Шесть дорог к тебе

Утро первого мая у Николь началось по-особенному.  По-особенному прекрасно.  Лучи майского солнца пробивались сквозь запахнутые полупрозрачные шторы, попадая на свежее постельное белье. От подушки пахло лавандой и свежестью, одеяло приятно шуршало от каждого движения. В теле сладко хрустели позвонки, а волосы распластались по всей кровати, переливаясь и блестя от игры с лучами.  Ника открывает глаза — впервые за долгое время ей это удается так легко — и потягивается. В комнате светло, несмотря на то, что настенные часы едва отбили время 8:11. Солнце падало тонкой полоской на деревянный пол, окрашивалось в зелёный от шторы, ложилось на туалетный столик и краешком прямой линии задевало шкаф.  На столике в хаотичном порядке разбросаны кисти для макияжа, помада, тени, крема, парочка листов бумаги, вырванных из блокнота… Осло невольно обращает внимание на тусклые жёлтые листочки стикеры-кубарики, приклеенные к зеркалу по бокам. На них девушка обычно записывала всякие цели на месяц или творческие идеи. Первое, в девяти из десяти случаев оставалось не выполненным, хотя Николь каждый раз обещала себе, что обязательно это исправит, а второе просто пылилось и забывалось, словно ожидая своего часа.  И, возможно, он пришел.  Вчерашний день приятно накрыл собою, словно одеялом, мягким таким и махровым… Вспомнились те улочки на пути в заброшенную библиотеку, вспомнился концерт… Басы, толпа, эмоции, смех. Кажется, вчера случилось что-то особенное.  Нет, вопреки всем ожиданиям, дело тут не в присутствии Кэррота, не в том, что он якобы ухаживал за Никой своими способами весь день. Дело не в том, что он подарил ей эти счастливые часы. Точнее, не совсем в этом.  Впервые девушка ощутила, что всё это время придавала значение вовсе не тем вещам, которым на самом деле стоило бы.  Николь сидела и надеялась, когда же в её жизнь ворвется тот самый принц на белом коне, схватит за руку и вырвет из безрадостной рутины, насильно запихивая в гущу событий и даря ей свою безграничную любовь. Осло, ещё будучи маленькой девочкой, читала книжки с яркими картинками: там речь всегда шла о девушках, у которых жизнь была ну совсем ни к чёрту, пока в них не влюбляется принц. Золушка драила полы и прислуживала мачехе со сводными сестрами, пока принц не забрал её в замок. Спящая красавица жила по строгим правилам, а после и вовсе спала триста лет, пока её не поцеловал незнакомый мужчина. Белоснежка же сначала от мачехи получила, потом от её же рук уснула крепким сном, который прервать мог лишь тот самый волшебный дядя. Рапунцель из башни вытащил харизматичный разбойник. Да даже Ариэль, будучи наполовину рыбой, отдала свой голос в обмен на ноги, чтобы не упустить шанс отхватить принца. И Осло жила по этим же правилам.  Вот злая мама, вот тоска и угнетение, вот и безучастность отца в воспитании ребёнка, вот мрачный и депрессивный мир… Осталось дождаться принца, верно? Мужчину. Того самого, который всё изменит. Как в тех же аниме или в играх — вот тебе целый список ухажеров на выбор. Но в жизни так не работает.  Вчера Николь поняла, что она сама может всё изменить. Точнее, вспомнила об этом.  Тогда с бабушкой на речке было так хорошо. И пироги были такими вкусными… И пыль на дороге интересной. И стекляшки в кармане необычайно яркими. И жучки в траве красивыми. Николь была счастлива. Улыбалась, смеялась… Раз тогда могла, то почему сейчас не может? Взрослый мир? Много забот? Это отмазка для тех, кто слабее, чем думает. Счастливым можно быть всегда, а проблемы подождут.  Ника встаёт с кровати. Спрыгивает на пол и первым делом шлёпает босыми ногами по доскам в сторону окна. Распахивает его настежь. Прохладный утренний ветерок тут же подхватывает волосы и сбрасывает их с плеч, щекоча шею. Штора колышется, ласково и едва ощутимо задевая пальцы, вцепившиеся в подоконник.  За окном поют птички, мягкой трелью смешиваясь с шумом оживающего коттеджного поселка. Кусты и деревья качают макушками из стороны в сторону, листья шуршат и трепещут, трава переливается под солнечными лучами. По дороге едут редкие машины, прыгают воробьи… Слышатся детские голоса, потом звон колокольчиков на велосипеде, и мимо проносятся три мальчишки в коротких шортах, шебарша колесами по сухому тротуару. Ника невольно засматривается на них, пока они не пропадают из поля зрения, скрываясь за стеной дома.  «Попрошу у Папса велосипед и поеду к озеру сегодня… — вдруг твёрдо решает Осло, невольно улыбнувшись этой своей мысли. — Да, так и сделаю…» Она крайний раз вдыхает майский тёплый воздух полной грудью, а после отходит от окна. Приближается к тому самому туалетному столику, а после начинает беспощадно срывать оттуда все свои заметки, которые так привлекли её внимание с самого утра. Они летят в мусорку, а Николь старается не перечитывать то, что было на них написано, чтобы не расстраиваться лишний раз.  Теперь всё будет по-другому.  Ника вспомнила, каково это — жить.  Щёлкает крышка розовой помады, а после на поверхности зеркала в самом верху аккуратным печатным почерком выводится надпись:  «Ж И Т Ь» Довольная собой, Осло раскладывает косметику по местам, впервые ща долгое время сортирует её, забивая доверху ящики в столе. Разгребает стул от одежды, которую закинула на него вчера после концерта, приводит в порядок содержимое шкафа, который она даже отковать побоялась вчера при Кэрроте. К слову, именно таким образом и находится белое платье и тонкая синяя рубашка, мягкая и приятная на ощупь. Ника откладывает их на постель, решая надеть сегодня для поездки на озеро.  С первого по восьмое мая включительно у Осло выходные в вузе. Надо успеть отдохнуть как следует и подготовиться к сессии.  Водные процедуры, маски на лицо, крема, пилинг, чистка зубов… Следом звон посуды, шелест масла на сковородке, звук венчика, что взбивал яйца с молоком. Почему-то очень сильно захотелось омлета… Пока тот запекался, Ника пробежалась по всему дому, распахивая окна. Теперь в коридорах и комнатах ходил сквозняк, отчего кое-где пришлось подпирать книжками, чтобы двери не захлопывались. Сок, булочка с творогом, упаковка печенье и тёртый сыр сверху омлета… Идеальное утро для такого же идеального дня.  Платье, рубашка, сандалии на ноги, рюкзак с водой, наушниками, расческой, двумя сэндвичами и любимой книжкой. Вроде ничего не забыла… План «прокатиться до озера на велосипеде» всё ещё в силе. Ника видела его издалека, со склона, всякий раз, когда ехала на автобусе в город или обратно, домой. Она всякий раз думала: «вот на выходных обязательно схожу туда», но почему-то всякий раз откладывала. Дорога до этого места, по расчетам Осло, заняла бы у неё минут тридцать на велосипеде.  «Вечером мне в ресторан… — вспоминает девушка, выходя на террасу и щуря глаза от солнца. — Главное успеть всё, — невольно смотрит на часы, а после выдыхает. — Всего-лишь десять утра… Успею». Она весело шагает по тропинке, в этот раз не срезая по газону, хотя делала так постоянно, словно эти несколько сэкономленных секунд могли бы на что-то сильно повлиять. Звякает калиткой братьев Боунс, которая никогда не была заперта, перепрыгивает с одного камня на другой, играя в какую-то воображаемую игру с брусчаткой. Так весело и легко почему-то… Так хорошо. Ветер, солнце, птички, голоса ото всюду, шелест листвы и грандиозные планы.  «И это всё из-за одного несчастного концерта? — невольно усмехается Ника, приподнимая брови. — Пойду на ещё один через месяц. Надо придумать на какой именно…» — Ты чего это?… — девушка приподнимает голову, отвлекаясь от своего испытания прыжками.  На террасе стоит Фэлл, сонный и недовольный, уже чем-то раздраженный с самого утра. На нём лишь легкая красная футболка, чёрные шорты, уже заношенные почти до дыр, чёрные садовые тапки Папса… Белые волосы теребит ветер, и Ника впервые за всё это время замечает тёмные корни. Они просвечивали с макушки, выдавая истинный цвет волос своего обладателя. Чёрный, значит…  Парень смотрит на Осло немного удивлённо, приподняв бровь. Стоит, оперевшись руками об ограду, стряхивает пепел с сигареты в специальное блюдечко. На костяшках виднеются бледные шрамы, на шее болтается стальная цепочка… Не зря Фэлл с первых же секунд произвел на Нику когда-то впечатление типичного «бэд-гая». Хотя сейчас она с полной уверенностью могла заявить, что это совсем не так.  — Привет! — радостно улыбается, махая ему рукой и в один прыжок преодолевая расстояние чуть больше метра, чтобы запрыгнуть на ступеньку террасы.  Брови Фэлла ползут вверх. — Привет… — он моргает, а после щурится, с подозрением осматривая соседку.  — Я к Папсу, — поясняет девушка, кивая на дверь. — Он дома?  — Ну да… На кухне хлопочет и ворчит, — фыркает Фэлл, а после усмехается: — Ты чего-то скурила с утра пораньше?  — Нет, я бросаю, — парирует Ника, улыбаясь ещё шире, чем раньше.  — Ты больно радостная, — не отстает парень.  Он вдруг резко тушит о перила не докуренную сигарету и подходит ближе к девушке. Заглядывает ей в глаза, нагибается к лицу… Ожидает, что она тут же отпрянет, но… Николь остается неподвижной. Она стоит ровно, словно по струночке, улыбается, смотрит беззастенчиво и упрямо прямо на него. Обычно Осло шарахается по углам от любого резкого движения или ворчит и прикрывает всё какой-нибудь остротой, но не в этот раз. Она даже не шелохнулась.  «Так, а это интересно… — Фэлл хмурится, бегло осматривая девушку. Что он там выискивает? Хах… Следы любви, конечно. Вчера Ника была на концерте с Кэрротом, а сегодня такая довольная, что это невольно наталкивает на мысль, что между ними что-то произошло. По крайней мере, так считал Фэлл. Для него именно это было бы самым логичным объяснением такого настроения соседки». — Как концерт? — щурит глаза, решая зайти издалека. Или не совсем…  — Отлично! — тут же отзывается Ника. — Я оттанцевала себе все ноги.  — Оттанцевала?… — недоверчиво переспрашивает Фэлл, пытливо и даже как-то ревностно рассматривая её шею. — И всё?  — И всё, — заканчивает она, резко отпрянывая и устремляясь к двери.  Она заходит без стука, пропадая за дверным проемом так стремительно, что татуированный оторопел на пару секунд. Пришлось очень быстро сворачивать удочки, хватать блюдце и заскакивать вслед за ней, чтобы не пропустить ни слова. Ну интересно же зачем ей Папайрус с утра пораньше… — Папс! — звонко кричит Осло с порога, стягивая с себя сандалии. С кухни тут же послышался грохот посуды, словно что-то металлическое упало на пол, а после оттуда стремительно вышел сам Папайрус в белом фартуке с красной надписью «чмокни повара» на переднике. Он судорожно вытирал руки о полотенце. Янтарные глаза выражали беспокойство и удивление, волосы были слегка растрепанны и припорошены мукой, синяя футболка (явно принадлежавшая Сансу) запачкана каким-то кремом.  «Печёт что-то? — с улыбкой подумала Ника, подходя к нему ближе, пока за её спиной всё ещё оторопелый Фэлл спотыкается об её обувь». — Доброе-… — Папс растерянно улыбается, но даже договорить не успевает, когда его обхватывают тонкие девичьи руки поперек торса, а к солнечному сплетению прижимается разгоряченная от солнца макушка. Сердце пропускает удар, а полотенце падает на пол. —…утро… Парень замер в непонимании, уставившись куда-то перед собой. Фэлл тоже застыл с тапками в руках, едва не потеряв равновесие от неожиданности. Воздух как будто замер, прекратив своё движение на те пять секунд тишины, которые Николь заняла своим, казалось бы, простым, но таким несвойственным ей жестом.  Сверху хлопнули двери, послышались шаги. Блу, заспанный и какой-то непривычно уставший, показался на лестнице. Он услышал голос Ники даже из своей комнаты, а потому мгновенно вскочил из-за стола, бросив мелки и карандаши, и стремглав, повинуясь какому-то странному импульсу в душе, помчался смотреть, что же стряслось, что Осло в такое раннее для неё время явилась к ним домой. Голубоглазый тоже присоединился к общему шоку, моргая сонными глазами и хватаясь за перила, чтобы удержать равновесие и не полететь вниз по ступенькам. Голова кружилась из-за недосыпа и резкого подъема.  — Доброе! — лучезарно отзывается Николь, наконец выпуская Папса и отступая от него на пару шагов, выглядывает из-за его плеча, чтобы посмотреть на Блу. — Привет!  Голубоглазый сначала тает от одного только приветствия, растекаясь в улыбке, а потом чувствует резкий укол в груди, когда Осло снова переводит глаза на Папайруса, дёргается. Опускает взгляд в пол, медленно спускаясь с лестницы на первый этаж. Щёки предательски краснеют.  — Что-то случилось?.. — Папс, всё ещё растерянный, неловко теребит подол фартука, и мягко улыбается, растопленный таким приветствием от девушки. Она впервые обняла его сама… Без просьбы или намёка. Просто потому что захотела. Так бывает?  — Нет, ничего. Она трясёт головой и вдруг оборачивается, чтобы схватить за запястье подошедшего ближе Фэлла. Тот сначала инстинктивно дёргается, наровясь выдернуть руку, но Осло уже обхватывает его за шею ладонью, даже привставая на носочки, чтобы хоть как-то поравняться с ним, стукается с ним плечами, прижимаясь. Поза называется «брат-братан-братишка», и она давно знакома татуированному, что рос на улице среди таких же, как и он, мальчишек, но если этот жест исходит от Николь… Только что она ловко и за одно движение парализовала Фэлла на пару секунд, введя в транс.  — Я просто зашла сказать, что рада тому, что вы есть в моей жизни, — слова легко вылетают в воздух. — Вчера я провела прекрасный день и вдруг поняла, что абсолютно каждый мой день может быть таким. Хотела сказать «спасибо» за то, что помогли мне в этом.  