Шесть дорог к тебе

Забавно — это когда повседневность резко поворачивается в сторону того, что ты всё это время строила в самых сокровенных своих фантазиях. Забавно — это когда ты проживаешь первые минуты новой жизни, будучи словно другим человеком, тем, которым хотела быть всё это время, но по какой-то непонятной причине откладывала, либо у тебя попросту не получалось им быть… Забавно — это когда всё выше перечисленное становится злой иронией, играющей с тобой и забавляющейся, словно крича: «ну что, уже боишься своих желаний?». Например, Ника всегда хотела писать. Она всегда хотела быть автором — неважно чего — книг, статей, блога, сценариев… Ника всегда хотела получать как можно больше внимания от окружающих. Она хотела, чтобы её любили, холили и лелеяли. Здорово быть чьим-то центром, здорово, когда за тебя борются. Нике всегда было интересно, каково это — оказаться главной героиней какого-то романа или объектом обожания в какой-нибудь гаремной игре. Она всегда хотела яркую и насыщенную жизнь, где каждый день происходит что-то новое.  И чем это обернулось? Ника пишет. Много пишет. О чувствах, о том, что видит. Засиживается допоздна, просыпается лицом в клавиатуре или в листах бумаги, сонная, с красными и воспалёнными глазами, растрёпанная и уставшая. Она переписывает одно и то же предложение десятки раз, избегая конфликтов, избегая любой возможности осуждения, подбирая слова, медленно, но верно подстраиваясь под общество, которое с каждым днём подминает под себя. Откуда же ей было знать, что такая судьба ожидает большинство авторов? Они загибаются над своими ноутбуками, над печатными машинками или рукописными текстами. Они живут между двух крайностей: воплотить все свои смелые фантазии в жизнь и встретиться лицом к лицу с непониманием и осуждением или не рисковать и писать так, как от неё этого ждут другие, из раза в раз корректируя одно и то же слово, чтобы оно звучало «корректно». А потом слиться с такой же серой массой авторов. Ника популярна. В своеобразном плане, конечно, но всё же. Вот она стала главной героиней в романе, вот она объект обожания в гаремной игре. Каждый день она испытывает массу разнообразных эмоций, начиная от слепой радости и заканчивая разочарованием. Но теперь у неё есть ещё один спутник: страх. Страх, что всё, что она делает, неправильно. Что она рушит чужую жизнь, что меняет в ней какие-то переменные, тем самым привязывая их к себе всё плотнее и плотнее. Вот, например, зачем она позволила Фэллу остаться у неё дома в ту ночь? Зачем она продолжает соглашаться на совместные походу в магазин от Папса? Почему смеётся с шуток Санса? Зачем согласилась на ужасно-жестокое пари, по условиям которого должна буквально сблизиться с Эджи? Почему всё ещё проводит каждый перерыв с Блу? Зачем согласилась на концерт с Кэрротом?  Ответ плавает на поверхности и в то же время он настолько эгоистичный, что признать его попросту сложно, почти невозможно. Хорошо, давайте поговорим начистоту… Этот роман о больных людях. Нездоровых, повёрнутых, сумасшедших, травмированных… И сумасшествие — это не романтично. Совсем нет. Посмотрим на всё с другой стороны. С той самой, с которой сама Николь прокручивает свою жизнь каждый вечер. С той, с которой она себя на самом деле уже давно знает, но попросту не хочет признавать. Николь Осло — девушка, которая с детства была забита в угол собственными родителями. Постоянные разборки между друг другом, драки, полиция… Мозг не окрепшей и маленькой девочки уже тогда начал рисовать больные картинки: «я умру, и тогда они будут плакать и хотеть меня вернуть». Николь страстно хотела обратить на себя внимание: она врала всем окружающим о том, какая замечательная у неё жизнь. Для одноклассников и подруг она — счастливая девочка, которая умеет буквально всё. Богатая фантазия ребёнка рисовала для всех картину абсолютно успешной жизни, к каждому разговору у Осло находился свой пример из жизни. Конечно же, выдуманный. Все ссоры родителей Ника зажималась в угол, пугаясь, не понимая, не желая учавствовать. Запиралась с младшей сестрой в комнате, слушала, как за стенкой дядя полицейский разбирается с возникшим в очередной раз шумом по вызову соседей. Как-то раз Осло проснулась посреди ночи от тихого плача и сбивчивого шепота. Вряд ли ребёнку стоило видеть то, что увидела она, едва выглянув из-за двери… Кухня, приглушенный свет от лампы. Бабушка, что тогда приехала погостить на Рождество, сидела, напуганная и осунувшаяся, за столом, сложив на него руки. Спина отца, которая мерно вздымалась… Мама, почему-то опять плачущая и опустившая голову вниз и… кровь. Много крови. Она стекала по волосам матери, пачкала волосы, отчего те слипались и оседали на скатерть растрёпанными сосульками. Она крепко прижимала пакет со льдом где-то на уровне макушки, её плечи вздрагивали от тихих рыданий. Николь не видела лица отца, но уже тогда, в свои жалкие девять лет, поняла всё. И тогда отец стал врагом. Конечно, подобные стычки закончились очевидно: папа ушёл. И Ника никогда не забудет того, как это было. Мама, обычно такая сильная и гордая, такая красивая и непоколебимая, некогда настоящая роковая женщина, что разбила далеко не одно сердце, упала на колени. Она ползла за отцом, цепляясь дрожащими пальцами за его штанины, громко плакала, кричала, просила его остаться. Нет, даже не так… Она УМОЛЯЛА его не уходить, не оставлять её одну, даже несмотря на то, что все в семье Осло знали, что ему есть, к кому уйти. К той женщине, которая была слабее матери Ники, а оттого с ней он сам мог казаться сильнее, чем был на самом деле.  