Шесть дорог к тебе

Я сам Вилка звякнула об пол, и Эдди нахмурил брови, поджимая губы. Мальчик резво опускается на колени и поднимает столовый прибор, чтобы тут же обмыть его в раковине. Пальцы мёрзнут от холодной, практически ледяной воды. Это результат неуплаты за воду, а оттого горячей не было уже вторую неделю. Эд залезал в душевую кабину, а после Фэлл прижимал его одной рукой к холодному кафелю на стене, а второй — обмывал лейкой. Это требовалось для того, чтобы младший вытерпел первую минуту холода, прежде чем привыкнет. Иначе он начинал брыкаться, а после и вовсе отказывался мыться — лишь бы не мёрзнуть. Приходилось удерживать.  — Мама?.. — Эджи реагирует на хлопок двери мгновенно, спрыгивая со стула, чтобы побежать в прихожую. Его сердце ускоряет свой ход, а губы расплываются в улыбку от надежды. Но на пороге мамы нет… — Ох, отец… — разочарованно вздыхает мальчик, убирая руки в карманы.  От мужчины несет спиртным и дешевыми сигаретами. Куртка, которой уже далеко не один год, разодрана на плечах, штаны в грязи и к низу небрежно закатаны по щиколотку, на ногах потёртые резиновые тапочки… Ладони грязные, как и лицо. Злое такое лицо, колючее, в щетине и парочке шрамов.  «Наверно, опять проснулся в луже, — с отвращением думает Эдди, щуря глаза и морща нос. Мальчик мгновенно стушёвывается, когда безжизненный и жестокий взгляд отца поднимается на него». — Пошёл к черту, щенок… — хрипит он, прежде чем харкнуть на порог. Эджи отворачивается, вздыхая. Это уже привычно.  — Я приготовил ужин, — Эд равнодушно пожимает плечами, снова следуя на кухню. Слова отца ударяют в спину:  — Без тебя разберусь.  Эджи хмуро помешивает кофе в чашке, а после делает глоток, откидываясь в кресле. Он облизывает губы и вздыхает, ставя напиток обратно в блюдце и отодвигая подальше. Николь решила поэкспериментировать со вкусами босса и сегодня притащила ему латте вместо привычного эспрессо. Это… бесило. Эджи не пьёт латте. Ему нравился глубокий, горький вкус кофе. Эспрессо даже на жидкость не похож — словно ткань пьёшь, которая медленно обволакивает твоё горло. А латте… Это извращение какое-то.  «Что ещё она учудит? — с раздражением думает Эджи, кинув взгляд в сторону стекла, выходящего на зал ресторана». Осло крутилась там вместе с группой посетителей, состоящей из трёх мужчин. Такая раздражающе счастливая, активная… живая. И почему она такая? От скуки? С ума сошла? Что с ней не так вообще? Эд своими глазами видел, как сегодня один из клиентов обматерил Нику с ног до ушей. Сначала даже хотел вмешаться, но девушка даже бровью не повела. Улыбалась и спокойно объясняла посетителю необходимое. А потом Эджи увидел её на заднем дворе ресторана, плачущую и курящую сигарету, которую стрельнула у коллеги. По её светлому лицу лениво и неумолимо медленно стекали редкие слёзы, пальцы слегка дрожали. Девушка глубоко дышала, успокаивая себя. Отчего-то захотелось подойти и поддержать. Сказать что-то вроде: «Слушай, в мире полно мудаков, и ты сама это знаешь. Ты выше них», но Эд не сдвинулся с места. Просто стоял и смотрел. Не мог себе позволить подобную фамильярность. А Ника… Она докурила сигарету, бросила бычок в урну, потом закинула в рот сразу несколько мятных драже из упаковки в кармане ветровки. Вдруг ударила себя по лицу, отчего даже Эджи вздрогнул и вскинул брови от неожиданности. Следом Ника вдруг тихонько посмеялась, поглаживая ушибленное место, широко улыбнулась, кивнула каким-то своим мыслям и… вернулась в ресторан. И парень так и остался стоять неподалёку, незамеченный и шокированный.  «Сумасшедшая, — он трёт переносицу и отворачивается к компьютеру, чтобы продолжить печатать в нём отчётность за расходы. Эджи предпочитал делать это не ежемесячно, а каждый день. Лучше сделать сразу, а не откладывать, верно?». Лучше меня никто не сделает — Фэлл, но я же просил помочь… — Эдди начинает моргать глазами как можно чаще, чтобы прогнать подступающие к векам слёзы.  Старший брат лежал на кровати, повернувшись лицом к стене и к Эду — спиной. Он сгорбился, уставший, сжал руки в кулаки и закрыл глаза в намерении поспать. Бетонная стена, к которой Фэлл прижался лбом, наверняка холодная… И Эджи невольно морщится, кусая губы и сдерживаясь, чтобы не сделать брату замечание.  — Ну ты просил — я сделал, — фыркнул старший, даже не повернувшись. — В чём проблема-то?  — Я просил поговорить с ними, а не избить, — мальчик качает головой. Его обижали в школе некоторые ребята, и он, как и полагалось детям его возраста, хотел позвать старшего брата поговорить с ними. Но разговора не получилось, и Фэлл просто разбил нос одному из них. У Эджи теперь могут быть новые проблемы.  — Некоторые не понимают разговоров, — отрезает брат, на что младший хмурит брови и скрещивает руки на груди, готовясь к оппозиции.  — Насилие — выход для слабых. Если ты достаточно умён, то-.. — А что делать, если я тупой? — вдруг резко прерывает Фэлл, проворачиваясь к Эдди лицом. В его глазах вспыхивает ярость. — Я решаю проблемы так, как считаю нужным. Не устраивает — не зови меня в следующий раз, — и снова отворачивается к стене.  Эджи сжимает ладони в кулаки и садится на свою кровать прямо напротив кровати Фэлла. У них была маленькая комнатка с обшарпанными бетонными стенами. Тут было холодно и влажно. Над потолком — маленькое окошко, из-за которого помещение только больше напоминало подвал. Из освещения — лампочка над потолком, которая иногда мигала и издавала противные звуки. Потёртый пластиковый стол белого цвета в углу и один деревянный стул. Ещё были полки — это Фэлл два года назад, будучи десятилетним мальчишкой, прибил их со своей стороны кровати и повторил то же самое со стороны Эджи. Толстые такие деревянные полки, примерно полтора метра, по шесть на каждого. Место, куда можно складывать вещи, чтобы каждый раз не пихать их под кровать. Теперь Эд был в том же возрасте, что тогда — Фэлл. И иногда он думал над тем, чтобы тоже как-то украсить комнату. Получилось бы символично.  Всхлип отражается от стен, и Эджи прикрывает рот рукой, испугавшись этого жалобного звука. Глаза заслезились сильнее, тело задрожало… Было обидно и страшно. Хотелось по-другому. Но они по-другому не умели. Не знали как, ведь никто не научил.  — Не хнычь, — вздыхает Фэлл, снова проворачиваясь к брату. Теперь в его глазах было что-то другое. Не злоба, не ярость… Что-то, что Эджи видел редко, но хотелось бы почаще… Что-то вроде… заботы?.. — Все нормально будет. Я разберусь.  «Я видел, как ты разбираешься… Лучше я сам, — горько думает Эд, падая головой на холодную подушку и зарываясь в неё лицом». Эджи откидывается в кресле, его пальцы стучат по подлокотнику в нетерпеливом ритме, пока он смотрит на экран компьютера, где строки отчётности выстраиваются в аккуратные колонны цифр. Цифры, чёрт возьми, всегда были его спасением — холодные, логичные, предсказуемые. Они не лгали, не предавали, не требовали ничего, кроме точности. Но сегодня даже они казались размытыми, как будто кто-то подмешал в них каплю того проклятого латте, который Ника оставила на его столе. Зал ресторана за стеклом оживает — звякают ложки, смешиваются голоса посетителей, и запах жареного лука с корейкой витает в воздухе, пробираясь даже сюда, в его укромный кабинет.  