Папайрус приоткрывает рот от удивления, Фэлл всё ещё в трансе, а Блу уже становится следующей целью для атаки. Ника выпускает татуированного и сжимает голубоглазого в крепких объятиях. Тот вздрагивает, трясущимися руками обхватывая девушку за лопатки и слегка похлопывая по ним. Ему почему-то захотелось заплакать, но вместо этого вышла лишь кривая улыбка.  — Отвечаю на ваш немой вопрос: нет, моё настроение никак не связано с Кэрротом, — вдруг говорит Осло, выпуская Блу, который тут же отворачивается, при этом внимательно вслушиваясь. — Мы вчера просто потанцевали на концерте и разошлись по домам. Да, никакой романтики, которую вы там себе могли придумать.  — Но мы не-… — хотел было оправдаться Папс, но Ника тут же пресекла эту попытку:  — Я не дурочка и всё прекрасно вижу, — она улыбается и качает головой. — Но сейчас мы не будем это обсуждать. Сегодня у меня настроение попутешествовать. Папс, можно одолжить твой велосипед?  — Д-да… — А куда поедешь? — вклинивается в разговор Фэлл, едва отойдя от своего минутного замешательства.  — Секрет, — таинственно заключает Ника, заговорщически сверкая глазами.  — А с тобой можно?.. — неуверенно спрашивает Папайрус. — Просто мы давно не проводили время все вместе, и я подумал, что-.. — Нет, — вдруг отрезает Ника, отчего троица аж вздрагивает. — Я поеду туда, где смогу побыть совсем одна. Мне хочется уделить время себе. Не кому-то другому. Хочу насладиться утром, почитать, расслабиться. Понимаете? — уже мягче поясняет Осло. — Я просто поняла, что слишком много времени уделяю другим, но очень мало — себе. Блу сопит, кусая губы. Хотелось напроситься с ней, конечно, завязать диалог хоть какой-то… Но у Николь явно свои планы, и она в них тверда как никогда.  Папс же вздыхает, но не может не улыбаться. Обычно Нику из дома не вытянуть, и она отнекивается, а тут сама куда-то собралась… Да уж, лучше ей не мешать.  Фэлл усмехается. Он понял. Понял, что случились литосферные сдвиги. Осло раньше никогда бы не отказалась от компании. Тем более, кого-то из них. И либо её там уже кто-то ждёт, либо она и правда хочет побыть наедине с собой и вне дома. Во второе почему-то верилось больше. Предчувствие такое, что про Кэрра она сказала правду.  — Тогда я могу только пожелать удачи и хорошего дня, — Папс кивает девушке головой и вздыхает, глядя на то, как она резво засеменила в сторону выхода.  — И вам! — резко отзывается она. — Увидимся! — и Осло пропадает за дверным проёмом, оставляя троицу в смешанных чувствах.  Велосипед, что всегда стоял напротив кухонного окна девушки, наконец скрипнул в её руках. Механизмы зашелестели, резина лениво зашаркала по камням. Ника выкатила велосипед на дорогу, попутно пытаясь вспомнить, как же на нём ездить.  Помнится, мама однажды учила её кататься. Они нашли бетонную площадку неподалёку от дома, и Николь пыталась усмирить этого стального коня, что в её руках превращался в упрямого ослика. Она никак не могла прокатиться и трёх метров. Мама тогда смеялась и кричала: «Ника, ты педали крути, а не руль!». Один из немногих моментов, когда девушка чувствовала себя обычным ребёнком. Один из немногих моментов, когда им с мамой было хорошо вместе. Сидушка желтого велосипеда примялась под весом Ники, и она, выдохнув, обхватила руль покрепче, толкнулась ногой и поехала. Вдоль по тротуару, избегая урн и столбов. Мимо жилых домов, чужих садиков, газонов, лающих собак… Дорогу Осло помнила смутно, но ориентировалась прекрасно, а оттого следовала выстроенному в голове маршруту. По логике, озеро прямо через весь поселок, потом направо через мостик, потом через небольшие полянки и, наконец, нужно будет свернуть куда-то ещё правее. Там видно будет… Наверно.   Николь чувствовала, как велосипед под ней слегка покачивается, пока она настраивала ритм педалей, привыкая к его капризному характеру. Железный каркас скрипел, резина шуршала по неровному тротуару, но это не раздражало — наоборот, звук казался ей частью этого утра, как пение птиц или шелест листвы. Солнце поднималось выше, заливая дорогу золотом, и её тень скользила рядом, длинная и изящная, словно танцующая спутница. Волосы, выбиваясь из-под синей рубашки, развевались на ветру, и Ника смеялась — тихо, но от души, чувствуя, как каждый вдох наполняет её новой энергией. Это было не просто катание на велосипеде — это было бегство от прошлого, шаг к себе, и Осло знала, что озеро ждёт её, обещая покой и ясность. Воздух был сладким — смесью яблоневого цвета и свежескошенной травы, — и девушка вдыхала его полной грудью, чувствуя, как лёгкие расправляются после долгого сидения в душном коконе рутины. Прошлые дни, полные страха и давления — от Альфреда, от матери, от самой себя — казались теперь далёкими, как эхо в горах. Сегодня она оставит их позади, хотя бы на эти каникулы. Ника миновала небольшой сквер, где дети гоняли на роликах, их смех звенел, как колокольчики, и девушка невольно присоединилась к их веселью, тихо напевая мелодию, что застряла в голове после концерта. Велосипед подпрыгивал на мелких камешках, и она крепче сжала руль, чувствуя, как мышцы ног начинают работать в привычном ритме. Дорога вывела Осло к мостику, узкому и деревянному, перекинутому через тихую речушку. Вода внизу поблёскивала под солнцем, отражая небо, и Николь остановилась на миг, чтобы полюбоваться. Она слезла с велосипеда, прислонила его к перилам и перегнулась через край, глядя на мелкие волны, что лениво лизали камни. В воздухе витал запах влажной земли и водорослей, и Осло вдохнула его, закрыв глаза. Это было похоже на тот вечер у озера с бабушкой, когда они бросали камешки и гадали, сколько раз они подпрыгнут. Она улыбнулась, чувствуя, как внутри разгорается тепло, и решила, что когда вернётся, обязательно повторит это просто для удовольствия. Некоторое время продолжая путь пешком, Ника свернула направо, как запомнила, и оказалась на тропе, окружённой полями. Трава доходила до колен, усыпанная ромашками и одуванчиками, и солнечные лучи играли на их лепестках, создавая золотистый ковёр. Николь снова вскочила на велосипед, ощущая, как колёса мягко проваливаются в траву, и поехала дальше. Ветер дул в лицо, охлаждая кожу, а вдали уже мерцала гладь озера. Сердце забилось быстрее, и девушка нажала на педали, чувствуя, как платье и рубашка хлопают на ветру. Это было её приключение, её момент, и она смеялась, не скрывая радости. Когда озеро наконец открылось во всей красе, Ника остановилась, слезла с велосипеда и поставила его у дерева. Вода лежала перед галькой, спокойная и блестящая, как зеркало, отражая небо и облака. Солнце стояло высоко, но не жгло — его лучи мягко касались поверхности, создавая дорожку света, ведущую к горизонту. Травяной берег усеян цветами, а неподалёку росли ивы, чьи ветви склонялись к воде, словно приглашая под их тень. Ника вдохнула полной грудью, чувствуя запах влаги и травы.  Напряжение, что всё ещё жило в её плечах, начинает растворяться. Девушка сняла рюкзак, бросила его на траву и опустилась рядом, вытянув ноги. Солнце грело кожу через ткань платья, и она зажмурилась, наслаждаясь теплом. Из рюкзака достала бутылку воды, сделала глоток и посмотрела на озеро. Оно было таким же, как в её воспоминаниях, — тихим, живым, обещающим покой. Ника подумала о Кэрроте — как он вчера подарил ей этот толчок, но тут же отогнала мысль. Это не про него. Это про неё. Про то, что она сама может найти счастье, не ждя принца на белом коне, как в детских сказках. Осло достала блокнот и карандаш, решив попробовать писать. Провела рукой по странице, чувствуя шероховатость бумаги, и начала водить карандашом, рисуя первые строки.  «Озеро лежит передо мной, как зеркало, — написала она, — и я вижу в нём не только небо, но и себя».  Ника остановилась, улыбнулась и продолжила, позволяя словам течь свободно. Это были не те мрачные записи, что рвали душу, а лёгкие, как ветер, мысли о траве, воде, солнце. Она писала о том, как хочет жить — не для других, а для себя, как хочет учиться смеяться и бегать по полям, как когда-то с бабушкой. В какой-то момент Осло отложила блокнот, легла на спину и раскинула руки, чувствуя, как трава щекочет кожу. Солнце светило прямо в лицо, и она закрыла глаза, представляя, как её детская версия — та, что плела венки и бегала босиком, — смотрит на неё и улыбается. Ника почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Она выдохнула, позволяя им скатиться по щекам, и прошептала себе: «Ты можешь. Ты заслуживаешь».  Это было её обещание — не кому-то, а самой себе. Николь лежала на траве, раскинув руки, и чувствовала, как тёплое майское солнце мягко обнимает её кожу, проникая сквозь лёгкую ткань платья. Трава под ней была пушистой, слегка влажной от утренней росы, и её кончики нежно касались бёдер, пока она дышала в ритм лёгкому шелесту ветра, что покачивал ивовые ветви над водой. Озеро сверкало, словно огромное стекло, отражая голубое небо с пушистыми облаками, и каждый случайный всплеск волн от дуновения создавал тихую мелодию, переплетаясь с пением птиц в зарослях. Ника закрыла глаза, ощущая, как слёзы облегчения, что только что скатились по щекам, высыхают под солнцем, оставляя солоноватый след на коже. Это были не слёзы боли, а освобождения, как будто она только что сбросила с плеч тяжёлую цепь прошлого. Осло прошептала себе ещё раз: «Ты можешь. Ты заслуживаешь», и эти слова, звучащие в её голове, казались клятвой, высеченной на ветре. Ника приподнялась на локтях, глядя на озеро, и решила, что не уйдёт так скоро. Достала из рюкзака бутылку воды, сделала глоток, чувствуя прохладу, скользящую по горлу, и поставила её рядом. Затем вытащила наушники, включила ту самую мелодию из вчерашнего концерта, и звук мягко окутал её, сливаясь с природным ритмом. Девушка снова легла, раскинув руки шире, и позволила себе раствориться в моменте — смотреть, как солнце играет на воде, слушать шорох камыша и чувствовать, как земля под ней дышит. В какой-то миг она встала, сбросила кеды и шагнула к воде, опуская босые ноги в холодную гладь. Волны обняли ступни, заставляя вздрогнуть, но тепло солнца быстро смягчило холод, и Ника рассмеялась, глядя, как мелкие рыбешки разбегаются от её пальцев. Это напомнило детство — как она с бабушкой бегала по берегу, ловя бабочек в стеклянные банки, и как бабушка рассказывала, что каждая бабочка — это душа, вернувшаяся к нам. Тогда мир был лёгким, и Ника чувствовала себя его центром. Вернувшись к рюкзаку, Осло достала сэндвич, который приготовила утром, и съела его медленно, наслаждаясь вкусом хлеба и сыра, пока ветер шевелил её волосы. Вдруг мысли унеслись к Альфреду — к тем редким минутам, когда он был добрым. Она вспомнила, как однажды они сидели на крыше, глядя на звёзды, и он обнял её, шепнув: «Ты — моя звезда». Тогда Николь поверила, что это навсегда, и они смеялись, бросая друг в друга травинки. Это был миг тепла, который потом поглотила тьма, но сегодня Ника позволила себе улыбнуться ему, как напоминанию, что даже в боли были искры света. Она взяла блокнот и начала писать, добавляя строки о тех днях и о том, как хочет вернуть эту лёгкость, но уже для себя. Время ускользало, и солнце поднялось к зениту, когда девушка решила возвращаться. Она собрала вещи, надела кеды и оседлала велосипед, чувствуя лёгкую усталость в ногах, но и прилив сил. Дорога назад была такой же живой — трава шелестела, птицы пели, а солнечные лучи пробивались сквозь листву, создавая золотые дорожки. Николь крутила педали медленнее, наслаждаясь каждым мигом, и к тому времени, как дом появился вдали, часы показывали половину второго. День только набирал силу, и Осло улыбнулась, предвкушая обед. Дома она оставила велосипед у крыльца, сняла кеды и вошла, ощущая, как запах травы с улицы смешивается с уютом кухни. Солнце заливало комнату через открытые окна, отражаясь от чистого стола и вазы с фруктами. Ника открыла холодильник, достала курицу, овощи и сыр, решив приготовить что-то сытное. Пока сковородка нагревалась, она нарезала помидоры, огурцы и зелень, чувствуя, как нож скользит по доске. Запах жареного мяса заполнил кухню, и Осло добавила специи, вдохнув аромат розмарина. Это был её ритуал, её забота о себе. Когда обед был готов — курица с овощами и тёплый багет, — Николь села за стол, налила травяной чай и ела медленно, глядя в окно. За стеклом листья танцевали, а солнце золотило крыши. Осло взяла книгу с полки — «Стеклянный замок» Джанетт Уоллс, которую давно хотела перечитать. Листая страницы, она наткнулась на строки: «Я поняла, что могу выстоять, даже если мир вокруг рушится». Эти слова ударили в самое сердце, и Ника замерла, перечитывая их снова. Её жизнь была похожа на эту книгу — хаос детства с матерью, разрушения от Конрада, попытки собрать себя по кусочкам. Она вспомнила, как с бабушкой собирала ягоды в лесу, смеясь, пока руки не становились синими, и как с братьями Боунсами они устраивали ужины, где Фэлл жёг шашлыки на улице, Кэррот рассказывал байки, Санс устраивал шоу комедиантов, Блу носился туда-сюда вместе с Папсом и снимал всё на видео, а Эджи изредка спускался вниз, чтобы окинуть веселую компанию тоскливым взглядом. Даже с Альфредом были моменты — как они строили снежную крепость зимой и прятались в ней, смеясь от холода. Эти воспоминания были как осколки стекла — острые, но отражающие свет. Ника решила выписать цитату: «Я могу выстоять», и ещё одну: «Дом — это не место, а то, что ты несешь в сердце». Она наклеила их на зеркало, чувствуя, как они резонируют с её душой. После обеда Николь направилась в ванную, включила горячую воду и добавила пену с ароматом мяты. Пар поднимался