С тех пор изменилось всё. Мама резко стала такой колючей и злой, переключила всё своё внимание на старшую дочь. Учёба, лучшие курсы, кружки, олимпиады. Фигурное катание, балет, лёгкая атлетика, курсы по манерам, математика, английский язык, китайский язык, литература, школа актёрского мастерства… У Николь не было времени побыть ребёнком. После школы у неё занятия, а после, уже дома, уроки. И мама каждый раз делала их вместе с дочерью. Точнее, сидела рядом и контролировала каждую букву и каждую цифру. Смотрела своими холодными и колючими глазами, а после каждой допущенной ошибки вырывала страницу из тетради и заставляла переписывать заново. В доме Осло были настрого запрещены замазка и ластик. У Ники не было права на ошибку. Полученные тройки и даже четвёрки выливались в истерику в школе: девочка знала, что дома её ждёт наказание. Крики, выговоры, выгон из дома, а иногда и скакалка. Мать любила физические меры наказания: она брала тонкие шнуры, скакалку, провода, а после от души хлестала дочь по оголённым частям тела. В кровь, в рубцы. Они потом долго заживали, отчего приходилось носить штаны и кофты даже в летнее время.  Младшей сестре Николь было позволено гораздо больше. Её не запирали в комнате без еды и воды, пока та не выучит таблицу Менделеева. Ей можно было гулять допоздна. Можно было распущенные волосы в школу и даже макияж. Ей можно было не читать книги и уроки у неё не проверяли почти никогда. Её не ругали за двойки и прощали истерики.  Ника знала почему. У Полины были папины глаза.  Папина улыбка, папины губы, папин нос, папин характер, папина речь…  А Николь была копией матери. Только спустя годы Осло поняла, почему отношение к ней было совсем другим. Мама просто не любила саму себя. Она выбрала не того мужчину, она не пошла строить карьеру, хотя хотела и могла. Она посвятила себя детям и мужу, загубила всё на корню. А Николь была похожа на мать. Даже не так… Она была её копией. Мамино лицо, мамин характер, мамины таланты. Ещё не загубленная, ещё молодая, ещё нетронутая. И маме непременно хотелось показать всем, что она могла добиться всего, чего хотела, если бы пошла другим путём. Только делала она это через дочь. И что же мы имеем? Подбитая, искалеченная, вечно уставшая, ничего не понимающая Николь. Она начала сопротивляться матери, когда достигла шестнадцати лет. Первые несмелые потуги, связанные с тем, что девочка встретила принца (таким она тогда его считала). Он был свободным, а она — нет. И чтобы угнаться за ним, Осло впервые сказала матери «нет». Сигареты, алкоголь, секс — всё то, что было запрещено. Всё то, что считалось символом взросления в головах глупых подростков.  Заброшенная учёба, прогулы, гулянки до утра, чужая квартира… Мечта выйти замуж. Выйти замуж — это значит «освободиться». Такая установка пульсировала в голове Ники изо дня в день. И она делала всё, чтобы так и было. Истерично требовала внимания, психовала, стоило лишь её избраннику отвернуться хотя бы на секунду. Она душила его также, как её мать душила отца, но тогда девочка этого не понимала. Она считала, что делает всё, чтобы не стать как мать. И, конечно же, играться подобным образом с таким же нездоровым человеком, — это плохая идея. Он добил Николь окончательно. Довёл до контрольной точки. Спустил на самое дно. И эту часть девушка уже рассказала Фэллу в прошлый раз. Она сбежала. Собрала чемоданы и просто сбежала. Начать с чистого листа — это единственный способ избавиться от всего, что тревожит и тянет вниз, верно? Или нет?.. И что же теперь?  Ей девятнадцать, и она, казалось бы, свободна. Но что делать с тем грузом, который Николь увезла с собой вместе с теми чемоданами? Она вышла из-под контроля матери, но попросту не знает, что делать дальше, без её приказов и планов на жизнь. Всё это время Осло жила так, как ей диктовали, а теперь столкнулась с проблемой, когда она сама не знает, чего хочет. Девушка всё ещё жаждет внимания. Так жарко, что мечется между двух огней: отвергнуть всеобщее внимание и поступить, наконец, правильно, уделив время самой себе, или продолжать питаться тем вниманием, что ей дают. Здесь к ней не безразличны. Здесь её любят. Здесь за ней ухаживают. Здесь она что-то и для кого-то значит. И как наконец отказаться от этих чувств, если гналась за ними всю жизнь?  Это эгоистично. Это жалко. Это грязно.  Это НЕ романтично. Быть главным героем в гаремной игре — это отклонение. Это не здорово, это не забавно. Это больно, это страшно.  И теперь, когда мы все это понимаем, дальнейшее повествование будет чуточку понятнее. Осло не была идеальной. Она даже не была красивой. И речь сейчас не о внешней красоте, о понимании которой можно рассуждать до бесконечности. Николь была обычной, а красивой ей ещё только предстоит стать.  