Шесть дорог к тебе

Тёмные стены кладовки, словно вырезанные из непроглядной мглы, резко выделялись на фоне слепящего луча фонарика, вырванного из глубин её телефона. Свет резал лицо, как острый нож, заставляя веки щуриться от боли, пока зрачки не сжались в крошечные точки мучения. Спина прижималась к ледяной поверхности, холод проникал сквозь кожу, словно тонкие иглы, а спереди навалилась невидимая тяжесть, сдавливающая грудь и отрезающая каждый вдох, превращая воздух в густую, липкую субстанцию. Рёбра трепетали под давлением, сердце колотилось где-то в горле, отчаянно билось, как птица, запертая в тесной клетке. Ника протянула вперёд дрожащие пальцы, шаря в пустоте в попытке нащупать источник этой бесцеремонной силы, что прижимала её к стене. Кончики касались чего-то грубого, холодного, ускользающего — возможно, плоть, покрытая татуировками, но лишённая тепла жизни. Ноги подгибались, колени дрожали, как ветви под порывом ветра, а желание бежать пожирало изнутри, но тело застыло, скованное страхом — ледяным, беспощадным, стекающим по венам, парализующим мышцы. В горле царапали когтистые тени, вырывая хриплый стон, а глаза наполнялись слезами — горячими, солёными, стекающими по щекам, словно кровоточащие струи. Неожиданно рука с телефоном рывком ушла в сторону, луч света метнулся, как живой, убегая от её лица и оставляя после себя слепящие пятна в глазах. Ника заморгала, утирая влагу дрожащей ладонью, ощущая, как капли скользят к губам, оставляя горький привкус. Подняв взгляд, она встретилась с лицом Фэлла — искажённым, словно вылепленным из ночного кошмара, с глазами, пылающими яростью, способной испепелить камень. Сердце замерло, пропустив удар, а затем рванулось, бешено стуча в груди. Он был вне себя от гнева — дикий, как зверь, загнанный в угол. Чёрная водолазка обтягивала его напряжённые мышцы, золотая цепь на шее звякнула, когда он дёрнулся, потрясая телефоном, словно оружие. Свет отражался от стен, отбрасывая его тень — огромную, уродливую, с длинными когтистыми руками, тянущимися к ней.   — Зачем? — его голос взорвался в её сознании, раскатился гулким эхом, ударяясь о внутренние барьеры, разбиваясь на острые обломки, впивающиеся в разум. Она попыталась ответить, разинув рот, но из горла вырвался лишь слабый хрип — слова растворились в панике, исчезнув, как дым. Зрачки расширились, заполняя глаза чёрной бездной, отражая весь ужас, что поднимался из глубин души. Ладони дрожали, едва удерживаясь перед ней, а пот холодными ручейками стекал по спине. За спиной Фэлла, словно привидения из тёмного обряда, выстроились фигуры всей семьи Боунсов — их лица застыли, каменные, лишённые эмоций, с пустыми глазницами, где не теплилось ни искры. Николь отчаянно искала хоть намёк на сочувствие, но их черты задрожали, начали таять, как воск под огнём, рассыпаясь мелкими осколками, оставляя лишь зияющую пустоту. Фэлл оставался единственной реальностью — его пальцы впивались в её плечо, оставляя жгучие следы, а лицо придвигалось всё ближе, глаза пылали, как угли в кузне.   — Зачем ты постоянно суёшь свой нос туда, куда не просят?! — его крик взвился к потолку, но тут же утонул в низком гуле, смешанном с пронзительным звоном, что разрезал уши и дробил мысли на куски. Тени братьев, теперь искажённые кляксы, взметнулись к потолку, словно живые, с длинными щупальцами, ползущими по стенам, как чёрные корни, нависающие над ней, готовые поглотить. Пол задрожал под ногами, воздух стал плотным, как мёд, и Ника ощутила, как её тело тонет в этом жутком омуте. Она разинула рот и… …и кричит. Вскакивает с кровати. От резкого рывка голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные пятна, и она с глухим стуком рухнула обратно на матрас, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Ника судорожно протёрла глаза, пальцы скользнули по влажной коже — слёзы, настоящие, оставили солёные полосы на щеках. Осознание приходило медленно, как ленивый туман, рассеивающийся под утренним светом, но с ним пришло и облегчение: это был лишь сон. Сначала девушка немного отходит от ужаса, смахивая с себя остатки кошмара, болезненно жмурится от звона будильника. Именно этой сраной сиреной закончилось её сновидение. И слава богу, что закончилось.  Николь довольно часто снились сны, и они всегда были разными. Были и повторяющиеся, но за редким исключением. Она давно перестала смотреть сонники, осознав, что это бессмысленно. Девушка помнила на утро абсолютно каждый сон, а если просыпаться во время него или сразу после, то бодрость была на нуле. Ощущение, словно тебя переехали катком или ты не спал недели три, а это — первый сбой организма за это время.  «Что за чёрт?! — фыркает Ника, потянувшись за телефоном, чтобы отключить будильник, снимает гаджет с зарядки. — Ну хоть не проспала… — находит в себе силы улыбнуться, а после вздыхает. — Ну снится же такой бред иногда…» Утро было неторопливым и спокойным: водные процедуры, вкусный завтрак, сборы… Девушка суёт в рот вилку с тефтелей и листает ленту соцсетей, довольная, что в этот раз встала по первому будильнику несмотря ни на что. Закончились выходные, началась учёба. Точнее, неделя подготовки к сессии. А дальше круги Ада, растянутые по месяцам: зачёты, экзамены и проектные работы. Зато август хотя бы свободен и чист, что радовало.  Снова рубашка, вязаная жилетка зеленого цвета, чёрная юбка… Удобно и практично, по форме. И в этот раз без растрепанности и прочего, как в самые первые дни. Теперь хотелось опрятности и комфорта. Это словно очередной акт заботы о себе.  