Его взгляд невольно скользнул к окну, выходящему в зал ресторана. Ника была там, среди посетителей — двух мужчин, судя по их громким голосам и небрежным жестам. Она двигалась легко, как будто не замечала тяжести их взглядов, их грубых шуток, их попыток перехватить её внимание. Её руки ловко перебирали тарелки, голос звучал ровно, с той самой мягкостью, которая могла обезоружить кого угодно. Эджи прищурился, заметив, как один из мужчин наклонился к ней, что-то сказав с ухмылкой. Он ждал — ждал, что она смутится, отшатнётся, даст слабину. Но нет. Ника лишь кивнула, улыбнулась и продолжила разносить заказы, будто ничего не случилось. Его пальцы сжались на подлокотнике кресла, и Эд сам не понял, почему это его так задело. Может, потому что он видел её слабость сегодня — на заднем дворе, с сигаретой в дрожащих пальцах, со слёзами, что стекали по её щекам, как капли дождя по стеклу. Эджи стоял в тени, молча, и смотрел, как она борется с собой, как бьёт себя по лицу, чтобы собраться, как улыбается после, будто ничего не было, будто слёзы — это просто пыль, которую можно стряхнуть с плеч. Но эта её сила — эта способность подниматься — цепляла его, и он ненавидел себя за это. Эд отвернулся от окна, заставляя себя сосредоточиться на экране. Цифры. Расходы. Прибыль. Всё под контролем. Он всегда держал всё под контролем. Каждый день Эджи садился за этот стол, проверял каждую мелочь, чтобы никто не мог сказать, что он упустил что-то. Но мысли упрямо скользят к ней.  Её странная стойкость — это что, маска? Почему она не сломалась? После той сцены с клиентом, который орал на неё, как бешеный пёс, она должна была хотя бы разозлиться, а не улыбаться, как ни в чём не бывало. Эджи сам чуть не вышел тогда, чтобы заткнуть этого типа, но её спокойствие остановило его. А потом — слёзы. И сигарета. И тот удар по лицу. Он до сих пор не может понять, что это было. Сила? Безумие? Или что-то ещё? Почему она так легко справляется с этим? С грубостью, с усталостью, с тем, что он сам едва выдерживал? Эд видел, как она сегодня утром помогала новому повару, как терпеливо объясняла ему, как чистить картофель, хотя тот явно не слушал. И всё равно — она не сорвалась. А он… он бы давно выгнал такого лентяя. Эджи вздохнул, потёр виски и решил, что пора заканчивать отчёт. Завтра будет новый день, и он не позволит этим мыслям отвлекать его. Юноша выдыхает через нос, откидываясь назад, и смотрит на потолок. Латте в чашке остыл, его сладковатый запах смешивался с ароматом ресторана, пробирающимся сквозь щель в двери. Эджи морщится, снова поднося чашку к губам, но делает лишь маленький глоток и ставит её обратно, подальше от себя. Николь… Она явно решила его достать этим экспериментом. Это приторное месиво только раздражает.  Эд бросает взгляд на часы — ещё два часа до закрытия. Нужно закончить отчёт, проверить поставки, поговорить с Фэллом, который, как обычно, где-то слоняется, вместо того чтобы помогать. Эджи сжимает кулаки, вспоминая, как вчера пришлось тащить брата из подсобки, где тот курил, несмотря на все запреты. «Ты мне не отец», — огрызнулся тогда Фэлл привычной фразой, и Эджи лишь стиснул зубы, чтобы не сорваться. За стеклом Ника смеётся, и звук её голоса пробивается даже сюда, мягкий, как шелест листвы. Боунс щурится, наблюдая, как она наклоняется к одному из мужчин, поправляя салфетку на столе. Его пальцы сжимаются сильнее, ногти впиваются в ладони. Почему она так открыта? Почему не прячет слабость, как он? Эджи отворачивается, заставляя себя сосредоточиться на экране, но её образ — плачущая, с сигаретой, а потом улыбающаяся — не выходит из головы.  