Красивый человек — это когда с ним всегда есть о чём поговорить. Красивый человек — это умная, эрудированная, притягательная личность. Это про самостоятельность. Это когда ты в центре внимания, когда остальные обходят стороной топ-моделей и актрис, чтобы подойти к тебе поближе и просто завести разговор. Вот что такое «красота» без банальной её трактовки. В конце концов, понимание эстетики у каждого своё, и ты никогда не сможешь понять, красив ты или нет, именно с этой точки зрения. Внешне ты красивый, когда нравишься в первую очередь самому себе. Так почему же Ника привлекает к себе внимание? Почему именно она — та самая главная героиня в любовном романе?  На этот вопрос уже был ответ ранее: эта история про больных людей. И все вокруг неё такие же больные люди, как и она сама. «Ещё раз он посмотрит на меня этим своим надменным взглядом, и я просто… — а что? Что дальше? Что она сделает? Проиграет спор? Уйдёт? Осло уже в который раз задаёт себе этот вопрос. И уже в который раз ловит себя на мысли, что Фэлл был прав: Эджи безнадёжно ужасный босс и невыносимый человек, рядом с которым невозможно продержаться и двух недель, не говоря уже о месяце». — Вокруг тебя образуется очередь. Обрабатывай запросы быстрее. Но Николь работала даже быстрее, чем её сменщицы. — Тут слишком грязно. Почему ты не проконтролировала? Но столик освободился только что, а контроль чистоты в зале вообще не входил в перечень её обязанностей. — Ещё раз увижу телефон в рабочее время, и ты вылетишь отсюда, как пробка из шампанского. Но Ника взяла его на секунду в перерыве, чтобы проверить почту. — Нужно быть проворнее. Это не моя вина, что ты не успела поесть — для этого есть обеденный перерыв. Но девушка пропустила большую часть обеда, потому что разбиралась с конфликтом между официанткой и клиентом в зале. — Осло! Живо в мой кабинет! Опять… «И это только первая неделя… О боже, дай мне сил, — Осло обречённо вздыхает и снова ловит на себе жалостливые взгляды коллег. Кабинет господина Боунса был буквально самым страшным местом в ресторане. И не напрасно…». Каждый раз Николь чувствовала себя маленькой девочкой, едва оказавшись за дверью с грозной табличкой «ресторатор». Она адмирала на входе, беспомощная и зажатая, опускала напряжённый взгляд в пол, теребила рабочую юбку дрожащими пальцами… И каждый раз выжидала по несколько минут, прежде чем холодные красные глаза обращали на неё своё внимание. И каждый раз новая причина, чтобы затащить Осло в свой кабинет. Порой эти причины были настолько глупыми и нелепыми, что у Николь начинал дёргаться глаз. Даже неровно лежащая ручка могла вызвать у Эджи очередную претензию.  — Зачем ты тратишь моё время? — он устало потирает переносицу, откидывается в кресле и смотрит на девушку с вызовом и подозрением. Эджи ожидал, что она сдастся в первые же дни, вспыхнет, устроит скандал, начнёт защищаться, даст ему полноценную причину её уволить. Но Николь отчего-то молчит и терпит, каждый раз приходит к нему в кабинет и выслушивает ещё и там. — Не знаю, — вдруг вздыхает она, уставшая, измотанная и совершенно ничего не понимающая. — Я просто хочу Вас понять, наверное.  — Понять меня? — парень явно не ожидал такого ответа, но Осло была слишком измотана для того, чтобы придумывать какие-то оправдания. — Глупый, абсолютно несуразный и детский ответ, — шипит Эд, на что Николь только пожимает плечами. Это бесит ещё сильнее. — Ты мазохистка или что? — Как вы догадались? — саркастичный ответ вырывается сам собой, и девушка тут же пугается его сама, хмурясь и устремляя взгляд вниз. — Не паясничай, — холодно отрезает Эджи.  Он молчит пару секунд, привычно отстукивая по столешнице пальцами.  — Присядь, — вдруг отчеканивает парень, кивая на то самое кресло поодаль от своего стола. Николь машинально повинуется, без тени сомнения подходя ближе и усаживаясь туда, куда было указано. Эджи не сводит с неё глаз. — Я заметил, что вы с моим братом… близки. Николь удивлённо вскидывает брови. — Допустим… — она растерянно поджимает губы. — Что он тебе рассказывал? — снова неожиданный вопрос, на который не сразу находится ответ. Фэлл много чего рассказывал Нике. — Он рассказывал, что ты… Вы. Вы на него давите. Что у вас происходило в детстве с отцом. Ещё о том, что у Вас мания величия и боязнь ошибок. Ещё о том, что у Вас почти нет опыта в отношениях. И… — Хватит, — с каждой фразой Осло Эджи мрачнел, а девушка искренне не понимала чего он ещё ожидал. Сам же спросил.  Снова повисла тишина. В этот раз полная, без отбивки нервных ритмов пальцами по столу, тишина. Видимо, Эд пожалел о том, что задал этот вопрос. Хотел узнать, но в то же время боялся услышать ответ. Вот на таком противоречии, к сожалению, строятся почти все человеческие чувства.  — Я могу идти? — вдруг спрашивает Ника, которой уже стало попросту неловко сидеть в столь продолжительной тишине. Парень отвечает не сразу. Точнее, вообще не отвечает, а лишь рассеянно кивает после очередной паузы.  Девушка лишь на выходе из кабинете останавливается, чтобы, повинуясь мимолётному порыву, бросить начальнику пару необдуманных слов: — Фэлл не имел ввиду ничего плохого или унизительного. Он обижен и не умеет выражать свои эмоции по-другому. Он очень переживает за тебя. И я тоже не считаю тебя плохим. Если честно, мне кажется, что никто так не считает, кроме тебя самого, — и она выходит, оставляя Эджи, удивлённого и сбитого с толку внезапным откровением от соседки, наедине с самим собой. *** — Так, а он на это что ответил? — Санс склоняет голову набок, хмурясь и непроизвольно сжимая в руке банку с пивом. Фэлл вообще, кажется, разозлился на то, что Ника позволила себе сказать подобное его брату.  — Он ничего не ответил, Санс, — вздыхает девушка, откидываясь на спинку дивана и прикрывая глаза. Эти вечерние посиделки в её гостиной уже стали традицией: сначала приходил Фэлл, требуя от Николь отчёта по их спору, а затем, буквально через минут 30-40 заявлялся и Санс. Он заявлял, что не может оставить девушку наедине с Фэллом, у которого «голова не пойми о чём думает», но на самом деле это было лишь частичной правдой. Конечно же парню тоже хотелось провести время с объектом своего обожания, а также проследить, чтобы друг не делал резких выпадов навстречу к девушке.  Они снова сидят на диване, потягивая пиво. Точнее, пиво пили только парни. Николь тоже от него никогда не отказывалась, но только в тех случаях, если нет перспективы выбрать яблочный сидр. Девушка обожала его всей душой. От крепкого алкоголя её и вовсе выворачивало после того раза, как она напилась на общей вечеринке у своих близких друзей. Помнится, тогда за ней ухаживал один очень хороший парень: он покорно обрабатывал ей разбитые колени, держал волосы, когда Осло блевала в туалете, а потом отпаивал крепким кофе в соседней комнате, чтобы та поскорее протрезвела. Даже на качелях покатал. С ним Ника и поцеловалась в тот вечер, что не осталось незамеченным для остальных гостей вечеринки. До её уже на тот момент бывшего парня быстро долетели «добрые вести», хотя девушка искренне считала, что вообще не обязана перед ним отчитываться.  Впрочем, это лирический отход от главной темы: девушка крепкий алкоголь на дух не переносит. Сразу начинает тошнить. Поэтому только пиво, сидр, лёгкие коктейли, шампанское и иногда вино. И то не всякое. Осло вообще не любила пить и никому не советовала. Иногда бокал вина помогает разгрузиться после долгого рабочего дня, но обычно она предпочитала оставаться трезвой. Даже по праздникам пила редко. Но в последнее время то и дело срывалась… А это не хорошо.  — Зачем ты вообще ему это сказала? — наконец, не выдерживает Фэлл, кидая на девушку злобный взгляд. — Захотелось, — она пожимает плечами, чем вызывает очередную вспышку возмущения от татуированного.  — Захотелось ей… — Хей, а ну-ка отстань от неё. Ты тоже много что делаешь просто потому что тебе захотелось, — с усмешкой вступается Санс в попытке поставить Фэлла на место. — Можно сказать, что говорить, не обдумав, это твоя заразная фишка. — И как же, по-твоему, называется эта болезнь? — фыркает татуированный, стремительно успокаиваясь. — Код красный, — Санс давит смешок, а Ника и Фэлл наконец улыбаются. Кажется все трое уже привыкли к таким разговорам. — А что по поводу концерта, на который позвал тебя Кэрр? — вдруг интересуется татуированный, резко переводя тему. — Он же завтра вроде, верно?.. Пойдёшь? — Какой концерт? — тут же оживляется Санс, щуря глаза. — Ты не знал? — Теперь знаю.  «А не должен был… — угрюмо думает Осло, коря себя за язык без костей. Ну вот додумалась же рассказать об этом Фэллу, прекрасно зная, что тот обязательно проговорится». — Кэррот залез ко мне в окно, чтобы позвать на концерт, — со вздохом поясняет Николь, делая глоток из банки. Брови Санса ползут вверх. — И ты согласилась?  — Да, а что? — ответ звучит резко, а Осло смотрит на парня с вызовом. — Почему не должна была? Мы тут все вроде дружный хоровод водим, а он ваш брат. Раз уж я тут разгребаю конфликт между Эджи и Фэллом, то почему бы и Блу не помочь? — в словах сочится сарказм. Николь не хочет оправдываться за свои поступки.  Если так подумать, то братья тоже активно ею пользовались. Блу искал в ней понимание, хотел, чтобы ему давали внимание и принимали таким, какой он есть. Ника была тем человеком, который не понаслышке понимал его и мог помочь с этой проблемой. Папс хотел почувствовать себя самостоятельным и взрослым, вырваться из-под заботливой опеки старшего брата и начать действовать самостоятельно. Осло была его удобным инструментом для этого дела, первой ступенью. Фэллу просто хотелось разобраться в себе, научиться контролировать эмоции, ему нужен был слушатель. И опять Ника тут, чтобы разгребать его хотелки. Эджи на данный момент нуждается в мостике между им самим и его братом, а девушка без зазрения совести готова предложить свои услуги разведчика. Сам Санс нуждался в мотивации и сбросе напряжения. Николь бы даже не удивилась, если бы его мотивация быть здесь прямо сейчас была связана с обычным желанием разгрузить голову.  А Кэррот… Им тоже что-то двигало. Непонятно что, конечно, но всё же. Ему тоже что-то было нужно. И Николь, в свою очередь, тоже было что-то нужно от них всех по отдельности.  Это не было паразитированием. Это взаимовыгодный обмен, приправленный последствиями. И Осло была готова встретить эти последствия лицом к лицу, когда придёт время.  — Да, я пойду.  Вечер закончился легко и практически безболезненно. Троица досмотрела фильм, парни то и дело шутили наперебой, а девушка посмеивалась и изредка вставляла что-нибудь от себя. Такое времяпрепровождение обычно кончалось стендап-баттлом. И этот случай не был исключением. Но как бы весело им не было, Николь чувствовала себя вымотанно, а потому ребят надо бы проводить, не говоря уже о том, что у неё теперь каждый вечер были свои собственные планы…  К слову об этих планах.  