Напоследок Николь смотрит на своё отражение в зеркале. Расчесанные коричневые волосы чуть ниже лопаток, аккуратные, слегка скругленные черты лица, ямочка на подбородке, пухловатые губы, но достаточно маленький, с точки зрения пропорций, рот, аккуратный нос, густые брови, отдохнувшие и блестящие глаза орехового цвета. Ресницы были завиты тушью, а оттого выглядели длиннее, чем есть на самом деле. Да, Ника была симпатичной. Даже милой. Но… обычной. Про неё нельзя было сказать, что она «сногсшибательно красива». В такой момент хочется спросить: «а судьи кто?». Но ответ на этот вопрос уже был.  Общество.  Они оценивают всех по ведомым только им стандартам красоты. И по мнению общества Осло внешне была обычной. У неё нет изюминки или какой-то невероятной привлекательности. Милая особенность выглядеть хорошо без макияжа, но не более.  Благо, Николь сама считала себя красивой. И проблем с самооценкой у неё не было лет так с семнадцати.  Девушка прекращает любоваться собой в зеркале и шагает к двери, распахивая её и с готовностью принимая свежий утренний воздух. Она отвлекается лишь на тихий шелест где-то у себя под ногами и обращает внимание на лист бумаги, который неторопливо пикирует на землю сразу после того, как Ника отворяет дверь. Видимо, кто-то заткнул её в дверной проём.  «Записка?… — девушка вертит бумагу в руках, а после хмурится, вчитываясь в текст». [Ты сделала гораздо больше, чем думаешь. Приходи после пар к 15:20 по адресу. Надо поговорить.] Ниже был выведен адрес ближайшего к вузу Николь парка.  Руки задрожали, дыхание спёрло. Осло ещё не до конца отошла ото сна, который остался в голове липкой жижей, а тут ещё и двусмысленная записка… Кто мог оставить ей это?  В голову сразу пришёл Эджи. Он мог всё узнать от Фэлла и написать ей подобное, чтобы прояснить ситуацию. Но… Оставлять глупые записочки — это не в его стиле. Да и сегодня после пар девушка должна прийти на работу. В чем проблема спросить обо всём там? Бессмыслица…  Николь пошла в сторону остановки на ватных ногах, продолжая развивать свои мрачные догадки. Блу в этот раз не шёл с ней, ведь у него началась практика. Голубоглазому нужно в вуз к часам четырем. И то только для того, чтобы сесть на автобус и уехать с товарищами по несчастью в другой город, где у них намечались съёмки. Задание вроде как заключалось в том, чтобы опросить людей из разных поколений о традициях и ценностях. Социальный эксперимент или вроде того… Так что в ближайшие дня четыре Николь придётся добираться до вуза в гордом одиночестве.  Уже на остановке она продолжила строить догадки.  «Фэлл?.. Нет, это тупо. И его почерк размашистый и крючковатый. Здесь же… Аккуратный такой. Местами буквы печатные, а местами — прописные. На Санса тоже не похоже. У него он вообще непонятный. Но что-то он мне напоминает… — девушка вздыхает, будучи уверенной, что это кто-то из Боунсов. Больше ей такое писать некому». Ника заходит в автобус, тут же отходя в дальний угол, надевая наушники и прижимаясь виском к поручню. Она уже знала, что к середине дороги транспорт будет забит, а потому лучше отойти подальше и стоять, никого не трогая.  «Это Кэррот, — вдруг приходит в голову девушки внезапная догадка. — Это логично. Он же следил за мной раньше. И в этот раз наверняка тоже как-то разнюхал про всё и хочет поговорить. Его методы узнаваемы — весь такой загадочный и играет в игрушки, — вздыхает, а потом хмурит брови. — Как увижу — стукну его. Ничему жизнь не учит». Николь на парах сидит довольно нервно. Она то и дело отвлекалась, теребила канцелярию, крутила в руке ручку. Было непривычно без Блу на перерывах, но девушка прекрасно помнила, как панике справлялась без него, а потому мирно пристраивалась на подоконнике возле аудитории и строчила в своём ноутбуке новые идеи для статей. Журналистику пришлось на время забросить, потому что работа в ресторане Эджи не позволяла совмещать ещё и это. Но в перерывах Осло накидывает парочку идей и листает новости. Вдохновения было много.  Мишель разбавляла одиночество Ники на совместной паре. Она расспросила во всех подробностях о том, как прошла «операция», несмотря на то, что Осло написала ей об этом в тот же день, как всё свершилось. Бонне явно переживала за подругу, то и дело вздыхая. Николь отвечала лениво, а потом продолжала нервно теребить ногтем тетрадку. Все мысли были о записке и встрече, которая предстояла девушке после пар.  На последней Ника распрощалась с Мишель поцелуем в щёку и выскользнула из вуза. Мысли не давали покоя. Было тревожно. Тот, кто оставил ей записку, явно был в курсе её расписания. Впрочем, каждый из братьев Боунс мог без труда это выяснить, так что этот факт ни капли не сужал круг «подозреваемых».  Николь шагала к парку, чувствуя, как тревога сжимает грудь холодными пальцами. Каждый шаг отдавался в голове глухим стуком, а записка, спрятанная в кармане, словно жгла кожу сквозь ткань.  «Кэррот… это точно он. Кто ещё любит такие игры?, — думала она, сжимая кулаки, чтобы унять дрожь. Сердце колотилось, как пойманный зверёк, а мысли путались, возвращая её к утреннему кошмару — к яростным глазам Фэлла, к теням, что тянулись к ней, как живые. Девушка встряхнула головой, прогоняя видение, но липкий страх всё равно цеплялся за неё, как паутина». Парк встретил Нику серым небом и лёгким ветром, что гнал опавшие листья по дорожкам. Она остановилась у главного входа, оглядываясь по сторонам, и её взгляд зацепился за знакомую фигуру.  