к потолку, смешиваясь с мягким светом лампы, и она погрузилась в воду, ощущая, как напряжение тает. Девушка закрыла глаза, представляя себя у озера, и позволила воспоминаниям заполнить её. С бабушкой у костра, где они пели песни, с Папсом, когда она научила его готовить суп, с Блу, когда они рисовали в его комнате, с Кэрротом на концерте, с Фэллом и Сансом на диване, с Эджи в его кабинете и даже с Мишель на парах мистера Хиллса — каждый миг был светлым пятном. Николь нанесла маску на лицо, ощущая прохладу, сделала маникюр с нежным персиковым цветом и нанесла макияж — лёгкий, подчёркивающий её глаза. Перед зеркалом Ника замерла. Волосы блестели, кожа сияла, глаза искрились. Она провела рукой по щеке, чувствуя гладкость, и улыбнулась: «Ты красивая». Это была правда, которую девушка наконец приняла, и цитаты на зеркале, как маяки, напоминали ей об этом. *** Николь шагала к ресторану Эджи, чувствуя, как вечерний воздух обнимает её лёгким теплом, оставшимся после майского солнца. Белое платье с цветочными узорами чуть колыхалось на ветру, а синяя рубашка, завязанная на талии, придавала ей непринуждённый, почти игривый вид. Волосы, слегка растрёпанные поездкой к озеру, сияли в лучах закатного света, а на губах играла улыбка — не та натянутая, что она привыкла носить, а настоящая, глубокая, идущая изнутри. После утра у озера, после долгого дня, проведённого с собой, она чувствовала себя живой — как будто кто-то внутри неё проснулся и решил, что пора светить. Кеды мягко стучали по тротуару, и каждый шаг отдавался лёгким трепетом в груди, где поселилась новая энергия. Сегодня смена начиналась в 17:00, и впервые за долгое время Ника думала об этом не как о бремени, а как о части своего дня — своего, а не чужого. Подходя к ресторану, Осло заметила, как прохожие оборачиваются, их взгляды цепляются за её сияние. Официант у входа, привычно равнодушный, вдруг улыбнулся, а пара гостей, ждавшая столика, переглянулась, шепча что-то с удивлёнными улыбками. Ника это видела, но не смущалась — наоборот, её улыбка стала шире. Она чувствовала себя как цветок, раскрывшийся после дождя, и это ощущение было новым, почти пьянящим. Девушка толкнула дверь, и звон колокольчика над ней отозвался мелодичным переливом, приветствуя её, как старую знакомую. Внутри ресторан уже жил своей привычной жизнью: мягкий свет люстр отражался от полированных столов, запах свежесваренного кофе смешивался с ароматом специй, а гул голосов создавал уютный фон. Ника прошла к стойке хостес, поправив рюкзак на плече, и её появление, казалось, озарило помещение — даже обычно хмурые коллеги бросили на неё любопытные взгляды. Но не Эджи. Он стоял у окна своего кабинета, скрестив руки, и смотрел на неё через стекло с привычным холодным прищуром. Его ржавые с красным отливом глаза, как всегда, казались ледяными, а уголки губ чуть опустились, выдавая раздражение. Ника почувствовала его взгляд, но вместо привычного обречённого вздоха её губы растянулись в улыбке. Она вдруг подумала, что он просто не знает, каково это — быть счастливым. Его жизнь — это работа, контроль, перфекционизм, и, возможно, он даже не различает, где заканчивается одна, а начинается другая. Ей стало его жаль — не из насмешки, а из сочувствия, как будто она увидела человека, запертого в собственной тюрьме. Николь кивнула ему, как старому другу, и направилась к стойке, чувствуя, как её настроение не меркнет под его взглядом. — Осло! — голос Эджи резанул тишину, и девушка повернулась, всё ещё улыбаясь. Он вышел из кабинета, высокий и подтянутый, в безупречном костюме, но с лицом, будто высеченным из камня. — У нас столик на шесть человек забронирован через десять минут. Разберись с местами. И проверь, чтобы всё было идеально — ни одной пылинки, ни одной ошибки. Ника кивнула, не теряя улыбки. Обычно такие указания вызывали у неё усталость, но сегодня она восприняла их как вызов, который она готова принять. «Он просто не знает, как иначе», — подумала Осло, направляясь к залу. Николь проверила столик, вытерла его до блеска, расставила приборы с лёгкостью, будто танцуя, и даже добавила свежий букет цветов из подсобки, что вызвало удивлённые взгляды официантов. Гости прибыли, и Ника встретила их с такой теплотой, что они улыбнулись в ответ, забыв о суете. Она провожала их к столу, болтая о погоде и весне, и её голос, мягкий и живой, очаровывал каждого. Даже Эджи, наблюдавший издалека, слегка прищурился, не понимая, что с ней происходит. — Осло! — снова позвал он, и Ника повернулась, всё ещё сияя. — У нас проблема с заказом на веранде. Разберись. И не задерживайся. Девушка кивнула, не теряя улыбки, и направилась к веранде. По пути она думала: «Он раздражён, потому что не может меня сломать. А я не хочу ломаться». Шаги были лёгкими, почти летящими, и Осло решила, что сегодня даже его холод не сможет омрачить её день. Разобравшись с заказом — перепутанным блюдом, которое она быстро исправила с улыбкой для гостей, — Ника вернулась к стойке, чувствуя себя хозяйкой ситуации. Эджи смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то новое — не злость, а беспомощность. Он не привык, что кто-то противостоит его давлению с такой лёгкостью, и это выбивало его из колеи. Пока Ника занималась гостями, её мысли уносились к братьям Боунс, и она начала сравнивать их с книгами, что хранятся в её душе. Каждый из них был для неё главой, страницей, цитатой, и она мысленно листала эти истории, находя параллели. Николь улыбнулась, представляя их, и решила, что это её маленькая игра — анализ, который делает работу интереснее. Фэлл — это «Бойцовский клуб» Чака Паланика. Его хаотичность, грубая прямота и скрытая доброта, когда он обнимал её после исповеди, напоминали бунт Тайлера. «Только после того, как потеряешь всё, ты свободен» — это его суть, где он помогал Нике освободиться, и она задумалась, не стоит ли сохранить эту строку для зеркала. Папайрус — «Маленький принц» Антуана де Сент-Экзюпери. Его чистота и неуверенность в любви отражали: «Любишь не взглядом, а сердцем». Она вспомнила, как они с ним однажды варили суп, и он смеялся, когда она уронила кастрюлю за окно. Его нежность была как роза Маленького Принца, и она решила, что эта цитата заслуживает места на её зеркале. Блу — «Питер Пэн» Джеймса М. Барри, полный детской магии. Его строка: «Всё, что нужно, — это немного веры, доверия и волшебной пыли» — напоминала его восторг, когда они с ней запускали бумажного змея в поле. Его вера в неё была как полёт, и она подумала, что это тоже нужно выписать. Кэррот — «Игра в бисер» Германа Гессе, загадочный и ищущий. Его цитата: «Жизнь — это игра, где правила пишет тот, кто играет» — идеально ложилась на концерт, где он поднял её на плечи. Его авантюризм был как интеллектуальный танец, и Ника решила сохранить и эту мысль для зеркала. Санс — «Старик и море» Эрнеста Хемингуэя. Его стойкость и тихая забота отражали: «Человек может быть разрушен, но не побеждён». Девушка вспомнила, как он молча чинил ей окно, оставив записку с шуткой на внешней стороне стекла. Его сила была как море, и она задумалась о выписке этой строки. Эджи — «Чужак» Альбера Камю, холодный и замкнутый. Строка: «В этом мире нет ничего, кроме тишины и пустоты» — отзывалась его давлением в кабинете. Её улыбка была его вызовом, и она решила добавить эту цитату к коллекции. Пока Ника работала, очаровывая гостей своими улыбками и лёгкими разговорами, её мысли танцевали между этими книгами. Она встретила семью с детьми, рассказав им о весенних цветах, и их смех напомнил ей Блу. Провожала пару к столику, думая о Сансе и его твёрдости. Эджи звал её снова, бросая новые задачи — проверить меню, уладить спор, — но она выполняла всё с той же улыбкой, чувствуя, как его раздражение растёт. Он не понимал, почему Осло не ломается, и это делало её ещё сильнее. К концу смены, в 23:00, Ника вышла на улицу, чувствуя лёгкую усталость, но и удовлетворение. Эджи смотрел ей вслед, и она знала, что он всё ещё не разгадал её. Девушка улыбнулась звёздам, решив, что завтра выпишет все эти цитаты и наклеит их на зеркало — как напоминание о том, кто она, и о тех, кто помогает ей жить. Улицы были живыми, как артерии огромного сердца. Неоновая вывеска бара мигала красным, отражаясь в лужах, оставшихся после дневного теплого дождя, а вдалеке гудели машины, их фары рассекали темноту, как лучи маяков. Ника прошла мимо уличного музыканта — юноши в потёртой куртке, игравшего на гитаре под фонарём. Его мелодия, грустная, но красивая, вплеталась в шум города, и она бросила ему монетку, улыбнувшись, когда он кивнул в благодарность. Рядом с ним сидела девушка с ярко-розовыми волосами, кутаясь в шаль, и тихо напевала, её голос дрожал от холода, но был полон надежды. Дальше Осло заметила пару — парень и девушка, обнявшись, смеялись над чем-то, их шаги спотыкались от лёгкого опьянения. Они прошли мимо, оставив за собой запах дешёвого вина и сигарет, и Ника вдруг вспомнила, как с Альфредом они гуляли ночами, смеялись под дождём. Это было давно, но сегодня память не ранила — просто тень, что мягко растворилась в ночном свете. Она свернула на главную улицу, где яркие огни витрин освещали лица прохожих: бизнесмен в спешке говорил по телефону, женщина с ребёнком покупала горячий хот-дог у ларька, старик кормил голубей, бросая крошки с улыбкой. Воздух был густым — смесь выхлопов, жареной картошки и цветущих деревьев, что вырывались из асфальта. Ника подняла взгляд — небоскрёбы сияли огнями, как звёзды, упавшие на землю, а вдали мигала вывеска кинотеатра, обещающая киноленту до самого утра. Она ускорила шаг, заметив часы на площади — 23:21. Последний автобус до посёлка уходил в 23:40, и девушка знала, что опаздывать нельзя. Её кеды шуршали по мокрому тротуару, а сердце билось в ритме города, живого и неумолимого. Она миновала группу подростков, танцующих под уличный бит, их смех эхом отдавался от стен, и Ника улыбнулась, чувствуя, как ночь делится с ней своей энергией. Остановка появилась впереди — металлическая скамья под тусклым фонарём, окружённая людьми с усталыми лицами. Ника подошла, проверяя время — 23:29. Она успела, и это маленькое торжество смешалось с шумом города, где жизнь продолжалась, несмотря на поздний час. Вдруг к остановке плавно подкатил чёрный автомобиль — дорогая иномарка с глянцевым блеском, отражавшим неоновые огни. Дверь с водительской стороны открылась, и из машины вышел Эджи, его силуэт был резким на фоне мягкого света фонарей. Костюм без единой морщинки, красные глаза холодные, как лёд, и выражение лица — непроницаемое. Он подошёл к Нике, скрестив руки, и она почувствовала, как её улыбка дрогнула от неожиданности. — Осло, — произнёс он, голос ровный, почти отстранённый. — Ты ждёшь автобус? Могу подвезти. Она моргнула, не ожидая такого, но быстро кивнула, чувствуя, что отказываться было бы глупо. Ноги ныли после смены, и идея сэкономить время грела душу. — Спасибо, — сказала Николь, резво садясь на переднее сиденье. Кожа салона была прохладной, пахло дорогим парфюмом и полировкой, а внутри машины царила тишина, нарушаемая только лёгким гудением двигателя. Эджи сел за руль, не глядя на девушку, и иномарка тронулась, скользя по ночным улицам. Ника решила не затягивать тишину, поворачиваясь к парню с мягкой улыбкой. — Сегодня был такой хороший день, знаешь? Утро у озера, свежий воздух, новые мысли… Чувствую себя, как будто заново родилась. Эджи бросил на неё короткий взгляд, его губы сжались в тонкую линию, и он ответил холодно, с ноткой скептицизма: — Хороший? Это просто обычный день. Работа, усталость, те же проблемы. Нечего романтизировать. Ника рассмеялась — тихо, не обидно, и покачала головой, глядя на него с лёгкой теплотой. — Обычный? Эджи, ты серьёзно? Я сегодня каталась на велосипеде, слушала птиц, писала в блокноте… Это не просто день, это маленькое чудо. А ты, похоже, видишь только серость. Он крепче сжал руль, пальцы побелели, и голос стал чуть резче: — Чудо? Это иллюзия. Каждое утро — тот же цикл. Работа, обязанности, конец. Никаких чудес, только реальность. Она улыбнулась шире, не теряя мягкости, и наклонилась чуть ближе, опираясь локтем на подлокотник. — Реальность? Может быть. Но я думаю, что чудеса — это то, что мы выбираем видеть. Сегодня я выбрала солнце, озеро, свою улыбку. А ты… ты просто не даёшь себе шанса их заметить. Это грустно, знаешь? Эджи фыркнул, его взгляд упёрся в дорогу, и он бросил: — Грустно? Это наивность. Мир не меняется от твоих фантазий. Я вижу факты, а не грёзы. Николь наклонила голову, её глаза искрились, и она мягко продолжила: — Факты? Да, они есть. Но счастье — это не фантазия, а выбор. Я сегодня выбрала быть счастливой, несмотря на твои списки и твою строгость. А ты… ты выбираешь бороться с этим. Может, стоит попробовать отпустить хоть на миг? Эджи сжал челюсть, его дыхание стало чуть тяжелее, и он резко ответил: — Отпустить? Это слабость. Я не могу позволить себе роскошь мечтать. У меня ответственность. Осло кивнула, её улыбка не исчезла, но она тихо сказала: — Ответственность — это важно. Но знаешь, Эджи, счастье тоже ответственность. Ответственность за себя. И я сегодня осмелилась взвалить её на себя. Может, ты тоже сможешь когда-нибудь? Эджи замолчал. Его руки сжали руль так сильно, что костяшки побелели, и он больше не ответил. Машина скользила по ночным улицам, огни витрин мелькали за окнами, а тишина между ними стала густой, почти осязаемой. Но Нику это не тронуло — её сердце всё ещё пело от дня у озера, и даже холод Эджи не мог затмить её свет. Она смотрела на проносящиеся дома, улыбаясь своим мыслям.