Едва дверь закрывается за спиной Санса, который буквально оттянул Фэлла за плечо, чтобы тот снова не начал напрашиваться на ночёвку, Осло слышит лёгкое шуршание из своей комнаты, а после вздыхает и плетётся туда. Конечно, силы под конец рабочего дня с Эджи попросту на исходе, но теперь у неё всегда есть как разрядиться. Точнее, с помощью кого… — Они же ушли, я правильно понял? — Кэрр слезает с подоконника прямиком в комнату Осло, а после потягивается. — Ага… Шустрый ты. — Я долго ждал, сахарок. С того самого душевного разговора прошло уже шесть дней, и не было ни одного вечера, чтобы Кэррот не пришёл к Николь после этого. Как по будильнику или таймеру, каждый раз, как она оставалась одна и закрывала дверь за гостями, парень залезал в заранее открытое окно в спальне, а после… Они разговаривали. Снова и снова. Играли в настолки, курили… Ника уже не понимает, как она жила без этого. Ей просто нравится, что хотя бы иногда она может вылить всю глубину своих бесконечных и порой сводящих с ума мыслей, а в ответ её поддержат.  На самом деле внутри Николь происходило так много реакций, что иногда кипела голова. Девушке порой казалось, что никто в мире не думает также много, как она сама. В последний раз так душевно поговорить у неё получилось с Фэллом, а после снова пришлось забыть о возможности выместить глубины своего сознания наружу. Приятно, когда рядом есть кто-то с такой же проблемой. По крайней мере, самой Осло так казалось.  Она привыкла к тому, что постоянно анализирует и читает людей, копается у них в голове на досуге… Но с Кэрротом что-то было не так. Несмотря на их откровенные разговоры, Ника просто не могла понять его мотивов. Вопросы «что?», «как?», «зачем?» и «почему?» так и продолжали крутится в голове. Более того, с каждым новым вечером их словно прибавлялось. И как это работает?  — О чём сегодня поговорим? — интересуется парень, присаживаясь на край кровати. Ника уже даже не ругается, потому что понимает, что это бесполезно.  — Не знаю. Мы обычно обо всём сразу говорим, — она пожимает плечами и садится рядом, попутно стягивая с себя носки.  — Ты в прошлый раз рассказывала о звезде Бетельгейзе и о том, как же человеческий разум слаб, что не может воссоздать её размер даже приблизительно, — напоминает Кэрр. — Может, продолжим с этого момента? Про какие космические события ещё расскажешь, сахарок? Может, если есть планета из алмазов, то есть и сахарная, а? И там обитают такие же сахарные люди? Или скорее любители экспресс-свиданий? — он шутит, усмехаясь и чиркая зажигалкой, а на душе у Осло сразу становится тепло. Приятно так. Он слушает и запоминает всё, что она говорит. Даже если он делает это просто развлечения ради или с какими-то корыстными целями, всё равно приятно иногда оказаться услышанной.  — Ты знаешь, что космос бесконечен? — начинает Ника, принимая уже прикуренную сигарету от Кэррота. — Как и моя любовь к мёду, — усмехается парень, а Осло берет это себе на заметку. Значит, любит мёд… — Но продолжай, мне уже нравится.   — Она постоянно расширяется. В теории, если ты полетишь в одном направлении, то никогда не упрёшься в стену. — Даже если очень постараться? А вдруг там просто кто-то очень вежливый и всегда отодвигается? — Кэрр подмигивает, выдыхая дым в сторону от девушки, чтобы та не начала щуриться и кривиться, как в прошлый раз.  — Может быть. А ещё, если бы ты оказался в открытом космосе без скафандра, ты бы не замёрз сразу, а сначала закипел, — если речь заходила о космосе, Ника могла говорить, не затыкаясь.  — Как мой чайник по утрам. У него, кстати, даже есть смысл жизни, если так подумать.  — А у тебя — нет?  — Осло приподнимает брови, пока Кэрр вздыхает, явно сожалея о том, что сказал что-то лишнее, откидывается на кровать.  — Ну, если космос бесконечен, то и смысл где-то там должен быть, — старается перевести тему, что выходит не очень хорошо, а потому парень достаточно быстро сдаётся. — Просто я ещё не долетел.   — Может, смысл не в том, чтобы куда-то долететь, а в самом полёте? — девушка пыталась перефразировать то, что слышала в каком-то фильме. Мол, смысл не в достижении, а в пути к этому достижению.  — Ты сейчас звучишь как капитан моего воображаемого звездолёта, — усмехается Кэррот, снова предпринимая попытку перевести тему.  — О, так у тебя есть звездолёт? — Ника решает подхватить эту шутку, тоже откидываясь назад, на одеяло, и глядя в потолок.  — Конечно! Он называется «Фантазия». У него нулевой расход топлива и максимум свободы, — теперь дым из лёгких устремляется прямиком под потолок, распластываясь там полупрозрачным мыльным облаком.  — Тогда ты уже нашёл свой смысл. — Ага. Летать, болтать и шутить про бесконечность, — усмехается Кэрр, смахивая пепел в блюдце, что стояло на тумбочке специально для их посиделок. — Кстати, если вселенная расширяется, куда она расширяется?   — Хороший вопрос. Может, в какую-то ещё большую вселенную? — девушка пожимает плечами. Она часто думает над этим вопросом, читала много статей на эту тему, теорий… Но ни одну невозможно подтвердить фактами пока что. К сожалению или к счастью… — То есть у вселенной есть вселенная? — уточняет Кэрр, ловко подхватывая ход мыслей Осло. Он делал так каждый раз, а Нике было приятно. — Почему бы и нет? Как матрёшка.   — Космическая матрёшка. И кто её первый слой? — и снова интересный вопрос. — Может, мы, — задумчиво выдаёт девушка, привставая на локтях, чтобы выкинуть почти истлевшую сигарету. — Значит, мы — самая маленькая часть чего-то бесконечного? — продолжает развивать мысль Кэррот, явно втянувшись. — Или самая важная, — дополняет Ника. — Мне нравится этот вариант. Всё-таки у бесконечности должен быть центр, — парень следит за тем, как Осло неловко перегибается через него, чтобы дотянуться до того самого блюдца на тумбочке.  — И где же он?  — на автомате спрашивает она.  — Ну, например, между нами.  Прежде чем Ника успевает понять эти слова, Кэрр мягко, но достаточно уверенно перехватывает её руку за запястье. Она вздрагивает, замирая. Парень же невозмутимо вынимает сигарету из пальцев девушки, самостоятельно выбрасывая её за окно одним взмахом руки. Сердце Осло подскочило по какой-то невероятной амплитуде, что не осталось незамеченным для самого Кэрра. Он на это лишь усмехается, решив позволить себе что-то большее, но не слишком. Всё же в эти игры он предпочитал играть аккуратно и по заранее выстроенной тактике.  Парень легко обхватывает Николь за талию, утягивая её обратно на кровать. От неожиданности она ойкает, не сопротивляясь. Нет, Кэрр не приставал и не имел ввиду ничего непристойного. Он просто уложил девушку обратно, но немного ближе, в этот раз повернулся к ней лицом. Осло напряженно вгляделась в его пустые, почти стеклянные глаза и лёгкую непринужденную улыбку.  — В следующий раз просто попроси о помощи, сахарок.  Ника всё ещё ощущала тепло его руки на своём запястье. Она моргнула, пытаясь справиться с внезапным хаосом в голове, но вместо этого только сильнее осознала близость Кэрра. Тот, похоже, чувствовал себя вполне комфортно — вытянул руку за голову, прикрыв глаза, будто вся эта сцена ничего не значила.   — Сахарок? — переспросила она, приподняв бровь. Ей всё же было интересно, почему он выбрал именно это прозвище. Странное и смущающее… — Ну да, — лениво отозвался Кэрр, не открывая глаз. — Ты же сладкая, а ещё липнешь к неприятностям, как карамель к пальцам.   Ника фыркнула, но сердце почему-то продолжало биться быстрее.   — Забавно, что ты так уверен, будто знаешь меня.   — А разве нет? — он всё-таки открыл глаза, и в его взгляде промелькнуло что-то, отчего Осло стало неуютно. — Я ведь понимаю, что ты чувствуешь сейчас.   Она отвернулась, уставившись в потолок.   — И что же?   — Ты сама ещё не знаешь, — хмыкнул он. — Но рано или поздно разберёшься.   Кэрр снова прикрыл глаза, будто разговор был завершён. Но Ника не могла просто так взять и оставить это без ответа.   — Ты вообще всегда такой?   — Какой? Неотразимый?   — Самоуверенный.   Парень усмехнулся.   — А это что-то плохое?   Она хотела ответить, но не нашла нужных слов. Да, это её раздражало. Но ещё сильнее раздражало то, что он был прав — ей нравилось, что он всегда держится так спокойно, будто ничто не может его задеть.   — Однажды ты тоже потеряешь равновесие, — пробормотала она.   — Возможно, — легко согласился он. — Но не сегодня.   Он потянулся и окончательно расслабился. Ника закатила глаза, но вместо того, чтобы встать или отодвинуться, осталась лежать рядом, чувствуя, как тишина между ними наполняется чем-то невидимым, но почти осязаемым.  Некоторое время Ника просто лежала, стараясь не думать о том, что она так близко к Кэрру. Ощущение его присутствия было странным — не напрягающим, но и не привычным. Как будто находишься на краю чего-то неизвестного, но пока не решаешься сделать шаг.   — О чём думаешь? — раздался его голос, ленивый, как и всегда.   Она колебалась секунду, но всё же ответила:   — О космосе.   — Очередной интересный факт?   — Скорее… мысль, — она повернула голову, чтобы посмотреть на него. — Если звёзды, которые мы видим, могут быть уже мертвы, значит, прошлое догоняет нас даже там, где кажется, что перед нами только будущее.   Кэрр открыл один глаз, задумчиво глядя на неё.   — Значит, ты боишься прошлого?   — Разве это странно?   Он хмыкнул, переворачиваясь на бок и опираясь на локоть. Теперь их взгляды были почти на одном уровне.   — Странно бояться того, чего уже нет.   — Но если оно всё ещё нас догоняет, значит, оно есть, — упрямо возразила Ника.   Кэрр посмотрел на неё с интересом, будто всерьёз обдумывал её слова. Потом ухмыльнулся:   — Тогда, может, и мы уже давно мертвы, но просто светимся по инерции?   Ника моргнула, удивлённая таким поворотом.   — Может быть.   — Только вот в отличие от звёзд, мы ещё можем что-то изменить, пока светимся.   Он протянул руку и коснулся её лба одним пальцем — легко, почти невесомо.   — Так что, сахарок, решай сама: хочешь догонять прошлое или создавать новое будущее?   Она не успела ответить. Или, может быть, просто не знала, что сказать. А Кэрр уже снова лёг, закрыв глаза, словно всё это было для него лишь очередной игрой.   