Блу.  Он стоял у старого фонаря, теребя край своей оранжевой куртки, которая ярким пятном выделялась на фоне унылого пейзажа. Его светлые волосы слегка растрепались, а глаза — такие же голубые, как небо в ясный день, — метались от скамейки к тропинке, словно он боялся, что она не придёт. Ника замерла, её дыхание сбилось, а в груди что-то сжалось — не страх, а удивление, смешанное с растерянностью.  «Блу? Серьёзно? Что он тут делает?… — она моргнула, пытаясь собрать мысли, но они разлетались, как листья на ветру. Николь ожидала кого угодно — Эджи с его холодным взглядом, Фэлла с его яростью, Кэррота с его загадочной ухмылкой, — но не Блу. Не того, кто всегда был таким тихим, таким… безопасным. Её сердце дрогнуло, и она почувствовала, как жар заливает щёки. — Это он оставил записку? Но… зачем?». Девушка несмело шагнула вперёд, и Блу, заметив её, вздрогнул, а потом расплылся в улыбке — нервной, но искренней, от которой его глаза засияли, как солнце после дождя. Он выглядел взволнованным, но в то же время воодушевлённым, словно внутри него боролись два разных человека.   — Ника! Ты… ты пришла, — выдохнул он, когда Осло подошла достаточно близко. Его голос дрожал, но в нём звучала радость. В руках Блу держал какую-то потёртую книжку. Он сделал шаг к ней, но тут же остановился, сжимая руки на корешке книги, словно боялся подойти ближе. — Я… я боялся, что ты не захочешь. Ника нахмурилась, её взгляд метался по его лицу, пытаясь понять, что происходит.  — Блу, это ты написал? — спросила Осло, и её голос дрогнул от удивления. — Я не ожидала… — она замолчала, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле.  «Он? Серьёзно? Но… о чём он хочет говорить? Фэлл рассказал ему?..» Блу опустил взгляд, его щёки порозовели, и он принялся теребить рукав куртки, явно смущённый.   — Да, я, — пробормотал парень, а потом вскинул глаза. В них мелькнула решимость. — Прости, что так… загадочно. Я просто… я не знал, как ещё сказать, — он сделал глубокий вдох, словно собираясь с духом, и его слова полились, сбивчивые, но такие искренние, что Ника почувствовала, как её сердце сжимается: — Ты сделала гораздо больше, чем думаешь, Ника. Тот день… под дождём… когда мы танцевали… я тогда понял, что… что ты для меня значишь больше, чем я думал. Ты помогла мне понять себя. Я всегда был таким… закрытым, боялся показать, кто я на самом деле. А ты… ты просто была рядом, и я почувствовал, что могу быть собой. Ника замерла, её глаза расширились, а дыхание сбилось. Она не ожидала этого — не этих слов, не этой уязвимости, что светилась в его глазах.  «Он… он серьёзно?»  Её мысли закружились, а в груди стало тепло, но тут же это тепло сменилось холодом, когда Блу продолжил. Его голос стал тише, но в нём появилась горечь.   — Но… я видел, как ты смотришь на них. На Папса, на Фэлла… даже на Санса. И я… я ревновал, Ника, — парень поджал губы, его щёки стали ещё краснее, и он отвёл взгляд, словно стыдился своих слов. — Я знаю, что не такой, как они. Я не такой сильный, не такой… яркий. Но каждый раз, когда ты смеёшься с Сансом, или когда Фэлл хватает тебя, как будто ты его, или когда Кэррот повёл тебя на концерт… Я чувствую, как внутри всё сжимается. И я не могу с этим ничего поделать. Её губы приоткрылись, но она не успела ничего сказать — Блу шагнул ближе, его руки дрожали, когда он протянул ей небольшой ту самую синюю потрепанную книжку, перевязанную тонкой белой лентой. Его пальцы едва касались её, но она почувствовала, как тепло его кожи пробежало по её ладони, как искра.  — Я… я нарисовал это для тебя, — пробормотал Блу, его голос был едва слышен. — Там… там всё, что я не могу сказать словами. Но я не хочу, чтобы ты отвечала сейчас, — парень отступил назад, его глаза блестели, а улыбка была такой неловкой, что Ника почувствовала, как и сама стремительно краснеет. — Я всё понимаю, Ника. Я не тороплю тебя. Думай сколько нужно. Я… я просто хотел, чтобы ты знала. И прежде чем она успела хоть слово вымолвить, Блу развернулся и быстро зашагал прочь, его оранжевая куртка мелькнула в сером парке, как последний луч солнца перед закатом. Ника осталась стоять, сжимая книжку в руках, её мысли путались, а в груди смешались тепло и растерянность. Она посмотрела ему вслед, чувствуя, как ветер холодит щёки, и поняла, что этот день перевернул в её сердце гораздо больше, чем она ожидала. Некоторое время девушка стоит неподвижно, словно боясь двигаться. Словно вот сейчас она сделает шаг, и случится что-то непоправимое, ужасное, бесчеловечное. Щёки жёг стыд. Сердце колотилось настолько сильно, что казалось, что оно вот-вот пробьет дыру в груди. Пальцы, что сжимали бархатную поверхность книжки, дрожали.  Ника знала. Она всё знала.  Понимала, что рано или поздно это случится. И случится с каждым, кого она подпустила так близко. Помогала, слушала их, была милой, отвечала на робкие ухаживания и пресекала более настойчивые, настырно лезла им в душу… Бесстыдство. Ужасное бесстыдство. Знать обо всём, прекрасно понимать и всё равно продолжать.  Николь была рядом. Всегда. И в этом её привлекательность.  Обычно люди сначала ведутся на внешность, потом узнают друг друга поближе, позже — начинают испытывать чувства. Или же влюбляются за талант, за то, как избранник или избранница себя ведут. С Николь всегда было немного иначе.  