Никто не должен видеть, что я не идеален Эдди стоял у окна гостиной, глядя на серую улицу, где капли дождя барабанили по подоконнику. Ему было двенадцать, и дом снова дрожал от криков. Мать, с растрёпанными волосами и синяком под глазом, кричала на отца, который шатался в дверях, держа в руках пустую бутылку. Фэлл, уже четырнадцатилетний, стоял рядом с братом, сжав кулаки, готовый вмешаться, если отец снова поднимет руку. А Эджи не двигался. Его сердце колотилось, а в груди рос комок страха, который он пытался проглотить. Он не хотел, чтобы Фэлл видел, как он дрожит. Не хотел, чтобы мать заметила, как он сжимает край занавески, чтобы не разреветься. — Слабак, — прохрипел отец, заметив напуганный взгляд Эдди. Его голос был хриплым, пропитанным перегаром, и он шагнул к мальчику, покачиваясь. — Чего уставился, а? Думаешь, ты лучше меня? Да ты даже слезу не можешь удержать! Эджи сжал челюсть, чувствуя, как горячие слёзы всё-таки подступили к глазам. Он отвернулся, уткнувшись лбом в холодное стекло, чтобы никто не увидел. Фэлл рванулся вперёд, загораживая брата, и получил удар по плечу, но не отступил. Мать закричала, пытаясь оттащить отца, а Эджи стоял молча, сжав кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Он не заплакал. Не смел. Если они увидят, что он слаб, они сломают его. Эдди должен быть сильным. Идеальным. Никто не должен знать, что внутри он — тряпка, которая готова развалиться от одного грубого слова. — Уберись с глаз моих, щенок, — рыкнул отец, плюнув на пол, и пошёл к дивану, где рухнул, как мешок. Мать всхлипнула, утирая лицо, а Фэлл повернулся к Эджи, его глаза были тёмными от гнева и беспокойства. — Не слушай его, — тихо сказал он, кладя руку на плечо брата. — Ты не слабый. Но Эджи только кивнул, не поднимая глаз. Он знал, что слабый. И никто не должен это видеть. Никогда. Эджи отодвинул клавиатуру, потёр шею и бросил взгляд на часы. Половина десятого. Он встал, потянулся, чувствуя, как затекли плечи, и подошёл к окну, чтобы ещё раз взглянуть в зал. Ника теперь стояла у барной стойки, смеясь над чем-то с барменом, её волосы падали на лицо, и она отбрасывала их назад с привычной ленивой грацией. Один из мужчин, что сидели за столом, снова окликнул её, и она повернулась, её улыбка не дрогнула. Эджи нахмурился. Почему Николь так делает? Почему не показывает, что ей неприятно? Он видел её слёзы, видел, как она дрожала, и всё равно она играла эту роль — сильной, непробиваемой. Это бесило его, потому что он сам годами строил такую же маску, и ему не нравилось, что она видит сквозь неё.  Эд должен держать всё под контролем, скрывать трещины.  Фэлл опять не появился, хотя Эджи просил его помочь с инвентаризацией. Он качает головой, представляя, как брат сейчас где-то курит или спит, вместо того чтобы работать. Боунс вздыхает, потирая шею. Нужно зайти в зал, проверить, как идут дела. Он встаёт, расправляя плечи, и выходит из кабинета, держась прямо, как всегда. Холодный воздух зала ударяет в ноздри, смешиваясь с ароматом специй. Ника замечает его, кивает с улыбкой, но не подходит — знает, что он не любит лишнего внимания. Эджи обходит столики, проверяя чистоту, порядок, работу персонала. Всё под контролем. Он останавливается у барной стойки, бросая взгляд на кухню, где повара суетятся, и снова ловит себя на том, что ищет её взглядом. Осло стоит у окна, вытирая руки полотенцем, и на мгновение их глаза встречаются. Эджи