***

Следующие дни пролетали быстро, легко и ярко. Вторник Николь встретила на диване в гостиной. На кофейном столике стоял ноутбук, который до самого утра проигрывал плейлист из различных фильмов. Девушка ещё с вечера решила посмотреть отложенные фильмы, которые списком висели в заметках, а тут выдался удачный случай. Мягкий плед, уютная подушка, запах шоколада, кофе и дождя. Николь открыла окно на проветривание и теперь рассвет пробирался в комнату, словно кошка, что шагает своими мягкими лапками по кафелю.  Солнце ещё не встало, а точнее, его и вовсе не было видно из-за грозовых облаков и темного неба. На улице всё ещё шумел мелкий дождик, а листва на деревьях звучала чечёткой. Шторы раздувало от ветерка, по полу пустилась зябкость, закрадываясь под пижаму и поднимая ворох мурашек.  Но Николь не закрыла окно.  Она просто очень быстро собралась, чтобы как можно быстрее выйти на улицу. Водные процедуры, сборы рюкзака, куда на этот раз лёг дождевик. Девушка даже завтракать не стала, просто закинув в свой «багажник» бутылку воды и бокс с нарезанными фруктами. Хотелось как можно быстрее насладиться всеми теми прелестями, которые были за пределами дома в этот прекрасный день. Он обещал стать меланхалично-приятным, уютным… И именно таким он и стал…  Ника сначала просто прогулялась по улице вдоль дороги по прямой линии, а потом, когда футболка уже намокла, вдруг решила впервые за утро глянуть на часы.  6:29 Осло приподнимает брови от удивления, потом запрокидывает голову, чтобы капли дождя попадали на лицо, разбиваясь и скатываясь по щекам маленькими ручейками. Прохлада трогала ладони, плечи, шею, ноги… Хотелось и смеяться, и плакать. Чувства смешались в одну бесформенную массу. Хотелось кружится, бегать, кричать… Как в фильмах.  «Счастливые часов не наблюдают? — с усмешкой думает Ника, а после вздыхает, решив отбросить все ненужные мысли, чтобы просто насладиться моментом». Вспомнилось, как Николь бежала под дождём с Альфредом. Они отправились на свидание, а там их настиг настоящий шторм. Лило, как из ведра. Все крыши магазинов и ресторанов звенели, люди бросились внутрь зданий, по асфальту текли настоящие реки… А они бежали и смеялись. Громко. Бежали, иногда забегая под крышу, чтобы выжать футболки, а после снова побежать. Он звонил маме и успокаивал её тем, что скоро будет дома, а Ника… Она просто чувствовала себя счастливой. Счастливой и свободной.  Девушка не торопится домой даже когда действительно хлынул сильный дождь. Она неспешно шла по тротуару, подставляя под влагу всё новые части тела. Заболеет? Ну и пусть. Зато об этом дне она не пожалеет. О том счастье, которое сейчас испытывает. О той легкости.  Мысли не лезли в голову впервые за долгое время. Пустота. Но не пугающая, а наоборот… Желанная пустота. Та, которой ты наслаждаешься. Та, которая перезагружает мозг перед работой. Вся спонтанность этого утра вторника заводила и возбуждала. Мокрые кусты вдоль дороги, тусклые огоньки в окнах домов, собаки в своих будках или на террасе под крышей, птички, пригревшиеся в кормушках и на ветках деревьев, тихий стрекот, редкие лучи солнца, пробивающиеся сквозь плотное одеяло облаков, лужи, хлюпающие кроссовки… Так будоражит, что дыхание перехватывает.  — Ника?..  Конечно, без того, чтобы встретить знакомое лицо, прожить день попросту невозможно. Осло вздрагивает, когда дождь перестаёт бить ей по макушке. Задирает голову, сначала натыкаясь взглядом на ткань зеленого зонта над ней, а после — на обеспокоенное лицо Блу. Он стоял совсем близко, слегка сжавшись от прохлады. Сверху на белую футболку натянута ветровка, на ногах штаны, на руках — неизменные браслеты, вязаные вручную из ленточек, бисера, нитей… Парень слегка промок и явно подмёрз. Одной рукой он держал над головой Ники зонтик насыщенного зеленого оттенка, а во второй зажал пакет с хлебом и молоком. Наверное, Папс отправил в магазин с утра пораньше…  — Привет, Блу, — девушка улыбается, а парень слегка сжимается под её взглядом, но всё же выдает лёгкую улыбку в ответ. — Привет, — он кивает и поджимает губы. — Ты куда идёшь? И почему зонт не взяла? Погоду не видела?  — А я никуда не шла, — вдруг ошарашивает Блу Николь. — И я специально не взяла зонт. — Но… Это же глупо! Ты помокла и можешь заболеть! — он хлопает глазами и хмурится. Это выражение лица Ника прекрасно знала. Папайрус такое делает перед тем, как отсчитать Санса за что-то. Такое строгое, но при этом без тени злобы, доброе и с крупицей искренней заботы.  — А мне это не важно. Я наслаждаюсь моментом, — Осло качает головой. Ей было смешно почему-то. Блу так забавно морщил нос, что невольно захотелось в него ткнуть, как на кнопку.  — Как это не важно? — он растерянно хлопает ресницами. — Почему?  — Блу, а ты слышал, что дождь помогает отпустить эмоции? — вдруг спрашивает Ника, уклоняясь от ответа. Парень вскидывает брови. — Не уверен, что понимаю о чем ты… — Ты не слышал, потому что я только что это выдумала, — она смеётся, а Блу окончательно теряется. Он не понимает, что же происходит с Никой и почему она так себя ведёт. Последние дни он провел в раздумьях, анализируя девушку, себя и химию между ними, а она выбивает его из колеи своими поступками. — Блу, я встретила твоего брата в самый первый ваш день, когда вы только переехали, — вдруг говорит Николь, а парень снова хмурится от упоминания Кэррота. То, что девушка заговорила о нём, отдаётся неприятной колкой болью где-то в груди. Сердце начинает колотиться быстрее. — В тот вечер шел дождь, — она отворачивается, глядя на дорогу. И при этом Осло выглядит так умиротворенно и спокойно, что Блу невольно тоже всматривается туда же, куда и она. — И я была злая и уставшая. Меня машина окатила из лужи. И я материла водителя. Тогда дождь и вся эта слякоть были для меня фактором плохого дня. Он итак был тяжелый, а тут ещё и влага вся эта, холод… Вообщем, я была, мягко говоря, расстроена. А сейчас… Я поняла, что это был просто фильтр. — Фильтр?.. — переспрашивает Блу, чувствуя, как его самого начинает захватывать это умиротворение. От Николь веяло спокойствием и уютом, и парень невольно заражался ими. — Да, фильтр. Дождь — это просто дождь. И в тот вечер я была зла, что он идёт. А ведь, если подумать, кто-то в тот же самый момент, как я на него злился, наоборот, радовался. Радовался дождю. Понимаешь?  — Кажется, начинаю понимать… — Дождь — это одно из событий. Их тысячи каждый день. И мы сами решаем, плохие это события или нет. Мы добавляем им фильтры. Когда мы чувствуем себя плохо — злимся, грустим или тревожимся — это лишь наш внутренний фильтр. Мы сами решаем, как мы будем себя чувствовать. Только мы в силах управлять своими эмоциями. Вот, например… Блу, как тебе это утро?  — Оно… холодное, — парень выдыхает и решает окончательно подчиниться под этот странный разговор. Было в нём что-то важное и очень уж притягательное. — И мне не очень понравилось идти в магазин по дождю. Но я сделал парочку удачных фотографий по дороге. Это здорово, — он улыбается, а Ника поворачивает на него голову.  — Сейчас дождь для тебя — это отрицательное или положительное событие?  — Скорее… отрицательное. Оно не плохое, но точно не положительное.  — А хочешь, чтобы я изменила твое мнение?  — Попробуй, — Блу сам не ожидал, что скажет это с такой легкостью. На секунду он пугается, но тут же кивает своим мыслям, мол, а почему бы и нет?.. Ника молчит пару секунд, а потом начинает делать то, чего парень ну никак не мог ожидать.  Она накрывает его ладонь своей — ту самую ладонь, что сжимала зонт. Сердце подпрыгивает куда-то вверх, к горлу, а потом, словно на Американских горках, в режиме свободного полета падает куда-то в желудок. Блу замирает, упирая взгляд невинно-смущенных глаз в Осло. Она же спокойно нажимает на его руку, заставляя разжать кулак и отдать ей зонт. После девушка нажимает на кнопку на нём, чтобы сложить. Раздается щелчок, и последняя защита от влаги с треском рушится.  Капли приземляются на белоснежную макушку, затем окропляют плечи, шею, руки… Блу стоит неподвижно, не сводя голубых глаз с Николь. Он уже не чувствует холода — только жар в щеках и ладони, до которой буквально пару секунд назад дотронулась девушка. Она присаживается на корточки, чтобы отложить зонт на землю, а после выпрямляется, встречаясь с парнем глазами. Блу тут же хочет отвернуться, но тело отчего-то не слушается.  Оно слушается её. И Осло тянет парня за запястья прямо на дорогу, попутно вынимает из его рук пакет, кладя его рядом с зонтом. Блу чувствует, как его начинает трясти, но не от холода, а от чего-то другого… От чего-то, что не поддается объяснению. Но девушка не обращает на это никакого внимания.  Николь стояла под дождём, её пальцы всё ещё сжимали запястья Блу, а капли воды падали на них, как тихие ноты мелодии, сотканной из серого неба. Ветер трепал её волосы, разбрасывая их по плечам, словно тёмные ленты, а смех, вырывавшийся из её груди, звучал хрупко, но ярко, как эхо в пустом зале. Дождь стучал по асфальту, создавая ритм, который вибрировал в венах, и девушка чувствовала, как мир вокруг размывается, превращаясь в мягкую, сюрреалистическую пелену. Блу смотрел на неё, его голубые глаза расширились от удивления, а белые волосы прилипли ко лбу, блестя под тусклым светом фонарей. Его дыхание сбивалось, и он ощущал, как её холодные ладони передают ему тепло — не физическое, а какое-то странное, почти магическое, что пробирало до костей. — Блу, — прошептала Ника, её голос дрожал, но был полон жизни, как струны, натянутые до предела, — давай потанцуем. Здесь. Под дождём. Он моргнул, капля скатилась по его щеке, и сердце заколотилось, как барабан в далёком сне. Блу не знал, что ответить, но её глаза, глубокие и блестящие, как озеро под грозой, держали его, не давая отвести взгляд. Его губы дрогнули в слабой улыбке, и он кивнул, неуверенно, но с каким-то странным трепетом. — Потанцуем? — переспросил парень, его голос был слабым, но искренним, дрожащим от неожиданности. — Да, — сказала Ника, и её улыбка расширилась, становясь почти безумной, но такой живой.  Она убрала одну руку с его запястья, оставив другую, и потянула его вперёд, начиная двигаться. Её ноги скользили по мокрому асфальту, кроссовки хлюпали, а платье прилипло к бёдрам, обрисовывая каждый изгиб. Осло закружилась, поднимая руки, и дождь падал на её лицо, смешиваясь со слёзами, которых она и не замечала вовсе. Блу, неуклюже следуя за ней, сделал шаг, потом другой, его движения были неуверенными, но искренними. Вода стекала по шее, пропитывала ветровку, и он чувствовал, как сердце бьётся в такт её смеху. Они двигались, не в ритме какой-то мелодии, а в своей собственной — хаотичной, но гармоничной. Ника взяла его за талию, мягко направляя, и они закачались, как два листа, уносимых ветром. Дождь усиливался, стуча по земле, как барабаны, а вокруг них мир плыл — дома теряли очертания, фонари превращались в размытые пятна света, и даже редкие прохожие, прячущиеся под зонтами, казались тенями из другого сна. Её руки скользили по его плечам, а он, неуверенный, но заворожённый, положил ладони на её спину, чувствуя, как ткань пропиталась водой. Их движения были неловкими, но в этом была их красота — как будто они танцевали не для мира, а для себя, в этом странном, мокром коконе. Блу невольно вспомнил ту самую репетицию, когда он едва не поцеловал девушку, но та вовремя его остановила. Или не вовремя… Это воспоминание больше не вызывало боли, а отчего-то сейчас становилось таким милым и приятным, словно отличной и гармоничной частью из общей истории. Так и должно быть… Да, так должно было быть.  — Зачем? — выдохнул парень, его голос дрожал, но был полон любопытства. Ника остановилась. Грудь вздымалась, щеки покраснели, глаза блестели, словно звёзды в тёмной воде. — Чтобы почувствовать, — сказала она тихо, её слова растворялись в дожде. — Чтобы вспомнить, каково это — быть живым. Ты чувствуешь? Блу кивнул, не отводя взгляда, и капля упала с его ресниц, словно слеза. Они стояли, обнявшись, пока дождь стучал по их плечам, и воздух вокруг дрожал от их дыхания, от близости, от этого странного, почти магического момента. Мир за пределами их танца казался далёким, как отголосок сна, а они — двумя фигурами, замершими в танце теней и света, где время растягивалось, как нить, готовая вот-вот порваться. — Блу, — снова зовет Осло. Её голос, такой тихий и спокойный еле слышно за стуком капель.  — Да?  — Этот дождь — это положительное или отрицательное событие?  — … Блу молчит пару секунд. Чувствует, как она тяжело дышит, как её мокрая щека касается груди, обжигая кожу. Как её ладони мягко обволакивают лопатки… Слышит, как шумит листва, как где-то далеко звучат голоса людей. Слышит, как пахнет мокрый асфальт, как мяукает кошка неподалёку. Видит, как солнечные лучи переливаются в траве и как тюль в доме через дорогу задувает ветром внутрь… — Положительное.  — Ну вот видишь. А нужно было только фильтр поставить правильный.  — Ты права, — он вдруг улыбается, а после невольно начинает смеяться. Его плечи подрагивают на каждый импульс. Ника слегка отодвигается, чтобы посмотреть ему в лицу с лукавой улыбкой.  — Почему ты смеешься?  Блу выдохнул, его смех затих, но лёгкая улыбка осталась, дрожа на губах, как первая звезда на закате. Он опустил взгляд на её руки, всё ещё лежащие на его лопатках, и почувствовал, как тепло её ладоней пробивается сквозь холод мокрой одежды, разгораясь где-то в груди, как маленький огонёк в тёмной комнате. Капли дождя стекали по его шее, смешиваясь с теплом её дыхания, и он вдруг осознал, что не хочет двигаться — ни назад, ни вперёд, только стоять здесь, в этом странном, влажном коконе, где всё вокруг плыло, как в медленном сне. — Не знаю, — признался он, его голос был хриплым, но искренним, дрожащим от смеха и чего-то ещё, чего он сам не понимал. — Просто… ты права. Этот дождь… он вдруг стал другим. Как будто я его вижу по-новому. И это смешно — как я сам себя обманывал, злясь на него. Ника улыбнулась шире, её глаза заблестели, как озёрная гладь под лунным светом, и она мягко сжала его плечи, не отводя взгляда. Дождь падал на них, стуча по асфальту, как барабаны в далёком марше, а ветер шевелил листья деревьев, создавая шорох, похожий на шепот. — Это не обман, — сказала она тихо, её слова растворялись в дожде, но звучали чётко, как капли, падающие в тишину. — Это просто выбор. Ты сам решил увидеть в нём что-то хорошее. И я рада, что ты это почувствовал. Блу кивнул, его улыбка стала твёрже, но глаза оставались мягкими, полными какого-то нового света. Он почувствовал, как её слова ложатся на сердце, как мягкий плед, укутывающий после холода, и его грудь сжалась от странной, почти болезненной нежности. Капли стекали по его лицу, смешиваясь с теплом её взгляда, и он вдруг протянул руку, неуверенно касаясь её мокрой щеки, словно проверяя, настоящая ли она. — Ты странная, Ника, — прошептал он, его голос дрожал, но в нём была искренняя благодарность. — Но… мне это нравится. Осло засмеялась, её голос зазвенел, как колокольчик в этом дождливом хаосе, и потянула его за руку, снова заставляя двигаться. Они закружились на месте, их шаги были неловкими, но полными жизни — её кроссовки хлюпали, его ветровка хлопала на ветру, и дождь обволакивал их, как тёмная, но мягкая вуаль. Их танец был хаотичным, без ритма, но в этом было что-то магическое — как будто они ткали нить из капель и смеха, связывая свои души в этом странном, мокром мгновении. Вокруг них всё плыло — дома растворялись в тени, фонари мерцали, как звёзды, и голоса далёких людей становились лишь фоном к их собственному миру. Блу почувствовал, как что-то внутри него растаяло — не страх, не сомнения, а что-то тёплое, хрупкое, как первый цветок после зимы.

***

Среда началась с похода Николь в магазин. Сначала она закупила все необходимые продукты, потом, уже вернувшись домой, разложила их на столе с чётким намерением приготовить пирог. Яблочный. Как бабушка делала. Утро разливалось по комнате мягким светом, пробивающимся сквозь шторы, и воздух, пропитанный ароматом свежесрезанных трав за окном, казался живым, как дыхание природы. Ника стояла у стола, её пальцы скользили по гладким яблокам, муке, корице, а в голове уже звучала мелодия тех дней, когда бабушка, с её тёплыми руками и тихим напевом, учила её месить тесто. Она улыбнулась, чувствуя, как воспоминания обволакивают её, как тёплый плед, и решила, что этот пирог станет её подарком себе — маленьким ритуалом исцеления. Осло включила радио, оставшееся от хозяина дома и всё это время пылившееся на холодильнике, и слабые ноты какой-то меланхоличной мелодии, похожей на далёкий шёпот, заполнили кухню, смешиваясь с шелестом листвы за окном. Ника надела фартук, потёртый, но любимый, с выцветшим узором клубники, и начала работать. Её руки, уверенные, но слегка дрожащие от волнения, разминали тесто, пока мука оседала на столе белым облаком. Запах корицы, добавленный в начинку, поднимался к потолку, смешиваясь с ароматом запекающихся яблок, и Ника закрыла глаза, позволяя себе на миг вернуться в детство. Она вспомнила, как бабушка ставила её на стул, чтобы она могла дотянуться до стола, и как они вместе смеялись, когда тесто липло к пальцам. Тогда мир был простым — запах пирога, тёплые руки бабушки, скрип старого деревянного пола. Это было её убежище, и сейчас, меся тесто, она чувствовала, что возвращает его себе. Пирог запекался в духовке, и Ника, усевшись на подоконник с чашкой чая, смотрела, как дождь, начавшийся за окном, стучит по стеклу, словно напоминая о вчерашнем танце с Блу. Её мысли витали, как тени в полумраке, и она вдруг ощутила лёгкую тоску — не грусть, а нечто мягкое, почти нежное, как будто дождь шептал ей о прошлом. Она допила чай, чувствуя тепло, разливающееся по телу, и вернулась к кухне, когда духовка звякнула, возвещая готовность. Пирог был золотистым, с хрустящей корочкой, и запах заполнил дом, прогоняя любые тени. Ника отрезала кусочек, попробовала и улыбнулась — он был таким же, как у бабушки, и это наполнило её тихой радостью. «Надо поделиться с Папсом, — вдруг подумалось Николь, и она, не долго думая, сгребла тарелку с собой». Всё же ей было немного стыдно за то, что она заняла велосипед парня, но взамен ничего не сделала. С детства её учили вежливости и манерам. И сейчас эта вежливость твердила Нике о том, что необходимо отдать должок.  Сверху на плечи ложится лёгкая кофта, ноги обволакивают тапочки (фишка Санса и Кэррота ходить по улице в домашних тапочках, оказывается, заразная), волосы, неуклюже и наспех расчесанные тут же сдувает ветром, едва Ника открывает дверь на улицу. Ей-то всего от одного дома к другому перебежать. Буквально за забор… Минутное дело, казалось бы, а оно было воспринято с таким энтузиазмом, что девушка не смогла удержаться от того, чтобы покружиться на собственном (или не совсем) участке, посмеяться и только после этого продолжить путь.  Она поднимается на террасу, стучит в дверь, ждёт какое-то время. Ей довольно быстро открывают. Из дома в лицо ударяет тепло и запах мяса, отчего невольно урчит в животе. На пороге, как и ожидалось, Папс. Чаще всего дом братьев приветствовал Осло либо курящими на пороге Фэллом или Кэрротом, либо дверь открывал Папайрус. Кажется, у них это уже стало традицией.  Парень выглядел бодрым, выспавшимся, каким-то чрезмерно довольным. От него пахло специями, сверху на домашнюю оранжевую футболку был натянут неизменный фартук, ноги в пушистых носках зябло подрагивали из-за того сквозняка, что возник после открытия двери на улицу. Папс, явно чем-то воодушевленный, при одном взгляде на Николь, расплывается в широкой улыбке. Его янтарные глаза блестят от восторга.  — О, Ника! — он отходит в сторону, пропуская её внутрь. — Заходи скорее!  — Спасибо, — девушка улыбается, радуясь, что не у неё одной сегодня прекрасное настроение.  В доме Боунсов царил порядок. Насколько было известно Нике, уборкой занимались Папс и Блу. Они вычищали дом до блеска, изредка им помогал Фэлл после подзатыльника от Эджи. Точнее, он делал вид, что помогал, а на самом деле просто стоял с пипидастром в руке и махал над одной и той же полкой. Уют здесь, тем не менее, был невероятных размеров — отовсюду ощущалась жизнь.  Любимая, уже истертая куртка Санса с парочкой пятен от кетчупа, которые попросту не вымывались, как бы Папс не старался, висела на спинке кресла. Сборник анекдотов на столе, «домашний камень» с сахарной посыпкой на нем… Тапочки разных форм и цветов у порога. Розовые пушистые тапки Санса, белые такого же формата — Кэррота, чёрные — Фэлла, массивные и забавные тапочки-лягушки у Блу, строгие и классические, словно украденные из отеля, серые тапки Эджи… Это говорило о том, что никого, кроме Папса, нет дома, ведь только его оранжевые бутсы с морковками были у него на ногах поверх тех самых пушистых белых носков. На кофейном столике настоящая инсталляция — пачка сигарет Кэррота (почти пустая), карандаши Блу, упаковка с тремя виниловыми дисками Эджи (наверняка это его, ведь кто ещё из братьев может собирать подобное?), мятные леденцы Фэлла, расческа Санса и фигурки супергероев из комнаты Папайруса. Это так мило перекликалось друг с другом. Каждая деталь этого дома как будто кричала: «Да, жизнь здесь бьет ключом!». Сам Папс окидывает Нику, что засмотрелась на бежевые обои в гостиной посреди коридора, заинтересованным взглядом. Ему было странно, что она снова явилась вот так вот просто, без особой на то причины. Или с причиной?.. Даже если так — она никогда не обращалась к ним за помощью напрямую, пока они сами не предложат. А тут приходит сама, да ещё и в руках… пирог?..  — У тебя что-то случилось? — интересуется парень, попутно перехватывая у Осло её кофту, чтобы повесить на крючок в прихожей.  — Нет, — улыбаясь, качает головой она. — Просто захотелось поблагодарить тебя за велосипед.  — Не стоило, — Папс облегчено выдыхает. — Я же джентльмен! Я не мог отказать!  — Мог, — возражает Ника, а после протягивает ему тарелку с пирогом. — Давай чаю попьем.  — А давай, — легко соглашается парень, принимая «подарок». Пусть его и преследовало чувство удивления из-за поведения соседки, но он старался отбрасывать все эти мысли. Видимо, что-то хорошее произошло, и теперь Ника в хорошем настроении. Папс лишь мог надеяться, что это навсегда.  Вместе они проходят на кухню, и девушка лично видит причину такого вкусного запаха в доме: Папайрус приготовил стейки. Сковородка, явно ещё разогретая, была отодвинута на другую конфорку, чтобы не раскалялась ещё сильнее. Совсем рядом, на столе, стояла миска с замаринованным мясом. Вокруг царил лёгкий беспорядок — специи, приправы, овощи, нарезанные, по-видимому, на салат. Всяческие соусы, столовые и кухонные приборы… Папс поставил перед ней чашку с чаем, аромат мяты и мёда поднялся к её лицу, и Ника вдохнула, чувствуя, как тепло разливается по телу. Он сел напротив, разрезал пирог и подвинул ей кусочек. Ника взяла вилку, откусила и закрыла глаза. Она сидела за кухонным столом, пальцы обнимали горячую чашку, и тепло мятного чая медленно растекалось по её ладоням, словно пытаясь растопить остатки холодных капель, всё ещё цепляющихся за кожу после дождя. Папайрус напротив отрезал ещё один кусок пирога, его движения были аккуратными, почти ритуальными, и каждый щелчок ножа по тарелке отдавался в тишине, как мягкий аккорд в далёкой мелодии. В воздухе витал запах корицы и жареного мяса, смешиваясь с лёгким ароматом влажной земли, что проникал через открытое окно. Шторы колыхались, словно дыхание дома, и редкие капли дождя постукивали по подоконнику, создавая ритм, который убаюкивал её мысли, унося их в странное, почти сюрреалистическое пространство между сном и реальностью. Она подняла взгляд на Папса, и её сердце дрогнуло — не от внезапной любви, а от чего-то глубже, от тихой благодарности, что он просто был здесь, рядом, с этой своей мягкой улыбкой и оранжевыми тапочками-морковками, слегка шевелящимися от сквозняка. Его янтарные глаза искрились теплом, и Ника почувствовала, как её грудь сжимается от странной, почти болезненной нежности. Ника отпила чай, чувствуя, как вкус мёда и мяты танцует на языке, и её мысли поплыли, как тени в полумраке. — Ты не представляешь, как вкусно, — сказал Папс, жуя пирог, и его голос был низким, с лёгкой хрипотцой, как будто он только что проснулся ото сна. — Где научилась? Девушка улыбнулась, её губы дрогнули, и она опустила взгляд на чашку, где пар поднимался, растворяясь в воздухе. — Бабушка учила, — ответила тихо, слова были хрупкими, как первый лёд на реке. — Мы пекли вместе, пока я была маленькой. Она всегда говорила, что пирог — это любовь, которую можно съесть. Папс кивнул, его улыбка стала шире, и он откинулся на стуле, глядя на неё с интересом. — Она была права, — его голос дрогнул, как будто он сам почувствовал вкус той любви. — У тебя это от неё, Ника. Этот свет. Она почувствовала, как слёзы подступают к глазам, но они были лёгкими, как капли дождя, и Осло моргнула, прогоняя их. — Папс, — вдруг начала девушка, её голос был едва слышен, как шёпот ветра, пробирающий до костей, — ты когда-нибудь думал, что жизнь может быть… другой? Не просто работой и обязанностями, а чем-то… живым? Он замер, его рука с вилкой зависла над тарелкой, и янтарные глаза встретились с её ореховыми. Тишина повисла между ними, тяжёлая, но не угнетающая — скорее, как пауза перед важным аккордом. За окном дождь усилился, стуча по стеклу, и шторы заколыхались сильнее, словно подчёркивая их слова. — Думал, — признался он наконец, его голос был низким, с ноткой задумчивости. — Но… знаешь, с братьями, с работой… это всегда было где-то на втором плане. А ты… ты сегодня такая живая, Ника. Это