Она никогда не старалась выделяться, никогда не считала себя особенной. Она была удобной — и в этом весь секрет. Со школы парни начинали сближаться с ней, Ника становилась подушкой для слёз, потом — верным другом. А уже после… Они начинали узнавать её. То, как много она на самом деле знает. То, какая она терпеливая, спокойная, весёлая. Её чувство юмора. Что она любит, а что — нет. Николь выкладывала о себе близким людям всё. Говорила напрямую, ничего не скрывая. Создавала для каждого комфортную среду, в которой не стыдно быть собой и ничего не стесняться.  Вот в таких уже и влюбляются. И часто — ложно. Вот он… Секрет главного героя любого любовного треугольника или многоугольника. Быть удобным, оказаться в нужное время и в нужном месте. И Николь как раз-таки совпадала с этим образом по всем требованиям.  Она была рядом с Сансом и Папайрусом год до прибытия их кузенов. Сначала просто соседи, потом — близкие друзья. Девушка ходила к ним в гости, раскрывалась, словно цветок, каждый из разговор. Делилась с ними любимыми фильмами, книгами, учила Папса готовить, заглядывала к Сансу на работу иногда, приглашала его в гости, смеялась с его шуток. Для неопытного Папайруса это могло стать первой серьезной привязанностью. Для Санса, который сначала оценивает и присматривается, это могло стать тем самым комфортным островком семейности. Его брат, девушка, которая так органично вписывается в их общество, и он — всё это могло создать чувство полноценной семьи, которой у него не было и которую он так хотел. Возможно, он искренне видит в Нике ту девушку, с которой хотел бы быть?..  Она была рядом с Фэллом, когда ему это требовалось. Он приходил злой, разгоряченный и всегда знал, что Николь усмирит этот пыл. Она не боялась, не начинала кричать и отталкивать. Вместо этого проявляла терпение и ласку, слушала, не осуждала и, словно читая мысли, предлагала выпить. Говорила те слова, которые Фэллу хотелось услышать больше всего. Большинство девушек давно поставили бы на нём метку «рэд флаг» и, фыркнув, отвернулись. Но только не Осло. Ей были знакомы эти чувства, и она, зная как с ними работать, охотно помогала парню почувствовать себя лучше и наконец выдохнуть спокойно.  Николь была рядом с Блу, неустанно слушая его рассказы, экспрессивные описания всего, что произошло за день. Каждый раз отвечала на бесконечный поток сообщений, отвечала на звонки, смотрела все короткие ролики из соцсетей, ссылки на которые он присылал нескончаемым потоком, даже комментировала каждый. На его активность и тактильность реагировала умилением и спокойной улыбкой, не просила прекратить или замолчать хотя бы на секунду. Она смотрела аниме, которые ему нравятся, обсуждала с ним темы, которые ему были интересны. Много всяких сериалов, комиксов, зарисовок… И на всё девушка реагировала с пониманием, принимала активное участие, задавала уточняющие вопросы, желая узнать больше подробностей. Приятно знать, что у тебя есть человек, который не просто выслушивает, но и принимает активное участие в том, что тебе интересно. Это как прочитать очень увлекательную книжку, хотеть обсудить её с кем, но потом осознать, что о ней мало кто знает и обсуждать не с кем, а потом всё-таки найти того самого ценителя, которому прочитанное понравилось также, как и тебе.  С Эджи и Кэрротом было сложно… С первым Ника ещё не была так близка, но уже знала, что всё идёт к тому же — к сближению и возможному возникновению чувств. Со вторым… Ох, один только чёрт знает, что там у него на уме. Может, у Кэрра и нет никаких чувств. Может, им двигал только интерес и желание поболтать с кем-то, кто разделяет твои мысли. Об этих двух ещё слишком рано делать выводы… Наконец, Осло отрывается от своих мыслей, вздыхает, долго и глубоко. Делает первый шаг. До работы ещё три с лишним часа, а значит, нужно где-то переждать это время. Обычно в таких ситуациях Ника шла в кофейню, свою любимую. Ту, что возле парикмахерской и цветочного магазина. Там всегда пахнет цветами и делают вкусный кофе. Именно чашечки этого чудесного напитка сейчас не хватало, чтобы прояснить мысли.  Николь сняла со спины рюкзак, бережно укладывая туда книжку, сунула руки в карманы, чувствуя, как прохладный воздух кусает пальцы, и двинулась по тротуару, стараясь не думать о словах Блу, всё ещё звенящих в голове. Небо над головой было серым, словно покрытым тонким слоем пепла, облака лениво ползли, закрывая собой последние лучи солнца. Пасмурная погода отражала её настроение — мутное, тяжёлое, как будто кто-то накинул на плечи мокрое одеяло. Ветер гулял по улице, подхватывая опавшие листья и кружа их в маленьких вихрях, а запах сырости смешивался с ароматом бензина и свежеиспечённого хлеба из булочной на углу. Город вокруг жил своей жизнью, не замечая её смятения. Ника шагала по узким улочкам, где старые кирпичные дома с облупившейся краской чередовались с современными вывесками магазинов. Она миновала школьников, громко хохочущих над чьей-то шуткой, их рюкзаки подпрыгивали на спинах, а яркие куртки мелькали в сером пейзаже, как пятна краски. Чуть дальше старушка в цветастом платке переходила дорогу, прижимая к груди бумажный пакет с батоном, и улыбалась своему отражению в витрине. Молодая пара, держась за руки, остановилась у светофора, девушка звонко смеялась, запрокинув голову, а парень смотрел на неё с такой нежностью, что Ника невольно отвела взгляд, чувствуя, как щёки жжёт лёгкий стыд. Она пыталась зацепиться за эту беззаботность, словно за спасательный круг.  «Они такие… лёгкие, — подумала девушка, наблюдая, как мальчишка на самокате пронёсся мимо, чуть не задев её, и тут же крикнул: «Извини!» — с озорной усмешкой. Её губы дрогнули в слабом подобии улыбки, но внутри всё равно ворочалась тяжесть. Ника ускорила шаг, заметив знакомый зелёный навес кофейни впереди».  