Еве стакан с детским шампанским. У остальных бокалы уже в руках, кто-то стоит, кто-то сидит, но все смотрят в экран. Сережа обнимает меня за плечи, другая когтистая рука ложится на поясницу. От их близости я улыбаюсь, глаза снова на мокром месте, потому что гормоны опять скачут. Но и это замечательно, ведь сходят с ума они не просто так. — Тихо, — громко шепчет Шура, толкнув плечом Лешу. Куранты начинают бить. Первый удар, второй. На третьем я ловлю Сережин взгляд, и он улыбается. Так, как улыбаются тем, кого выбирают снова и снова. На шестом Птица берет на руки Еву, и я мы обнимаем их обоих. На девятом Шура и Леша начинают бессовестно ржать с одной им понятной шутки. Полина улыбается, глядя на них. На двенадцатом все будто замирает. Но длится это лишь мгновение. — С Новым годом! — раздается со всех сторон, и звук бокалов сливается с первым фейерверком за окном. Ева громко загадывает желание вслух, нарушая все правила, но мы-то точно знаем, что оно сбудется. Музыка возвращается, еще громче, чем была, смех перекрывает ее почти сразу. Я стою между Сережей и Птицей, и в этом моменте хочется тонуть, растекаться лужицей в собственном счастье. — А теперь будем есть торт! — радостно выкрикивает Ева и хлопает в ладоши. За окном расцветает небо, расшитое множеством ярких огней, а у нас тут тепло, светло и так здорово. Не идеальный рекламный кадр, сулящий безоблачное будущее, а семья, разношерстная и родная. И самое ценное в том, что ты знаешь: тебе есть куда возвращаться.