пугает и… вдохновляет. Николь улыбнулась, её губы дрогнули, и она отпила чай, чувствуя, как тепло смешивается с её мыслями. Её взгляд скользнул по кухне — по разбросанным специям, по стейку на тарелке, по фигуркам супергероев, видным из гостиной, — и девушка вдруг ощутила, что этот дом, этот момент — как отражение её собственной души, где каждый уголок хранит что-то своё, но вместе это создаёт целое. Осло вспомнила вчерашний танец с Блу под дождём, как её смех сливался с его, как капли стекали по их лицам, и это чувство свободы всё ещё жило в ней, дрожа, как струна, готовая зазвенеть. — Я хочу, чтобы каждый день был таким, — сказала она, её голос окреп, но всё ещё дрожал от эмоций. — Не просто выживать, а жить. И… спасибо, что ты здесь. Что вы все здесь. Папс кивнул, его улыбка стала мягче, и он потянулся через стол, неуверенно касаясь её руки. Его пальцы были тёплыми, несмотря на холодный дождь за окном, и Ника почувствовала, как её сердце дрогнуло — не от страха, а от чего-то нового, хрупкого, как первый луч солнца после бури. Они сидели молча какое-то время, слушая дождь, и воздух вокруг них дрожал от их дыхания, от этой странной, почти магической связи, что крепла с каждым мгновением. — Знаешь… — Папайрус вдруг подал голос, и он звучал как-то непривычно задумчиво и строго. При этом сам парень старался унять дрожь в пальцах, что всё ещё поглаживали нежную, практически нетронутую кожу на тыльной стороне ладони Николь. — Я всегда живу. Я не знаю, каково это — выживать. Каждый мой день — это что-то новое, уникальное. Люди, которых я встречаю. Или опыт, который я получаю. Это так здорово! Я учусь в полицейской академии, буду помогать людям! Как в моих детских мечтах… И у меня дома вся моя семья, самые близкие. Иногда они ссорятся, и мне от этого не комфортно, даже грустно, но… Его глаза блеснули какой-то тенью печали, и Ника реагирует на это мгновенно, перехватывая инициативу. Сама обхватывает пальцы Папса своей ладошкой и смотрит на него с поддержкой и легкой улыбкой. Они, возможно, никогда так уютно и не болтали… Хотелось, чтобы он продолжил, потому что Осло преследовало чёткое ощущение, что сейчас произойдёт что-то важное.  — Мы все любим друг друга, — на выдохе сказал парень, стараясь избежать краски на щеках. Касания Николь мягко отдавались вибрацией на коже. — Хоть иногда и перегибаем с этой любовью…  — Что ты имеешь ввиду? — Ника склоняет голову набок, упирая в Папайруса заинтересованный взгляд.  — Ну…  Он немного теряется, замолкает на пару секунд, будучи неуверенным в том, что такие вещи вообще можно говорить вслух. Так боится кого-то обидеть…  — Например, Санс, — всё же решает поделиться тем, о чем думал уже долгое время. Почему-то сейчас, рядом с Николь, хотелось признаться во всём честно. — Он постоянно опекал меня. Родители много работали и до сих пор работают. А он заботился обо мне. Постоянно. И так старался от всего уберечь. Я ему благодарен — ты не подумай! — вдруг спохватывается Папс, начиная оправдываться, словно сказал что-то неприемлемое. — Но иногда он… перегибает палку. Санс думает, что я не знаю, почему в школе все извинялись передо мной за любую обиду уже на следующий день. И он думает, что я не в курсе, что на мой пятнадцатый день рождения никто не хотел идти… Он каждого лично нашел и притащил. Просто чтобы я не чувствовал себя одиноко. Со мной мало кому было по-настоящему интересно. Подросткам же нравится риск, всякие эксперименты… А я для них всегда был слишком правильным. Со мной было скучно. Папс говорит это с такой лёгкостью, что у Ники невольно закололо под рёбрами. Но вот сам парень, кажется, ничуть не расстроен.  — Недавно я узнал, что он работает на трех работах, чтобы оплачивать мне обучение в академии. А мне он сказал, что сумма небольшая, — вздыхает, поджимая губы. — И я правда ему благодарен за всё, но остается… как бы это сказать… неприятное послевкусие. Как будто всё, что у меня есть — это заслуга Санса. Все мои друзья в школе, все вечеринки. Учеба с отличием, поступление в академию. Словно я ничего не сделал для этого, понимаешь?  Папайрус заглядывает в глаза Ники с такой надеждой, что она его поймёт, что девушке ничего не остается, кроме как ободряюще улыбнуться.  — Я всегда хотел добиваться высот, но своими силами. Я хочу показать всем, чего я стою. И доказать самому себе, что могу сам, без чьей-то помощи. А так любое моё достижение приправлено тем, что Санс приложил к этому руку. Нет ничего, что я бы сделал сам. Абсолютно сам. Или хотя бы без его помощи.  Он замолкает, кажется, закончив, а после прячет глаза, явно стыдясь того, что рассказал. Папайрусу казалось, что он не имеет права жаловаться. Забота старшего брата — это нормально, правда?.. А гиперопека от него же — это нормально?  — Очень вкусно пахнет, — вдруг говорит Николь, прерывая тишину. Папс удивлённо вскидывает брови. — Это стейки?  — Да… Я приготовил сегодня, строго придерживаясь рецепта. Фэлл попробовал перед тем, как ушел, сказал, что это лучшее моё творение! — парень резко воодушевился. Его глаза заблестели. — Точнее, он пробурчал «неплохо, почти как в ресторане у Эда» или типа того, но съел всё полностью, даже тарелку облизал! — Папайрус говорил об этом с чистым восторгом, горделиво задирая нос. Ника улыбнулась.  — Поздравляю, это твое маленькое достижение, — она хлопает в ладоши, мягко улыбаясь. — И без участия Санса.  Папс замолкает, удивлённо уставившись на девушку. Он как-то и не думал об этом таком ключе. Если так подумать, всё, что он готовил, до этого ели только Фэлл и Санс. Остальные воротили нос, хоть и пытались отнекиваться, мол, мы просто не голодные… А сегодня так вкусно пахло, что даже у самого Папайруса слюни потекли. Значит, у него наконец получилось?.. Значит, это и правда маленькое достижение?  — Папс… — девушка выпускает его руку, а после откидывается на спинку стула. — Ты прав. Ты хочешь всё делать сам — и это здорово. Помощи не избежать в большинстве случаев, потому что ты такой человек, которому хочется помочь. И это тоже можно считать достижением. Подобное отношение не появляется из воздуха. Значит, ты заслужил, — она говорит спокойно, и Папс жадно ловит каждое слово, складывая руки на столе и слегка наклоняясь ближе, чтобы расслышать получше. — Я бы посоветовала тебе заговорить с Сансом напрямую. То, что ты мне сказал, правильно. Объясни ему, что способен обратиться за помощью, если она тебе и правда будет нужна. И продолжай стараться. Ты способен на многое, и мы оба это знаем. А близкие всегда рядом, чтобы поддержать. Принимать помощь — это не страшно. А все твои достижения — они всё ещё твои собственные. Если ты в них не уверен, поговори с Сансом об этом как можно быстрее. Мне кажется, ему самому станет легче. Уверена, что следующее твоё достижение будет выдающимся и, что не маловажно, твоим личным.  Папайрус глупо улыбается, ощущая, как сильно колотится его сердце в этот момент. Словно именно этих слов ему и не хватало всё это время… Ника, такая тёплая, понимающая, сидела напротив, с готовностью принимая его откровения, мягко на них улыбаясь. Отчего-то захотелось сжать её в объятиях, но вместо этого парень лишь повторно сжал её ладонь, протянувшись через стол. Полностью обхватил руку, крепко обволакивая и с благодарностью поглаживая большим пальцем. Хорошо, приятно… Не хочется, чтобы это чувство комфорта кончалось.  Но чай уже остывает, а пирог надо бы отправить в холодильник или на подоконник…

***

Четверг начался с относительно позднего подъёма — Ника раскрыла глаза только к одиннадцати утра. По сравнению с прошлыми днями это действительно было достаточно позднее время. Вчера вечером Осло вернулась домой за полночь, уставшая, но довольная. Её тело всё ещё хранило лёгкую дрожь от напряжённых часов в ресторане, где она ловко управлялась с гостями, а в душе гудело тепло от ощущения победы над рутиной. Эджи, казалось, сдавал позиции — его хмурый взгляд становился реже, а количество резких указаний таяло, как снег под солнцем. Правда, это было, похоже, неосознанно: он продолжал сутулиться, запираясь в своём кабинете с удвоенной энергией, а Фэлл, возвращаясь с работы, жаловался на «шефа» всё чаще, шлёпая сообщениями в телефон с такой скоростью, что Ника едва успевала следить за потоком жалоб. Он работал в дневную смену и уходил буквально перед Осло. Девушке всегда казалось, что в плане работы Эджи относится к брату достаточно щадяще — всего-лишь три дня в неделю заставляет выходить его в ресторан и разгребать бумажки по пять часов в день. С другой стороны, Фэллу перепадало дома. Ему нельзя было курить, нельзя было просто лежать, нельзя ложиться спать позже двенадцати ночи, нельзя вставать позже семи утра, нельзя мусорить и «доставлять проблемы». Впрочем, татуированный не то чтобы придерживался этих правил, но всё же…  Ника вздыхает, прочитывая очередную порцию гневных сообщений от Фэлла, а после откидывает телефон, решая ответить позже. Сначала завтрак.  Утро в комнате Николь было тихим, пропитанным мягким светом, льющимся сквозь шторы, и запахом вчерашнего кофе, всё ещё витавшим в воздухе. Ника потянулась, чувствуя, как мышцы лениво просыпаются, и улыбнулась — не широко, а с лёгкой, почти хитрой ноткой, как будто знала секрет, который ещё не раскрыла. Она встала, прошлась босиком по холодному полу, и её мысли закружились, как кадры старого фильма, где всё яркое, но чуть размытое. Вчерашний день с пирогом и Папсом всё ещё тёк в её крови, но сегодня хотелось чего-то другого — чего-то лёгкого, с привкусом свободы, как в той песне, что играла в голове, с её пульсирующим ритмом и ленивым вайбом. Вдруг около полудня, когда Ника лениво попивала чай на кухне, дверь её дома распахнулась без стука, и в проёме появился Фэлл. Его татуированные руки были сжаты в кулаки, а лицо искажала гримаса раздражения, глаза блестели злостью, как грозовые тучи. Он шагнул внутрь, не спрашивая разрешения, и хлопнул дверью так, что задребезжала посуда на полке, а Ника невольно вздрогнула и на хмурилась. Волосы, растрёпанные ветром, прилипли к его лбу, а чёрная футболка с растянутым воротником была мятой, как будто он не снимал её всю ночь. От него пахло сигаретами и дождём, и девушка сразу поняла — Фэлл пришел жаловаться и вымещать эмоции. — Чёрт возьми, Ника, — буркнул он, бросая рюкзак на пол и плюхаясь на диван с такой силой, что пружины жалобно скрипнули. — Этот придурок сегодня просто невыносим. Закрылся в кабинете, орал на всех, а потом швырнул папку мне в лицо. И ни слова, почему! Опять молчит, как мёртвый, но злится так, что стены дрожат. Ника поставила чашку на стол, её губы дрогнули в улыбке, но она сдержала смех, видя, как Фэлл потирает шею, где проступили красные пятна от напряжения. Судя по времени, татуированный даже смену не отсидел, а просто психанул, закатил сцену и уехал пораньше. А Эджи… Он в своем репертуаре — ничего нового. Видимо, сегодня ей тоже придётся не сладко…  Девушка подошла к Фэллу, присела на край дивана и протянула ему пустой стакан. Он только из раковины, ещё горячий от воды и влажный, что аж в ладони скользит. — Лимонад, пиво или чего покрепче? — спросила она, голос был лёгким, с ноткой игривости, как будто его ярость была для неё просто спектаклем. Фэлл прищурился, его взгляд скользнул по чашке, а потом по Нике, и он фыркнул, откидываясь назад. — Ты что, издеваешься? — проворчал парень, но в голосе уже слышалась капля веселья. — Давай виски. Или хоть что-то, чтобы смыть этот день. «День даже толком не начался, — с усмешкой думает девушка, закатывая глаза». Ника поднялась, открыла шкафчик и достала бутылку виски, оставшуюся от прошлых посиделок, налила ему в стакан. Протянула напиток татуированному, а сама снова взяла свою чашку с чаем, сделала глоток, присаживаясь в кресло напротив и забираясь на него с ногами, посмотрела на парня с лёгкой насмешкой. — Бинго, малышка, — Фэлл подмигнул, беря стакан и делая большой глоток. Его хриплый голос, пропитанный усталостью, всё же дрогнул от лёгкого облегчения, когда алкоголь обжёг горло. Он откинулся на спинку дивана, закрыв глаза, и Ника заметила, как напряжение чуть отпустило его плечи. Улыбка Осло стала мягче, но с той же хитринкой. Комната была пропитана утренним светом, льющимся сквозь окно, и запах её чая смешивался с ароматом виски. На столе лежали разбросанные карандаши, которые она забыла убрать после вчерашних прилива вдохновения и попыток нарисовать хоть что-нибудь с последних дней, и пустая тарелка от утреннего тоста, создавая лёгкий беспорядок, который так шёл этому дню. — Расскажи, что стряслось? — спросила Николь, её тон был лёгким, но с намёком на любопытство. — Эджи что, совсем озверел? Фэлл открыл один глаз, глядя на неё с лёгкой иронией, и сделал ещё глоток. — Озверел — не то слово. Он сегодня с утра ходил, как тигр в клетке. Швырнул мне бумаги, орал про опоздание, хотя я был вовремя, а потом заперся и молчит. Снова эти его загадки. Я уже устал разгадывать, что у него в голове. Может, ты знаешь? Ты ведь у нас такая проницательная, — он саркастично цокнул языком и раздраженно поджал губы.  