Цветочный магазин рядом уже выставил на улицу горшки с хризантемами, и их сладковатый аромат смешивался с запахом свежесваренного кофе, что доносился из приоткрытой двери. Николь вдохнула глубже, чувствуя, как этот запах обволакивает её, как тёплое воспоминание, и толкнула дверь, надеясь, что чашка кофе и уютный шум кофейни помогут прогнать мысли о Блу, альбоме и его словах, которые всё ещё жгли её изнутри. Колокольчик над дверью тихо звякнул, когда Ника зашла внутрь. Ей тут же улыбнулась официантка, признавая постоянного посетителя. Девушка здоровается с такой же легкой улыбкой и садится за свободный столик с краю. К ней тут же подходит уже знакомое лицо, и они обмениваются вежливостью. Наконец, Осло заказывает кофе — латте без сахара — и булочку с ванилью. Выдыхает, а потом снова глубоко вдыхает, чтобы вобрать в лёгкие как можно больше запахов. Свежие зёрна, различные топпинги, хризантемы… Всё это накладывало особенный успокаивающий эффект. И Ника наконец откидывается на спинку стула, вынимая из рюкзака книжку, которую ей вручил Блу. Настало время посмотреть. Откладывать нет смысла.  Девушка благодарно улыбается, когда официантка ставит перед ней кофе и кладёт тарелочку с булочкой, а после ждёт, когда же её снова оставят в одиночестве, чтобы раскрыть книжку и… ахнуть.  На первой же странице раскинулся портрет самой Осло, нарисованный акварелью. Фиолетовое платье с рукавами-колокольчиками, браслеты, как у Блу, на запястьях, растрепанные волосы, счастливая широкая улыбка и букет подсолнухов, который она прижимала к груди. Рядом приписка, выведенная аккуратным почерком — тем самым, с половиной печатных и половиной прописных букв: «Ты не права! Фиолетовый, как по мне, очень тебе идёт!». Ника глупо улыбается, вспоминая, как говорила Блу, что ей категорически не идут фиолетовые оттенки. А он тогда удивлённо вскинул брови… И девушке вдруг подумалось: этот рисунок — это то, как он её видит.  На следующей странице красуется фотография девушки в магазине. Она была сделана в тот самый день, когда Фэлл вступил в перепалку с каким-то парнем и опрокинул стенд с фигурками и комиксами. На ней Николь тянется за чем-то на полке. Она уже и не помнила за чем… Но помнила, что эта фотография её смутила. А сейчас… Сейчас она ей нравилась.  Дальше снова фото, но уже из вуза. В той самой аудитории, в которой их с Блу оставил добрый профессор. Тут она смущена, хмурится и даже в объектив не смотрит, отводя глаза куда-то в сторону… Спавший с одного плеча рукав кофты, пучок на голове и поджатые губы… И приписка: «Этот день был особенным. Тогда я подумал, что ты невероятно красива». К щекам вновь прилила краска.  Следом рисунок, где Ника вместе с Блу сидят на кровати у него в комнате и разговаривают. Тут тоже есть комментарий: «С тобой можно говорить о чем угодно!».  Каждая страница была пропитана чем-то особенным… Фотографии, рисунки, приписки… Наклейки тут и там и даже засушенные лепестки цветов, листья и четырехлистные клеверы… Фото с пар, из вуза, из автобуса, с репетиций. Рисунки, которые служили иллюстрациями того, что они делали вместе, но не под объективом камеры: просмотр сериала, совместное рисование, проба корейской еды в ресторанчике у вуза, выступление в том спектакле, посиделки на подоконнике между парами…  «У тебя красивая улыбка» «Мне нравится, когда ты поешь» «Помнишь этот день? Было весело!» «Если бы ты знала, что я чувствую, когда смотрю на тебя…» «Когда я слушаю «The water is fine», я всё время вспоминаю тебя» «После выступления я был счастлив не потому что всем понравилось, а потому что ты меня похвалила» «Мне нравятся твои статьи и стихи!» На последней странице хаотично нарисован дождь, улица и две тени, которые ближе к центру сливаются в одну. И фраза, которая завершала всю эту эпопею, красовалась в углу аккуратной линией: «Ты подарила мне ритм и вечно яркий фильтр». К горлу подступил ком. Ника зажмурилась и прикусила губу, пытаясь сдержать слёзы. Блу был таким нежным и искренним, словно ребёнок. И при этом девушка знала, что он взрослый и всё понимает. И сегодня он принял взрослое решение: сказал всё, что он думает, и не потребовал того же от неё, а просто дал время. Вот так спокойно и непринуждённо.  Книжка закрылась с глухим хлопком, и Осло бережно провела кончиками пальцев по её корешку. На губах расцвела горькая улыбка, а по щекам всё же скатилось две слезы, не удержавшись на нижнем веке. Ника тут же утерла их рукавом кофты и судорожно выдохнула, стараясь успокоиться. Блу смог прощупать те самые грани. Он сумел бережно разложить струны её души и сплести их вместе в незамысловатом инструменте, а после отложить его в сторону, не играя.  «Прости, Блу… — девушка вздыхает и запрокидывает голову, прикрывая глаза. — Я перед тобой виновата. Очень сильно. Но у меня тоже есть мнение на этот счёт. И я провела достаточно много времени наедине с собой, чтобы всё для себя понять. Я не знаю, насколько ты для меня особенный. Чувствую ли я сейчас то же, что и ты ко мне?.. И этого я тоже не знаю. И сейчас не должна об этом думать. Я должна думать о том, что я чувствую к самой себе, прежде чем прикасаться этими мыслями к другим». Получи Николь эту книгу буквально три месяца назад от такого, как Блу, она бы тут же позвонила, кинулась за ним, потом повисла бы на его шее и долго плакала. Он бы её утешал, гладил, давал бы ласку и заботу… Они бы начали встречаться. И первые месяцы всё было бы замечательно. Но потом… Осло бы разрушила его. Сломала. Своей неуверенностью, своими травмами, своим прошлым, которое так и не проработала до конца. И непонятно, сумел бы Блу с этим справиться или нет. В конце концов, он ведь такой же сломанный, как и она. И вместе они бы жили в мире из собственной хрупкости и нерешительности.  