Но Ника почему-то чувствовала, что он говорил серьёзно. Он словно знал, о чем говорит. Впервые за эту неделю их разговоров Осло что-то открыла об этом загадочном и интересном парне… Эти слова про свет, про то, что они мертвы внутри, про то, что нужно перестать догонять прошлое… Кэррот словно говорил их сам себе, а Николь ощущала это кончиками пальцев.  Ника лежала на кровати, смотрела в потолок, но не видела его. Глаза слипались от усталости, тело ныло после долгого дня, но сон упрямо не приходил. В голове шумели мысли, размытые, бессвязные, но при этом тяжёлые.   Рядом лежал Кэрр. Неожиданно. Необычно.   Он всегда уходил. После разговоров, после ночных бесед о смысле и бессмысленности, о хаосе вселенной и порядке, который люди пытаются в неё привнести. Он исчезал, также легко, как появлялся, ускользая в ночь через окно, оставляя только слабый запах сигарет и лёгкую тень на её сознании.   Но сегодня он не ушёл.   Ника сама предложила ему остаться. Нет, не в открытую — она просто не стала говорить привычное «Тебе пора». И он понял.   Теперь они лежали рядом, не касаясь друг друга, но всё же ощущая присутствие.   — Странно, — вдруг сказал он, не открывая глаз.   — Что именно?   — Обычно на этом моменте я уже где-то там, — он махнул рукой в сторону окна, — и ты закрываешь створки.   — Не закрываю.   — Закрываешь, — настаивал он с ухмылкой. — Всегда закрываешь.   Ника не ответила. Потому что он был прав. Она и правда закрывала окно, едва он исчезал. Может, из-за холода. Может, чтобы не оставлять за ним пустоту.   — И как ощущения? — спросил Кэррот после паузы.   — От чего?   — От того, что я всё ещё тут.   Она задумалась.   — Непривычно.   — А мне нормально, — лениво отозвался он.   Кэрр повернул голову и посмотрел на неё. Глаза его блестели в темноте, свет уличных фонарей отражался в них, делая их стеклянными, почти нечеловеческими.   — Ты ведь не просто так сегодня решила меня не прогонять.   Она вздохнула.   — Просто устала.   — И тебе нужен кто-то, кто напомнит, что ты ещё живая?   Ника повернулась к нему, встретившись с его взглядом. В его словах не было поддразнивания, не было привычной лёгкой насмешки — только вопрос.   — Возможно.   Он усмехнулся и снова уставился в потолок.   — Знаешь, иногда мне кажется, что люди — это просто... эхо. Мы слышим друг друга, но не знаем, откуда идёт звук.   — Ты о чём?   — О том, что каждый хочет, чтобы его кто-то понял. Чтобы рядом был кто-то, кто услышит и ответит. Но по факту мы просто бросаем слова в пустоту, а возвращается только их отражение.   — Ты думаешь, что все разговоры бессмысленны?   — Нет, — он повернулся к ней, его голос стал тише. — Я думаю, что смысл в том, кто слушает.   Её сердце на мгновение сжалось. Она не знала, что ответить.   — Ты ведь слушаешь меня, Ника?   — Да.   — Тогда, наверное, я ещё жив.   Он закрыл глаза, будто собирался уснуть.   Ника смотрела на него, пыталась понять. Он всегда был загадкой, шутником, пофигистом, но иногда в нём проскальзывало нечто глубже. Что-то, что он тщательно скрывал под слоями сарказма и лёгкости. Она не знала, что именно изменилось сегодня. Может, просто накопившаяся усталость. Может, сама ночь.   — Кэрр, — позвала она тихо.   — Хм?   — Не уходи.   Он приоткрыл один глаз, посмотрел на неё и снова улыбнулся.   — Я никуда не ухожу, сахарок.   Она кивнула, расслабляя пальцы, которые всё это время сжимали край одеяла. Тишина окутала комнату. Впервые за долгое время эта тишина не была пустой. Она была наполнена.   Осло закрыла глаза, тут же ощущая, как Морфей, нежно приглаживая её по голове, тихо шепнул на ухо: «пора спать, об остальном подумаешь завтра». Сон накрыл стремительно, разум растворялся, а всё вокруг поплыло в еле различимой картинке, пока не стало белым шумом. Ника почувствовала, как Кэррот ещё немного шевельнулся, устраиваясь поудобнее. А потом — только тишина. Город за окном жил своей жизнью, но здесь, в этой комнате, всё замерло. Перед тем как окончательно отключиться, Осло смутно ощутила, как тепло его руки ненадолго коснулось её щеки. Может, показалось. А может, и нет. *** Ника проснулась от ощущения тепла рядом. Не от солнечного света — за окном было ещё достаточно пасмурно, — а от того, что кто-то находился слишком близко. Она почти автоматически потянулась, чтобы сесть, но стоило ей чуть шевельнуться, как рядом донёсся ленивый голос:   — Убегаешь?   Она замерла.   Кэрр.   Осло медленно перевела взгляд. Он лежал рядом, на боку, подперев голову рукой, и с откровенной ухмылкой наблюдал за ней.   — Ты не ушёл, — её голос был ещё сонным, тихим.   — Очень остроумное наблюдение, сахарок, — он усмехнулся. — Хотя, казалось бы, сама попросила.   Ника нахмурилась, пытаясь разобраться в своих мыслях. Ей казалось странным видеть его здесь, утром, в своей постели. Обычно их ночные разговоры заканчивались одинаково: он поднимался, лениво вытягивался, бросал последнюю шутку, а потом исчезал в темноте через её окно.   Но сегодня всё иначе.   Он остался.   — Ты не ушёл только потому, что я тебя не выгнала?   — А что, мне надо было сбежать до рассвета, словно я какой-то преступник? — он посмотрел на неё с лёгким любопытством. — Хотя давай подумаем. Ты не сказала: «Кэрр, пора», не пыталась выставить меня за дверь, даже не занавесила окно, как обычно. Логично же, что я никуда не делся?   — Но ты всегда уходишь, — задумчиво пробормотала Ника.   Кэрр беззаботно пожал плечами.   — Ну вот, кажется, ты решила сломать систему.   Она не знала, почему это её так удивляет. Наверное, дело было не в самом факте его присутствия, а в том, как он к этому относился. Он лежал здесь также естественно, как будто всегда оставался на ночь, как будто это было привычное для них обоих явление.   — Ты слишком легко ко всему относишься, — пробормотала она, изучая его взглядом.   — А ты, наоборот, слишком много думаешь, — хмыкнул он.   Она закатила глаза.   — И что теперь?   — Теперь мы продолжаем день, как ни в чём не бывало, — он снова растянулся, закинув руки за голову. — Хотя… — он внезапно ухмыльнулся и, чуть приподнявшись, заговорщически наклонился к ней. — Мы же сегодня на свидание идём, так что, возможно, день будет чуть интереснее.   Ника моргнула.   — Что?   — Ну да, — он изобразил удивление. — Ты же не думала, что я просто так позвал тебя на концерт?   — Я думала… что это просто концерт.   — Сахарок, что за наивность? — он покачал головой. — Я зову тебя куда-то — значит, это свидание. Всё просто.   — Ты специально решил сказать об этом только сейчас?   — Нет, я думал, ты догадаешься, но раз уж нет — пришлось раскрыть карты, — Кэррот развёл руками так, словно объяснял очевидные вещи. Ника нахмурилась, вспоминая, как он позвал её неделю назад. Действительно, он не уточнял, что это свидание, просто предложил пойти вместе. Но почему-то она никогда не думала о Кэрре в этом контексте. И ведь правда можно было догадаться… — Ты первый из всех шести братьев, кто официально пригласил меня на свидание, — задумчиво сказала Осло.   Кэрр лениво улыбнулся. — У моих братьев есть проблема с двигателями, но, кажется, твой тормозной путь ещё больше. — Что?   — Тебе понадобилась целая неделя, чтобы понять, что это свидание. — Ты же мне не говорил!   — Я думал, что это очевидно, — он широко улыбнулся.   — Спасибо, конечно, — саркастично пробормотала Ника, — но ты сам говорил, что это ничего не значит… Он хмыкнул и потянулся, оставив девушку без ответа. — В общем, у нас планы. И раз уж ты всё ещё меня не выгнала, я проведу с тобой весь день.   Она недоверчиво посмотрела на него.   — Весь день?   — Ага.   — Зачем?   — Интересно, чем ты занимаешься в выходные.   — Ты же знаешь.   — В будни — да, а вот выходные — тёмная зона. Вдруг ты разводишь пауков? Или, не знаю, собираешь чучела из носков? — он начал перечислять, выглядя при этом довольно серьезным, загибал пальцы. И в этой своей манере шуток он был похож и на Санса, и на Фэлла одновременно, отчего Николь невольно передёрнуло. — Какая у тебя богатая фантазия…   — Я просто пытаюсь угадать, какая у тебя тайная жизнь.   — И тебе так важно это знать?   Он посмотрел на неё чуть внимательнее, но тут же снова ухмыльнулся.   — Конечно. Мне же нужно понимать, кого я позвал на свидание.   Она закатила глаза, но где-то в глубине души почувствовала лёгкое волнение.   — Ты что-то скрываешь, — Ника вздохнула, а Кэррот изобразил полнейшую невинность.   — Как ты могла так подумать обо мне, сахарок?   — Потому что ты ведёшь себя слишком… спокойно.   — Ну, это потому что всё на самом деле просто, — он наклонился чуть ближе, его голос стал тише, но не менее лёгким: — Если бы ты хотела, чтобы я ушёл, я бы ушёл, — он смотрел прямо на неё. — Ты хочешь, чтобы я ушёл?   Ника открыла рот, но замялась.   — Нет, — сказала она наконец. Кэррот первый, кто позвал её на свидание, а теперь так открыто и осмысленно говорит о своём интересе. В том, что люди узнают друг друга с разных сторон, нет ничего страшного. И, чего греха таить, девушку просто влекло к этому ленивому и размеренному засранцу. Он прямо-таки источал из себя ауру таинственности. Отчего-то околачивался возле её дома все эти месяцы, а потом резко решил завести разговор. Почему-то говорит вещи, которые напрямую бьют Николь прямо в сердце, словно знает её от и до. Почему-то склоняет их взаимоотношения к быстрому и стремительному развитию. Зачем? Но Осло во всяком случае знала: даже если их свидание пройдёт на тысячу процентов великолепности, ей нужно будет больше времени, чтобы решиться на такой шаг, как отношения. Хотя бы ещё два свидания… Потом она закроет близкие отношения со всеми остальными и начнет всерьез приглядываться конкретно к Кэрру. А может, она просто дура, которая надумала себе тут всякого, а он просто развлекается тем, что крадет у братьев их игрушку. Кто его знает? Только сам дьявол, видимо, потому что Ника уж точно даже предположить пока что не может, что там на уме у Кэррота Боунса. — Тогда всё в порядке, — он улыбнулся. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. А потом Кэрр резко откинулся назад и хлопнул себя ладонью по животу. — Так, что там по завтраку? Или мне стоит заранее готовиться к тому, что у тебя в холодильнике обитают только пакеты с воздухом? Если это так, то твоё предложение остаться — одно сплошное надувательство.  — Если бы ты ушёл ночью, ты бы сейчас не думал о завтраке, — напомнила Ника.  — Папайрус наверняка наготовил всякого… — Вот видишь, ты уже привносишь в мою жизнь новые переживания, — он кивнул. — И теперь, сахарок, мы либо идём в магазин, либо ты раскрываешь мне тайны своей кулинарии. А я помогу.  Она лишь устало вздохнула. Этот день будет странным.   Но она не могла сказать, что ей это не нравилось.