Ника засмеялась, её голос зазвенел, отражаясь от стен, и она покачала головой. — Если бы я знала, Фэлл, я бы тебе сказала. Но он и со мной странный — то давит, то отпускает. Может, у него личные проблемы, а он молчит, как всегда? Фэлл фыркнул, его губы дрогнули в усмешке, и он поставил стакан на стол, постукивая пальцами по краю. — Личные проблемы? Да этот идиот и живёт-то только работой. Нет у него ничего, кроме нервов и бумаг. Но ты права — он странный. И это бесит, — парень хмуро сжимает в руке стакан, упирая взгляд в журналы, что аккуратной стопкой лежали под кофейным столиком.  Ника наклонилась ближе, её глаза блеснули, и она понизила голос до шёпота, как будто делилась тайной. — А ты не думал, что и сам перегибаешь? — татуированный уже вскидывает брови, собираясь резко возразить, но Осло прервала эту его попытку: — Он пытается заботиться, как может, а ты очень резко на всё реагируешь. Да, он строгий, деспотичный и холодный. А ты — слишком импульсивный. На всё реагируешь с таким негативом, что иногда тебе и замечание сделать страшно…  — А нехер мне замечания делать, — злобно огрызается Фэлл, отворачиваясь. Он аж нахохлился, морща нос и хмурясь, сильнее сжимая в руке стакан.  — Хорошо, назовём это советами… — И советы свои в задницу засуньте.  — Ну вот видишь! — Ника разводит руками, придерживая чашку с чаем в одной из ладоней. — Ты — упрямый баран.  — Как ты меня назвала?! — Упрямым бараном. Могу еще раз повторить. — Да пошла ты… — парень шипит, вскакивая с места и в один глоток допивая содержимое своего стакана, уже делает первые шаги в сторону выхода.  Девушка вздыхает, а после со звоном ставит чашку на стеклянную столешницу кофейного столика, резво поднимаясь за ним. Ладони перехватывают Фэлла за плечи, и тот уже собирается их сбросить прочь, но замирает, ощутив, как тепло коснулось его лопаток. Ника прислоняется к его спине щекой, прикрывает глаза. Её дыхание опаляет кожу даже сквозь футболку, а пальцы мягко перетекают с плеч на торс, смыкаясь плотным кольцом.  Вся ярость, что буквально секунды назад бушевала внутри татуированного испаряется со скоростью света, но не до конца. Брови всё ещё хмурые, губы — поджаты, хоть к щекам и прилила краска, а сердце вдруг слегка ускорило свой ход. Ника была мягкой и ласковой, такой теплой, что создавала яркий контраст с его холодной кожей, пылким и грубым нравом. И было совсем не ясно, почему же она не дала ему уйти, хлопнув дверью, а вместо этого удержала на месте, крепко обнимая со спины.  У девушки в это время были свои мотивы. Ей вдруг вспомнилось, как мама была строга к ней, как во всём ограничивала, как повышала голос… И как сама Осло в свой переломный момент начала агрессивно давать ей отпор. Кричать, хлопать дверьми, сбегать из дома, говорить обидные вещи… И к чему это привело? К тому, что сейчас она не общается с семьей. Даже с младшей сестрой, которая раньше была так дорога сердцу Николь, что та до последней нитки ей всё отдавала. А сейчас девушка боится, что их общение может выдать её местоположение матери, с которой она просто ещё не готова встретиться лицом к лицу.  — Фэлл… — Осло начинает спокойно, её голос звучит мягко и ласково. — Ты потрясающий.  Парень вздрагивает, словно его толкнули или будто перед лицом распахнули окно, окатывая холодным воздухом. Брови стремительно расправились, ладони, что до этого были сжаты в кулаки, начали расслабляться.  — Ты молодец, — продолжает девушка, растягивая губы в легкой улыбке. — Тебе тяжело и никто этого не понимает. Ты с собой борешься, а это сложнее всего на свете — уж это я знаю, поверь мне.  Она мягко поглаживает Фэлла по рёбрам, перебирая пальцами ткань футболки. А он… начинает дрожать. Ладони то сжимаются, то разжимаются, ноздри раздуваются, губы тоже дрожат… Парень запрокидывает голову к потолку, борясь с внезапно подступившим к горлу комом и стремительно намокающими глазами.  — Ты сильный, ничуть не слабее своего брата, просто свой путь найти не можешь, а он от этого и бесится, потому что тебе его собственный путь не подходит. Ты и сам себя боишься. Боишься собственной агрессии, боишься быть похожим на отца, а Эджи тебе об этом напоминает постоянно. Но ты — не он. Грубый, импульсивный, но всё ещё не он. Ты не жестокий на самом деле, и мы оба это знаем. Просто… надо бы тебе эту энергию в другое русло направить. Станет легче.  Такие, казалось бы, очевидное вещи, которые плавали на поверхности. Ника ничего сверхъестественного не сказала, но Фэллу нужно было это услышать, потому что он сам частенько об этом забывал. Или вовсе в себе не видел. «Дура… — думает парень, но ощущает, что это оскорбление в этот раз не звучит грубо. Оно такое мягкое и ласковое, что ли… Благодарное. — Дурочка, — поправляет сам себя, усмехаясь своим мыслям». Они стоят так некоторое время — Ника прижимается к Фэллу со спины, мягко обхватив руками вдоль торса, а он стоит неподвижно с руками по швам, запрокинутой к потолку головой. Они молчат, и это молчание пронизано мыслями и эмоциями, которые оба только что выплеснули в воздух с невероятной силой.  — Я тебя понял, малышка, — наконец, Фэлл вздыхает, отодвигаясь и проворачиваясь к девушке лицом. Он хотел сгрести её в объятия по-нормальному, но вместо этого она вывернулась из его рук, ловко плюхаясь на диван и лукаво улыбаясь. — Фокусничаешь, негодница? — щурит глаза, усмехаясь.  — Могу себе позволить, — кивает Осло, сгребая под себя ноги, которые успели подмёрзнуть за время стояния босиком на прохладном полу.  — Как скажешь, — он пожимает плечами, а после садится рядом с тяжелым вздохом. Почему-то язвить не хотелось, а это уже аномально для характера Фэлла. — Посмотрим что-нибудь? Новую серию «Пацанов», например?  — Я такую черноту не смотрю обычно… — фыркает Осло, а после игриво щурится и добавляет: —…одна. Одна такое не смотрю.  — Здорово, что ты сегодня не такая вредная зараза, как обычно, — Фэлл цокает языком, а после тянется к пульту от телевизора. Этот разговор был полезен обоим. И хорошо, что он был. 

***

Пятница началась крайне неожиданным образом.  После вчерашнего откровенного разговора с Фэллом Ника всё же столкнулась с проблемой в лице Эджи — он и правда рвал и метал, причем перепало всем и в равном количестве, а не только Осло. На кухне летали ножи, царил хаос из мельтешащих, словно муравьи, поваров, официанты носились на залу, а в кабинет босса то и дело заходили сотрудники «на ковер». Николь там, конечно же, тоже побывала, но отделалась лёгким испугом и яростным «принеси мне чашку кофе». Она лишь пожала плечами и через пять минут принесла к Эджи чашечку эспрессо с ягодами голубики на блюдце. Последнее было необязательно, но девушка подумала, что это могло хоть как-то спасти ситуацию. Мало ли…  Вообщем, Осло упала лицом в подушку, едва зайдя домой, а после сладко проспала до девяти часов утра. Проснулась, кстати, не по своей воле. Со стороны окна раздался шум, и Ника тут же распахнула глаза, вскакивая с кровати. Сначала послышался скрежет, а потом кто-то толкнул створки со стороны улицы. Шторы всколыхнулись от хлынувшего внутрь помещения свежего воздуха, а девушка спросонья решила, что её грабят.  Она подорвалась с места, ещё толком ничего не понимая, ринулась к окну. Но не успела Осло даже захлопнуть окно, как уже встретилась лицом к лицу с горящими хитростью оранжевыми глазами. Пару секунд девушка молчит, подгружаясь и растерянно уставившись на наглеца, решившего проникнуть в её дом привычным ему способом, игнорирует тот факт, что их кончики носа упёрлись друг в друга. Кэррот сидел на подоконнике, одетый в привычный оранжевый худи и синие джинсы, свесил ноги к полу, смешливо и с еле скрываемым любопытством глядел на девушку в упор.  — Еще раз явишься без предупреждения, и я выкину тебя туда, откуда ты пришёл, — холодно отчеканивает Николь, отпрянывая и со вздохом отходя к кровати, куда тут же с глухим хлопком приземляется всем телом, зарываясь лицом в одеяло.  — А Фэллу ты наверняка вчера не так ответила, — хмыкает Кэрр, спрыгивая с подоконника и потягиваясь.  — Он вошёл через дверь, — бубнит девушка, даже не шевелясь и не подавая признаков жизни.  — Это слишком скучно, — парирует парень с привычной расслабленной улыбкой.  Он вальяжно проходится по комнате, с усмешкой оглядывая книжные полки, на которых всё ещё царил тот «порядок», который он сам установил пару дней назад. Она ничего не поменяла, хоть и бубнила про то, что Кэрр всё тут испортил. Потом парень обращает внимание на туалетный столик с прикрепленными к нему бумажками. Пробегается ленивым взглядом по каждой, а после отрывает одну из них, поднося ближе к лицу.  «Выписала цитату из «Игры в бисер»?… — приподнимает брови, заинтересованно крутя предмет канцелярии в ладони. — Забавная она…» — Не ройся в моих вещах, — раздаётся за спиной у Кэрра, а после слышится шорох и трескучий шелест пружин, когда Ника принимает положение сидя. Она раздраженно таранит парня взглядом, а он в ответ на это лишь улыбается и прилепляет бумажку на её прежнее место.  — А ты всегда с утра такая злая? — интересуется Кэррот, разворачиваясь к девушке лицом и прислоняясь спиной к её шкафу.  — Только после подобных пробуждений, — отрезает Ника, потирая глаза. — А вы типа решили ко мне все по очереди приходить? У вас расписание там на холодильнике, кто и когда должен попадаться мне на глаза? — язвит девушка, хмуря брови. И правда… Во вторник ей попался Блу, потом она сама пришла к Папсу, следом ворвался Фэлл, а теперь Кэррот беспардонно влез с утра пораньше. Только Эджи оставался стабильным (впрочем, как и всегда), заявляясь в поле зрения Осло каждый вечер.  — Да, мы составили расписание. Поход к тебе стоит в моем списке обязанностей на сегодня сразу после прогулки с нашим домашним камнем, — подхватывает Кэррот, а Ника не может удержать улыбки.  — А если серьезно — зачем пришел?  — Соскучился, — легко отвечает парень, пожимая плечами. Девушка закатывает глаза.  — Ещё чего… Не ври мне.  — А я не вру, — возражает Кэрр, усмехнувшись. — После нашего свидания я так ни разу и не пришел. По твоей просьбе, прошу заметить. Мы сломали нашу традицию вечерних философских разговоров, а это не очень хорошо. Мне начинает казаться, что тебе не понравилось, и ты решила меня избегать. Это ведь не так, сахарок? Николь вздыхает. Это правда. Она написала Кэрроту, чтобы не приходил к ней в ближайшие дни. Но не потому что ей не понравился концерт. И не потому что избегала Кэрра. Просто хотела побыть одна и сама решать, кого и когда она хочет видеть. Уделить время себе, позаниматься дуростью, расслабиться… А парень, кажется, слегка обиделся. Или имитировал обиду. Осло уже поняла, что он не простой человек, и его эмоции просто не поддаются объяснению. Зато кое-что она уже успела о нём понять… — Кэррот, концерт был замечательным. И я говорю тебе за него спасибо. Ещё раз, — произносит Ника на выдохе.  Её всё ещё влекло к каждому из братьев, но по-разному. Блу хотелось утешить, Папса — поддержать, Сансу — вправить мозги на место, Фэлла — направить на путь истинный, Эджи — понять, а Кэррота… разгадать. Но она пообещала себе, что эта неделя принадлежит только ей, и она уже успела построить план на сегодня. Кэрра в нём не было.  — Слушай, ты думаешь, что уже всё обо всех знаешь. Следишь за каждым, как маньяк. Даже про Фэлла, который вчера заходил, знаешь. От тебя якобы ничего не укрыть, — то, как легко и резко Николь заговорила об этом, заставило парня напрячься. Но внешне он не показал ни единой эмоции, продолжая вызывающе улыбаться и крутить между пальцев вынутую из новой пачки сигарету. — Но кое в чем ты не прав. Ты можешь следить сколько угодно и за кем угодно, но то, что происходит в головах у других людей тебе никогда не понять, потому что они сами себя редко когда понимают. Тот концерт дал мне толчок. Освежил взгляд. И ты представить не можешь, как же я этому благодарна. Но тебе бы тоже пора перестать смотреть на всех со стороны. Ты играешь, да. Но, как ты тогда сказал, не серьезно. Поэтому другие люди тебе так интересны. Они играют серьезно, потому что им есть ради чего играть. У тебя такого нет.  Кэррот вздрогнул. Ника чётко заметила, как с его лица сползла улыбка и как глаза резко потемнели, становясь стеклянными. Кажется, он недоволен тем, что Осло ломает правила его игры, делая их более серьезными и говоря о них напрямую. Это как первое правило бойцовского клуба: «никогда не говори ни с кем о бойцовском клубе». Кэрр всё время ходит вокруг да около, то подпуская ближе, то резко отпрыгивая подальше, смеётся и забавляется этим. Никогда не отвечает на важные вопросы, уклоняется от ответов или дает их расплывчато. Ему нравилось, что Ника поддерживала эту идиллию, присоединяясь к его команде. А тут она рушит всю «забаву», напрямую говоря о вещах, которые парень так старательно закапывал в себе как можно поглубже.  — У тебя случилось что-то, из-за чего тебе теперь кажется, что ничто в этом мире не имеет смысла. Но при этот ты завидуешь другим людям, у которых этот смысл есть, потому что свой ты придумать не можешь. Развлекаешь себя, как можешь, крутишься, выдумываешь абсурд, который может хоть на секунду тебя повеселить. Легкомысленно относишься к своей жизни и своему будущему. И сначала я тебе поддалась. Потому что так действительно проще. Проще плыть по течению, плевать на всё и класть болт, смирившись с тем, что преподносит судьба. Есть объедки, но класть их в красивую тарелочку, чтобы не чувствовать себя так обреченно, как могло бы быть. Но я вовремя поняла, что подобное не для меня. Я хочу жить по-другому, потому что способна бороться за то, что ценю и что для себя хочу. А я хочу быть счастливой. По-настоящему и стабильно счастливой, а не вспышками, как на том концерте.  Она жила прямо в точку. Просто схватила из кобуры пистолет и приставила его к виску Кэррота. Причём изначально этот самый пистолет был его. И кобура была у него на поясе. А теперь приходится стоять в ожидании, когда же Осло спустит курок. У парня вспотели ладони, а к щекам подступил жар, но не от смущения, а от чего-то другого… Чего-то, что душило изнутри, но было ещё непонятно даже ему самому.  — Я вижу, что ты тащишь на себе груз, который лишает тебя возможности свободно дышать и радоваться по-настоящему. Если бы ты просто поговорил об этом с кем-то, тебе стало бы легче. И необязательно со мной — у тебя есть младший брат, который вообще-то из кожи вон лезет, чтобы ты его заметил. У тебя ещё четыре кузена в конце концов. Поговори хоть с кем-нибудь. Тебе не пятнадцать лет, чтобы всем вокруг устраивать забастовку, — её глаза холодны и спокойны, но голос звучит мягко.  Ника отсчитывает его, как ребёнка. Почему-то именно в эту неделю, когда у неё открылись глаза, девушка наконец решила поделиться этим и с близкими. Вставить каждому по пятое число и отправить в уголочек подумать. Может, она и не имела на это права, но отчего-то сердце каждый раз болезненно сжималось при виде несчастных братьев Боунс. Именно сейчас Осло смогла отбросить в сторону пелену из романтизма, перестать видеть в них лишь возможных романтических партнёров и взять поводья в свои руки.  — Приходи тогда, когда тебе будет, что мне на это ответить. И не шуткой, а откровением, — девушка указывает рукой в сторону двери, намекая, что Кэрроту нужно уйти, но тот вдруг оторвался с места, залезая обратно на подоконник и стремительно исчезая за окном. — Эй!.. Хоть раз выйди нормально!.. — кричит ему в спину, но парень даже не оборачивается, отчего Осло вздыхает.  «Может, я его и обидела, но это то, что я должна была ему сказать, — мысленно оправдывается девушка, чувствуя, как сердце, напротив, болезненно сжимается в груди. — И надо взять в привычку запирать двери и окна…»

***

Ника решает продолжить марафон обхода братьев. Если уж пошла такая пляска, то надо бы закрыть все гештальты, связанные с Боунсами.  И на очереди был Санс.  День у девушки прошёл замечательно, как и те, что были ранее. С утра она получила начисление — пришла зарплата — и смогла оплатить аренду дома. Коммуналка была оплачена ещё на прошлой недели с сбережений Николь. Отец продолжал молча перечислять деньги на её карту каждый месяц, словно по расписанию, и девушке порой казалось, что он и не в курсе ситуации. Не знает о том, что она сбежала от мамы и теперь совсем в другом городе, почти на противоположном конце страны. Не то чтобы он когда-то интересовался жизнью дочери… После ухода отца их общение постепенно сходило на «нет», а после их переписка и вовсе превратилась в сплошной календарь праздников. Они просто поздравляли друг друга и всё. Теперь у Ники и номер другой, так что она даже не знает, продолжает ли он это делать или нет.  Девушка сидит на ступеньках террасы, наслаждаясь тёплой майской ночью. Время уже перевалило за полночь, она вернулась с работы всего минут десять назад, но домой так и не зашла. Знала, что Санс заканчивает немного позже неё по пятницам и возвращается домой к часу ночи примерно. И Ника ждала его. Ждала, когда он будет проходить мимо её дома, чтобы половить и утянуть в разговор. Вывести на чистую воду.  Санс был ближе всех для Осло. Она отлично его знала, и он знал её. Знал про маму, знал про сестру, про бывшего, про отца, про бабушку. Он безошибочно мог определить, когда и какое у неё настроение, знал, как нужно действовать, чтобы оно стало лучше. Санс помнил её любимый цвет, что подсолнухи — это её любимые цветы, был в курсе, что девушка не праздновала свой день рождения до пятнадцатилетия. Он знал, что она любит латте без сахара и чтоб побольше пенки, что её раздражают узкие джинсы, потому что они слишком сильно облегают ноги, что у неё волосы пушатся после дождя от излишней влаги, что она плачет над фильмами, обожает «Всё, везде и сразу», перечитывает по одной книге из цикла «Котов-воителей» раз в три месяца. Санс помнил, что её раздражают носки и что Ника ненавидит сумки, потому что их неудобно носить… Он знал о ней всё.  И это было интимнее любого секса, даже самого страстного, от которого ломаются кровати и летят бумаги со стола.  И Николь хотела бы ответить ему тем же. Дать хоть что-то, потому что не была уверена, что сможет отдать ему то, чего он на самом деле хочет — своё сердце. Думать об этом сейчас не было никакого желания. Хотелось думать о душе. И о том, как эту душу воспитывать, и о том, как помочь с этим делом другим.  Девушка отвлекается от ковыряния асфальта носком туфли, едва заслышав шаркающие шаги где-то в отдалении. Она тут же поднимает голову, всматриваясь на дорогу. Ей не составило труда узнать в измотанной и слегка сгорбленной фигуре Санса. Он был в своей неизменной синей ветровке, белой футболке, в своих чёрных шортах с двумя полосками на боку и в новеньких, явно купленных Папсом, чёрных кедах.  Парень замирает напротив её дома, метрах в трёх от самой девушки, смотрит на неё устало и заторможенно. Видимо, сначала даже не понял, что это она. Но стоит только Нике улыбнуться, как он тут же расслабляется, отвечая ей той же улыбкой.  — Малая? Ты чего тут сидишь? Не спится? — Санс подходит ближе, а Осло усмехается, решая ответить ему в его же манере:  — Нет, я не спица. Я Ника.  Парень замирает, молчит пару секунд. Потом прикрывает глаза и смеётся. Низко, раскатисто. На душе у обоих сразу теплеет.  — Подловила, мелкая. Очко в твою пользу, — и Санс без колебаний присаживается рядом на ступеньку, не ожидая никакого подвоха. — Ты, конечно, не спица, но… Давай, колись. Что ты тут делаешь? Меня выжидаешь? — она улыбается, оценив шутку.  — Да, тебя ждала, — признается легко, отчего парень даже опешил. Но он быстро собирается с мыслями, задумчиво выдавая:  — И зачем же? Связать шарф?  — Нет, Санс, хотела с тобой поговорить.  «О чём?.. — он тут же напрягается, хмуря брови. В последнее время парень много работал, что даже заскочить на часок-другой не мог. Но о волшебных преображениях Николь наслушался от братьев, а оттого было прям любопытно, что же с ней такое происходит. — Неужели догадалась до всего? — в голову закрадывается тревожная мысль, что вот сейчас она заговорит о том, что знает о его к ней чувствах и мягко отвергнет, а он отшутится и потом не сможет уснуть, ворочаясь в постели, как в ту самую ночь, когда узнал, что Ника идёт на концерт с Кэрротом». — Санс, расскажи-ка мне, о чём ты мечтаешь? — вопрос на секунду выбивает из колеи, и парень до сих пор не понимает, к чему она клонит и как ему следует отвечать. Он думает пару секунд прежде чем ответить: — Да вот подумываю о том, чтобы перестановку в комнате сделать. Хочу ещё один сборник анекдотов купить и выучить наизусть, чтобы тоже «не спиться», — Санс посмеивается и по привычке поворачивается к Николь, чтобы посмотреть, оценила ли она шутку. Но встречает её серьезный взгляд. — Санс, я ведь серьезно, — она скрещивает руки на груди, хмурится. Её белая рубашка комкается и мнется, а юбка-карандаш шелестит от каждого движения. Выглядит строго, словно учитель какой-то… — Недавно я говорила с Папсом и многое от него узнала. Подробности сам у него спросишь — вам как раз нужно поговорить. Но я сейчас не об этом. Я знаю, что ты многим жертвовал ради его счастья. И сейчас я хочу понять: что ты уже успел оставить позади, чтобы ему легче дышалось?  Санс ощущает себя так, словно его загнали в тупик. Она говорила с Папсом? Знает обо всём, да? И… просит его рассказать, чем он пожертвовал ради брата? Не такое он ожидал услышать. И не о таком планировал говорить. Но Ника выглядит такой серьезной и сосредоточенной, что парень ничего не остается, кроме как тяжело вздохнуть и выложить всё напрямую.  — Я поступил в университет, в который хотел. На физика. Мне это всегда интересно было. Ну, знаешь… Эти формулы, таблицы, законы, как и что работает. Космос твой, например. Ты о нем часто раньше говорила, а я слушал. Понимаю, что неожиданно слышать о подобных увлечениях от такого, как я, но это правда, — Санс улыбается, видя, как брови Николь ползут вверх от изумления, а образ строгого учителя стремительно спадает. — Вообщем, я там недолго проучился. Папсу нужно было в академию. Наши родители — настоящие трудоголики, но он не хотел ничего у них брать. Стыдно было, что он совершеннолетний, а сам разобраться не может. Папс считает, что в его возрасте он должен родителей обеспечивать, а не наоборот. Тогда я и бросил учёбу. Уступил. Как-то это у нас с детства повелось, что я старший и во всём уступаю младшему. Он слабым ребёнком рос, мама с ним намучилась во время беременности и родов. Папс всё время болел. Родители за него беспокоились, а мне наказали заботиться о нем, когда они не могут. То есть, почти всегда. Ну такие вот у нас предки… Санс говорит о таких грустных вещах спокойно и без лишних эмоций, а вот у Ники невольно ком к горлу подступил. Неужели это у них в порядке вещей?.. — Если что, родители у нас классные, — решает защититься парень, заметив реакцию девушки на его слова. — Всем нас обеспечивали, в обиду не давали. Между собой не ссорились, как родители Фэлла и Эда. Просто стиль жизни у них такой. Они любят работать. Вместе. Хотели, чтобы мы ни в чем не нуждались. Есть такой типаж родительской любви, — он откидывается назад, опираясь на локти, а Ника следит за ним, не спуская глаз. — Вообщем, я для Папса всегда был защитником и самым близким другом. Он наивный, ранимый. И я хотел, чтобы он таким и оставался. Миру не хватает таких, как он, понимаешь? Добрых, самоотверженных. Тех, которые могут растопить чужое сердце одним своим видом. Да и кто я такой, чтобы рушить мечты ребёнка? — Санс усмехается, а девушка задумчиво склоняет голову.  — Но ведь он не ребенок давно, — пытается возразить она, но парень качает головой.  — В душе он ребёнок. Большой ребёнок.  — Это ты так думаешь, — продолжает спорить девушка. — Он очень способный и может всё делать сам. Тебе необязательно постоянно быть рядом. Рано или поздно всё равно придётся отпустить. И лучше рано. Потому что потом он просто растеряется. Уже растерялся. Санс, вам нужно поговорить. Ты очень хороший брат, но порой перебарщиваешь. Дай ему самому решать и что-то делать — увидишь, что он отлично справляется. И сам на месте не сиди. Ты же всё ещё хочешь восстановить учебу в том университете? — Санс молчит пару секунд, обдумывая слова Ники. Потом медленно кивает.  — Хочу.  — Ну вот! — она тут же приободряется, широко улыбаясь. — Подумай о себе. О том, чего ты хочешь. Невозможно всё время жить ради других — сломаешься, как спица.  — Спицы крепкие, малая.  — Да, дурацкий пример…  — Немного, — парень усмехается, оставляя на губах спокойную улыбку. — Но я тебя понял. Я поговорю с ним.  — Правильно!  Нике нравилось, как же просто всё всегда получалось с Сансом. Он быстро понимал, легко прислушивался. Наверно, потому что доверял. И это привилегия, доступная ей, и в то же время проклятие, тяготившее душу.  — Спасибо, — вдруг говорит парень, выпрямляясь и поворачивая голову на девушку. — Мне стало легче.  — Я рада, — она улыбается, а после распахивает руки в приглашающем жесте. Мол, давай обнимемся, чтобы закрепить результат беседы.  Но Санс сам сгребает Нику в свои объятия, крепко прижимая к груди. И в них так комфортно, тепло и уютно. Так спокойно и безопасно. Он словно диван, который обволакивает тебя со всех сторон после тяжелого рабочего дня. Словно любимое кресло — уже потертое, с пятном от кофе на обивке, но всё ещё самое удобное, чтобы по вечерам читать в нем книги.  И Ника чувствует, что сегодня сделала очередную правильную вещь.