тут же отворачивается, чувствуя, как жар поднимается к шее. Чёрт, что с ним творится? Любовь — это слабость и препятствие Эджи пятнадцать, и его сердце бьётся быстрее, чем обычно, когда он смотрит на Нору — девочку из параллельного класса с каштановыми волосами и тихим смехом, который он ловил каждый раз, проходя мимо школьной библиотеки. Он начал замечать её ещё зимой, когда она делилась с ним тетрадью на уроке, и к весне он уже мечтал пригласить её на прогулку. Фэлл, конечно, насмехался, называя его «романтиком», но Эджи не обращал внимания. Он хотел попробовать. Хотел почувствовать, что это такое — быть кому-то нужным не из-за долга, а из-за чувств.  Нора улыбается ему после урока, и он впервые решает подойти, не зная, что делать с руками. Они начинают болтать у школьных ворот, и Эджи чувствует тепло, которое раньше было ему незнакомо. Он даже готовит ей пирожки, тайком от Фэлла, и оставляет их в её парте с запиской. Она отвечает улыбкой и благодарностью, и Эдди впервые думает, что любовь — это что-то хорошее. Но в тот день всё рухнуло. Он шёл домой после школы, с букетом полевых цветов, которые нарвал для неё, когда из-за угла выскочил Дэн — высокий парень с кулаками, как молотки, и взглядом, полным злобы. Нора нравилась и ему, и он не собирался уступать.  Удар пришёл неожиданно — в челюсть, потом в живот. Эджи упал, цветы разлетелись по земле, и он чувствовал, как кровь течёт по губам, а боль разрывает рёбра. Норы рядом нет, она не знает, что происходит, и это ранит сильнее, чем кулаки. Дэн стоял над ним, ухмыляясь, и сказал: «Она не для таких, как ты, слабак». Эджи лежал на холодном асфальте, слушая удаляющиеся шаги, и понял, что любовь — это ловушка. Она сделала его уязвимым, открыла его слабости, и за это он поплатился. Эд больше не хотел этого. Любовь — это слабость, которая мешает. С того дня мальчик уткнулся в книги, в учёбу, в контроль, чтобы никто и никогда не увидел его таким снова. Эджи прошёл на кухню, где повар заканчивал чистить рыбу, а помощник мыл посуду с таким видом, будто это его личная трагедия. Он хмыкнул, поправил порядок на столе и проверил холодильник — всё на месте, всё под контролем. Но его взгляд снова скользнул к залу, где Ника теперь помогала убирать столы, её движения были точными, но усталость уже проступала в её плечах. Боунс заметил, как она вытерла лоб рукавом, и почувствовал лёгкий укол — не раздражения, а чего-то другого, что он не хотел разбирать. Ника — это опасность. Её открытость, её забота — всё это может стать ловушкой.  Впервые кто-то был так близко каждый день. Нет, это не сравниться с присутствием братьев или подчиненных. Близко по-другому. Когда на тебя смотрят большими оленьими глазами, улыбаются этой глупой раздражающей улыбкой и приносят кофе — каждый раз разный. И каждый чертов раз он остывает на столе, почти нетронутый. А она продолжает, настойчиво спрашивая как идут дела каждый раз, как заходит в его кабинет. Просто так, не по делу. Тратит на это драгоценные минуты своего перерыва, заполняет пространство лёгким запахом своих духов, цитрусовым и едва уловимым. И это бесит.  Она пытается с ним заговорить, пытается притвориться, что ей не всё равно. И каждый раз встречает холодный строгий взгляд и фразу «выйди отсюда» в приказном тоне. А потом, бывает, смотрит на часы и весело говорит: «А моя смена уже закончилась, так что я здесь не по работе, а как гость. Ты выгонишь гостя?». Хлопает своими глазами цвета чая с лимоном и усмехается, бросая вызов. И каждый чёртов раз Эджи всё равно выставлял её из своего кабинета.  