Николь сейчас не готова дать ответ на вопрос «Любишь ли ты меня?», потому что не знает, что на это ответить самой себе. «Но я знаю, что я ещё могу сделать, — девушка улыбается, бережно укладывая книгу в рюкзак. — Я не должна испытывать вину за то, что делаю. Я начинаю понимать, зачем каждый из вас пришел в мою жизнь». Боунсы — это маленькие тропинки, разные судьбы с вытекающими из них травмами и проблемами. И все они пересекались в одной точке. В каждом из братьев было то, что сама Ника должна была принять в самой себе.  Фэлл боролся со своими эмоциями, пытаясь найти к ним подход и обрести контроль. Николь тоже было необходимо это сделать.  «Он кричал, и я видела, что злюсь также…» Папайрус желал независимости. Он хочет добиться всего сам, хочет строить свое лучшее будущее. И Николь тоже хочет этого для себя.  «Я сбежала от матери, чтобы быть свободнее, но так и не научилась строить свое будущее без оглядки на неё…» Санс стремится к тому, чтобы наконец перестать быть за все ответственным и начать делать что-то для себя. И Николь тоже ищет этот путь.  «Я растила младшую сестру и несла ответственность за надежды матери, но так и не подумала, чего же на самом деле я хочу для самой себя…» Блу хочет быть собой, хочет быть понятым и сбросить маску «нормальности», чтобы продемонстрировать всем те черты, которые есть у него, но нет у других. Ника хочет того же.  «У меня в голове так много идей, которых многим не понять, и я боюсь говорить о них вслух…» Эджи слишком загружен работой, он придает много значения тем вещам, которые выматывают, приносят доход, но не делают его счастливым. И Николь хочет понять, какой же путь выбрать ей, чтобы прийти к балансу между работой и личной жизнью.  «Раньше я считала, что деньги решат все мои проблемы, но оказалось, что я неправильно расставляла свои приоритеты…» Кэррот не знает ради чего ему жить. Он отвык радоваться простым вещам, мало что может доставить ему истинное удовольствие. Ника тоже искала свой путь и училась радоваться всему заново.  «Я много думаю о том, как сделать свой путь легче и счастливее, но я даже не знаю, как и чему мне на самом деле радоваться…» И сейчас девушка поняла, почему её тянет к каждому и почему так сильно хочется им помочь. Словно этим самым она помогала самой себе. Странный, но подходящий ей способ терапии и рефлексии. Помочь другим, чтобы помочь себе. Николь знает, почему она всё это делает. Знает о последствиях. Но сейчас ей это было так необходимо, что девушка не могла остановиться на полпути. Она поможет себе и им, а потом уже посмотрит во что это всё выльется.  Может, в итоге действительно рядом с Осло останется кто-то из Боунсов?..

***

— Мистер Боунс, нам нужно поговорить. В конце смены Николь влетает в кабинет Эджи резко и, как говорится в простонародье, «с ноги». Большая часть сотрудников уже ушли, но девушка точно знала, что Эджи на месте, ведь он всегда уходил последним. Правило судна и капитана, который покидает его позже всех.  Боунс вздрогнул, отрываясь от экрана компьютера, его брови удивлённо взлетели вверх. Он не ожидал, что Ника, обычно спешащая домой после смены, ворвётся к нему с такой решимостью. Большинство сотрудников уже разошлись, оставив ресторан в полумраке, но он, как всегда, задержался — капитан, покидающий судно последним. Его взгляд, обычно холодный и пронизывающий, скользнул по её фигуре, отмечая напряжённые плечи и сжатые кулаки. Он жестом указал на кресло у стола, но Ника лишь покачала головой. — Нет, я постою, — она ошарашивает его ещё сильнее, захлопывая за собой дверь и делая стремительные шаги по направлению к нему, чтобы сократить расстояние.  То, что Блу сегодня выложил всё, как есть, не побоявшись осуждения или возможной резкой реакции, очень вдохновило Николь. Он поступил смело и по-взрослому. Взрослые же разговаривают, верно? И они несут ответственность за то, что делают. Значит, и Осло не должна стесняться и сдерживаться.  — Я слушаю, — произнёс Эджи, его голос был усталым, с лёгким хрипом, а брови сошлись на переносице, выдавая раздражение. Его взгляд, способный заставить любого замереть, на этот раз наткнулся на её непоколебимую стойку, и это сбило его с привычного ритма. Ника глубоко вдохнула, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле, и выпалила:   — Я знаю про долг. Я оплатила почти всё сама. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые облака, и в кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь слабым гудением компьютера. Эджи окаменел. Его лицо, обычно скрытое непроницаемой маской контроля, дрогнуло — уголки рта сжались, брови приподнялись, а глаза расширились от шока. Он медленно откинулся в кресле, его пальцы, лежавшие на столе, сжались, костяшки побелели, выдавая внутреннюю бурю. Тишина тянулась, и Ника почувствовала, как её решимость начинает трещать по швам под его взглядом. — Ты… что? — наконец выдавил он, его голос был низким, с лёгкой хрипотцой, но в нём дрожала смесь гнева и чего-то ещё, что она не могла сразу разобрать. Эджи поднялся, стул с глухим стуком отъехал назад, и шагнул к ней, сокращая расстояние так резко, что девушка невольно отступила на полшага. Его близость обдала её теплом, смешанным с резким запахом кофе и едва уловимым ароматом сигарет, который парень тщательно скрывал. — Эджи, я… — начала Осло, но он перебил, его голос стал громче, пропитанный раздражением. — Ты заплатила? — переспросил Эджи, и в его тоне звенела ярость, такая острая, что Ника почувствовала, как её спину пробил холод. — Это был мой долг, Ника. Мой. Я должен был разобраться сам. А ты… ты просто взяла и решила за меня? — он сжал кулаки, его скулы напряглись, и он отвернулся, упираясь руками в край стола, словно это было единственное, что удерживало его от взрыва. Сердце Николь сжалось. Она ожидала гнева, но не этой глубокой обиды, не этого чувства, будто она лишила его чего-то важного. Её пальцы задрожали, и она спрятала их за спину, чтобы он не заметил. — Я не хотела тебя обходить, — тихо сказала девушка, и её голос дрогнул, но она продолжила, чувствуя, как слёзы жгут глаза. — Я нашла документы в твоем кабинете. И я видела, как ты мучаешься, Эджи. Ты сидишь здесь ночами, проверяешь всё сам, не спишь… Я не могла просто смотреть. Я продала кое-что личное, добавила свои деньги. Джеймс думает, что это от тебя, он даже не знает, что это я. Но я сделала это, потому что… потому что ты важен мне. Эджи замер, его плечи напряглись, и он медленно повернулся к ней. Его взгляд был тёмным, полным гнева, но за ним пряталось что-то ещё — тепло, которое он не хотел признавать, и стыд, такой глубокий, что Ника почувствовала, как её сердце сжалось ещё сильнее. Боунс шагнул ближе, и она ощутила, как воздух между ними стал тяжёлым, пропитанным его эмоциями. — Ты не понимаешь, — сказал он, его голос был низким, почти шёпотом, но в нём дрожала ярость. — Это не просто деньги. Это моя ответственность. Моя ноша. Впервые кто-то решил мою проблему за меня, и я… я не знаю, как с этим быть, — Эджи отвёл взгляд, его челюсть сжалась, и Ника заметила, как его пальцы дрогнули, прежде чем он сжал их в кулаки. — И то, что ты знаешь… что ты видела, как я не справляюсь… это стыдно. Я не привык, чтобы кто-то видел мои слабости. Ника моргнула, её глаза расширились, и она почувствовала, как слёзы подступают, но сдержала их, сжав губы. Осло не думала, что её поступок ударит по его гордости так сильно, но теперь, глядя на него, она поняла — это не только гнев. Это рана, которую он скрывал под маской контроля. — Я не хотела тебя унизить, — прошептала девушка, её голос дрожал, но она заставила себя встретить его взгляд. — Я видела, как ты страдаешь, как ты держишь всё на себе. И я… я не могла не помочь. Я рискнула. Ради тебя. И Фэлла. Потому что вы мне не безразличны. Эджи смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то новое — не холод, не гнев, а уважение, смешанное с чем-то тёплым, что он тут же попытался подавить. Его губы дрогнули, и он отвернулся, упёршись лбом в ладонь, словно боролся с собой. Ника заметила, как его плечи расслабились на мгновение, выдавая облегчение, которое он не хотел показывать. Её слова, её забота, пробились сквозь его броню, и это одновременно злило и грело его, но Боунс не был готов это признать. — Ты… — начал Эд, его голос был хриплым, и он замолчал, подбирая слова. — Ты не должна была рисковать. Джейму всё равно, кто заплатил, лишь бы деньги были на месте. Но ты… ты поставила себя под удар. И это… — Эджи сделал паузу, его взгляд скользнул по её лицу, и в нём мелькнуло что-то мягкое, прежде чем он снова отвёл глаза. — Это вызывает уважение. Не то, что ты заплатила. А то, что ты сделала это, зная, что можешь пострадать. Ника почувствовала, как тепло разлилось в её груди, несмотря на его холодный тон. Девушка не ожидала такого признания, и это тронуло её глубже, чем она могла себе представить. Её губы дрогнули в слабой улыбке, и Ника тихо сказала:   — Я не жалею, Эджи. Даже если ты зол. Я бы сделала это снова. Потому что… ты не один. И я хочу, чтобы ты это знал. Эджи напрягся, его взгляд вернулся к ней, и на секунду Осло увидела в его глазах борьбу — между гордостью и чем-то тёплым, что он не решался назвать. Боунс сжал челюсть, отвернулся к окну, где темное небо отражалось в стекле, и тихо произнёс:   — Ты невозможна, — его голос был низким, но в нём не было прежней резкости. — И я зол. Но… спасибо. Хотя я не знаю, как это принять, — Эд сделал паузу, и Ника заметила, как его пальцы расслабились, словно он отпустил часть напряжения. — Я разберусь. Я не позволю тебе пострадать. Ника кивнула, чувствуя, как ком в горле растворяется, и её сердце забилось чуть спокойнее. Она не ожидала, что разговор разденет его душу настолько сильно, но его слова, его скрытая благодарность, пробившаяся сквозь гнев и стыд, оставили в ней тепло, которого девушка не могла объяснить. Её взгляд скользнул по его силуэту — напряжённому, но уже не такому угловатому, — и Николь поняла, что этот момент, каким бы тяжёлым он ни был, связал их сильнее, чем она могла представить. Тишина кабинета снова накрыла их, но теперь она была другой — не давящей, а почти умиротворяющей, как будто между ними только что пролегла невидимая нить доверия. — Поздно уже, — наконец произнёс он, его голос был низким, но без привычной резкости, с лёгким намёком на усталость. Боунс повернулся, его взгляд скользнул по ней, холодный, но уже не такой пронизывающий, как раньше. — Я тебя подвезу. Не хочу, чтобы ты бродила одна после всего этого. Ника моргнула, её сердце ёкнуло от неожиданного предложения. Она