Все эти дни не показывал, как же Ника его бесит и в то же время как же сильно это её поведение цепляет за душу. В один из дней Эд поймал себя на мысли, что не хочет, чтобы она выходила, хочет поговорить с ней, послушать подольше… И сразу после этого выволок Осло прочь чуть грубее, чем обычно. В груди что-то испуганно забилось от одних этих мыслей, словно подбитый зверь в клетке.  Пусть лучше она прекратит. Пусть остановится. Это раздражает. Это путает. Это… пугает. Большинство людей — жалкие и ленивые Эджи восемнадцать, и он впервые почувствовал, что может взять всё в свои руки. Отец умер месяц назад — сердце не выдержало очередной дозы, и дом стал чуть тише, чуть свободнее. Мать пропадала на улицах, оставляя их с Фэллом одних, и Эджи решил, что пора брать ответственность на себя. Он готовил еду, убирал комнату, стирал одежду — всё сам, потому что Фэлл, вернувшись с очередной драки, валился на кровать и не шевелился. Эд звал его помочь, но брат только отмахивался, бормоча что-то про усталость.  Однажды он вернулся домой после очередной смены в баре и увидел, как Фэлл сидит на кухне с бутылкой пива, которую стащил у соседей, а посуда от трёх дней валялась в раковине нетронутой. Эджи сжал зубы, чувствуя, как гнев поднимается в груди. Он схватил брата за шиворот, выволок из-за стола и заорал:  — Ты что, совсем разучился что-то делать сам?! Я не твоя прислуга! Фэлл рванулся, но Эд не отпустил. Ударил его по щеке — первый и последний раз. Оба замерли, словно на паузе. Старший смотрел на младшего, и тот таранил его взглядом в ответ. Ярость схлестнулась с удивлением.  Наконец, Фэлл обмяк, чуть прикрывая глаза, и тяжело вздохнул, потирая ушибленную щёку. — Ты прав, я совсем расслабился. Спасибо, что напомнил, — и эти слова прозвучали так безжизненно, так обреченно, что Эджи невольно пошатнулся. Он отпустил Фэлла, глядя, как тот идёт мыть посуду.  С того дня Эд понял, что большинство людей — ленивые, жалкие, неспособные взять себя в руки. И если он хочет выжить, он должен полагаться только на себя. Всем вокруг нужен пинок, нужна пощечина. В противном случае они начнут пользоваться тем, что ты можешь им дать. Но так нельзя. Ведь кто заслуживает понимания и уважения больше, чем ты сам? Зал почти пуст. Ника заканчивает уборку, её силуэт движется медленно, но уверенно. Эджи хмурится, думая о Фэлле, который опять не появился, хотя младший ясно сказал, что помощь нужна. Ника проходит мимо, неся поднос, и юноша невольно упирается в неё взглядом. Она не ленива, это он признаёт. Но её открытость, её слёзы — это слабость, которую Эд не понимает. Но… ему хочется понять?.. Да, но нужно ли это? Вряд ли. Желания далеко не всегда совпадают с реальностью. В желаниях, может, Эджи и отдыхает где-то далеко на островах под тенью от пальм и шумом океана в ушах. Но реальность требует его присутствия и вечного контроля. Иначе всё, что Боунс так долго возводил по крупицам, непременно рухнет, как карточный домик. Кто-то непременно захочет на него подуть в отсутствие Эджи.  — Стой, — тормозит девушку, когда она в очередной раз проскальзывает мимо, видимо, направляясь в сторону раздевалки. Осло замирает, оборачиваясь на юношу, растягивает губы в раздражающей улыбке. На секунду захотелось прикрыть её лицо салфеткой или полотенцем, чтобы не смотреть. — Я жду тебя в машине, — коротко отчеканивает Эд, отворачиваясь и уходя в сторону своего кабинета, чтобы забрать оттуда свои вещи. Он не видит и даже не хочет видеть, как брови девушки стремительно ползут вверх, оголяя столь ненавистный им «взгляд олененка».