ожидала, что он просто отпустит её, но его слова, хоть и сказанные сухо, несли в себе что-то новое — заботу, которую он не привык показывать. Девушка кивнула, сжимая лямку рюкзака, и тихо ответила:   — Хорошо… спасибо. Эджи молча взял пальто со спинки стула, выключил компьютер и направился к двери, жестом указав ей следовать. Они вышли из кабинета, шаги гулко отдавались в пустых коридорах ресторана, где свет уже был приглушён, а запах жареного масла и специй всё ещё витал в воздухе. Ника шагала чуть позади, её мысли кружились вокруг их разговора, его гнева, стыда и того облегчения, которое он так старался скрыть. Она украдкой бросила взгляд на его профиль — острые скулы, сжатые губы, и поняла, что, несмотря на его холодность, что-то в нём изменилось. Эджи больше не смотрел на неё с предубеждением, и это было маленькой, но важной победой. На улице их встретил прохладный вечерний воздух, пахнущий сыростью и опавшими листьями. Небо было чёрным, с тяжёлыми облаками, которые обещали дождь, и фонари отбрасывали тусклые пятна света на мокрый асфальт. Эджи направился к своей машине и молча открыл дверцу со стороны пассажира, жестом приглашая девушку сесть. Ника забралась внутрь, ощущая, как запах кожи и лёгкий аромат его одеколона обволакивают её, и почувствовала странное спокойствие, которого не ожидала. Те же запахи, что и в прошлый раз…  Эджи сел за руль, завёл двигатель, и машина плавно тронулась с места, мягко урча в тишине. В салоне было тихо, лишь слабый шум мотора и шорох шин по асфальту нарушали молчание. Ника смотрела в окно, где городские огни мелькали размытыми пятнами, и чувствовала, как напряжение между ними, хоть и не исчезло полностью, стало мягче. Эджи был холоден, как всегда, но в его молчании не было прежней отстранённости — он казался задумчивым, а не закрытым. Где-то к концу пути, когда они уже свернули на знакомые улочки, девушка решила разрядить обстановку. Ника заговорила, и её голос был лёгким, но с ноткой раздражения, которое она не пыталась скрывать.   — Знаешь, я сегодня чуть не сорвалась на Мэг, — начала Осло, глядя в окно, где отражались её собственные глаза, блестящие от усталости. — Она опять оставила всю грязную посуду на моей станции, хотя знала, что я тороплюсь. И ещё весь день ныла, что ей не дали выходной, как будто я виновата, — Ника вздохнула, качая головой, её пальцы нервно теребили край кофты. — Иногда она меня так бесит, что я готова просто уйти и не возвращаться. Эджи, который до этого молча вёл машину, вдруг издал короткий, сухой смешок — звук, такой неожиданный, что Николь резко повернулась к нему, её глаза расширились от удивления. Он смотрел на дорогу, но уголок его рта слегка приподнялся в слабой усмешке, и это было первое положительное проявление эмоций с его стороны за весь вечер. — Меган всегда была такой, — сказал Эд, его голос был низким, с лёгкой хрипотцой, но без привычного холода. — Она жалуется, чтобы её пожалели, а потом сваливает всё на других. Ты права, она раздражает, — он сделал паузу, его пальцы чуть сильнее сжали руль, но в его тоне не было раздражения, только сухая констатация. — Я пару раз говорил ей, чтобы следила за собой, но она не слушает. Может, тебе стоит просто сказать ей в лицо. Ника моргнула, её губы дрогнули в слабой улыбке, и она почувствовала, как тепло разлилось в её груди. Этот его смешок, его согласие, пусть и сухое, было таким редким, таким настоящим, что девушка на мгновение забыла о тяжести их разговора. Осло откинулась на сиденье, её плечи расслабились, и она тихо ответила:   — Может, и скажу… Но ты знаешь, как это бывает. Говоришь, а потом всё равно чувствуешь себя виноватой, — Николь посмотрела на него, её взгляд смягчился. — Ты ведь тоже с ней не ругаешься, хотя она и тебя бесит. Эджи хмыкнул, его усмешка стала чуть заметнее, но он быстро подавил её, возвращая лицу привычную холодность.   — Я не ругаюсь, потому что мне проще сделать самому, чем тратить время на споры, — сказал он, его голос был ровным, но в нём мелькнула тень усталости. — Но ты… ты не такая. Ты всегда лезешь туда, где сложно. Как с этим долгом, — Боунс бросил на неё короткий взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, прежде чем он снова отвернулся к дороге. Ника почувствовала, как её щёки вспыхнули, и опустила взгляд, её пальцы замерли на краю кофты. Она не ожидала, что Эд вернётся к их разговору, но его тон, хоть и холодный, был спокойнее, чем раньше, и это дало ей почувствовать, что между ними больше нет той стены, что была в кабинете. Машина замедлила ход, подъезжая к её дому, и Ника поняла, что эта поездка, такая короткая, но такая значимая, стала для них чем-то новым — моментом, когда они оба смогли быть чуть ближе, даже если Эджи всё ещё держал свои эмоции под замком. Он припарковался у её дома, заглушил двигатель и повернулся к ней, его взгляд был тяжёлым, но уже не таким отстранённым.   — Иди. И… будь осторожнее. Я разберусь с остальным. Ника кивнула, её губы дрогнули в слабой улыбке, и она тихо ответила:   — Спасибо, Эджи. За всё, — девушка открыла дверцу, но прежде чем выйти, бросила на него последний взгляд, заметив, как его пальцы сжали руль чуть сильнее, словно он всё ещё боролся с собой. И в этот момент она поняла, что холодность Эджи — это не стена, а щит, за которым он прячет тепло, которое пока не готов показать. Но Осло знала, что это тепло есть, и это знание согрело её, когда она шагнула на тротуар, чувствуя, как его взгляд провожает её до самой двери.