***

Николь открывает дверь машины, устало плюхаясь на переднее сиденье. Эджи листает ленту в соцсетях на своем телефоне, но отвлекается, едва тот самый запах её цитрусовых духов ударяет в его ноздри. Он откладывает телефон в сторону, молча заводит машину и нажимает на педаль. Говорить не хочет. А если и хочет, то не может. Не может начать разговор первым. А если говорить, то о чем? Они словно из разных миров.  Ника в последнее время такая спокойная, светлая, счастливая, ко всему относится просто и легко, на перерывах читает книжки, жуя бутерброд в раздевалке, или строчит в телефоне какие-то каракули. Эд один раз заглянул краем глаза из любопытства, уловил пару строчек про эмоциональную стабильность и планы на будущее и отвернулся, фыркнув. Детские глупости.  Сам Эджи был хмурым, строгим, холодным. Его жизнь — математика, где нет места никаким чувствам. Только расчет, факты, приземленность и алгоритмы. Но в последнее время в переменных его уравнений вдруг начали проскальзывать буквы. Это как тот самый урок алгебры в средних классах, когда внезапно, кроме икса на доске появляется игрек и альфа, и ты сидишь с открытым ртом и не понимаешь, какого черта весь этот алфавит забыл в науке о цифрах. Вот так и с Николь в жизни Эджи — он также сидел перед ней, смотрел на её литературный романтизм в поведении и искренне не понимал, через какую из формул теперь решать эту задачу с кучей букв и парой цифр вперемешку.  Они едут домой вместе, молча. Эд изредка бросает на неё взгляд, следит за тем, как девушка достает из рюкзака за спиной учебник по теории литературы и читает, склонив голову и сдвинув брови к переносице. Она готовится к сессии, и юноша невольно заглядывает в её учебные материалы, когда они останавливаются на светофоре. Ника подчеркивает некоторые строчки карандашом, пишет пометку на полях: «Почитать подробнее про труды Фердинанда де Соссюр». Эджи видит, как ей интересно, и понимает, насколько же они разные, ведь сам впервые слышит про этого Фердинанда и искренне не понимает, кому он там «соссюр» и как ей это поможет закрыть сессию.  Вдруг Осло с хлопком закрывает книгу, отчего Эд вздрагивает, а после поворачивается к нему. Как и ожидалось, разговор она начнет первая. Девушка порядком подустала от молчания, а попытка поучиться не увенчалась успехом, ведь в пустую от усталости голову светлые мысли лезть категорически отказывались.  — Ты устал? — спрашивает она, а Эджи невольно вздыхает от глупости этого вопроса. Ну конечно же устал, женщина, что за тупость?!  — Нет, — отвечает сухо и упрямо, вопреки тому, что на самом деле думает и чувствует.  — А я — да, — невозмутимо продолжает Николь, делая вид, что её ни капли не задела такая откровенная ложь. — Давай заедем куда-нибудь и выпьем по чашечке кофе?  — С ума сошла? — от неожиданности предложения Эд срывается на грубость. Хмурит брови.  — Можешь говорить, что хочешь. Давай в круглосуточный магазин заедем. Я хочу булочку и кофе из автомата.  — Там невкусно.  — И что? Я хочу.  «Женщина, ты точно сошла с ума, — мысленно делает вывод Эджи, но, вопреки всему, смотрит в окно, выискивая глазами круглосуточный магазин».  — Только быстро. Я хочу успеть поработать перед сном, — раздраженно бросает юноша, замечая впереди один такой магазинчик и сбавляя скорость, чтобы припарковаться возле него.  — Ты работал весь день и теперь спешишь домой только ради того, чтобы поработать ещё, — Осло закатывает глаза. — А сумасшедшая после этого я.  — Именно, — холодно отрезает Эджи, а девушка замолкает, не желая тратить нервы на очередной спор.  Она выходит из машины, неспешно, словно разминаясь, семенит к магазину, а Боунс смотрит ей вслед и чувствует, как раздражается всё сильнее. Эта её беспечность бесила. И то, как медленно она открывает дверь, как пропадает за стеллажами, а потом снова появляется из-за них минут через семь, чтобы пройти к кассе, хотя Эд просил быть быстрее. И то, как Осло вдруг начинает болтать с кассиршей, как считает на ладони мелочь, чтобы отдать ей всё под расчет… Или у неё просто нет денег, и она вообще не уверена, что сможет расплатиться. Тогда её предложение заехать в магазин без видимой на ту надобности бесит ещё сильнее. Потому что это тупо. А Эджи ненавидел тупые вещи.  Наконец, Ника возвращается в машину и тут же протягивает Боунсу булочку с маком в бумажной упаковке. Тот осматривает её скептически и отворачивается.  — Я такое не ем, — сухо бросает он.  — Значит, отдашь кому-то из братьев, — Осло невозмутимо пожимает плечам, кладёт сдобу чуть поодаль от коробки передач и отворачивается к окну. Эджи раздраженно дёргает плечом.  И дальше они ехали в тишине. Ника боролась со сном, то и дело жмуря глаза и щипая себя за ляжку, а Боунс старался сосредоточиться на дороге, чтобы больше не думать о глупых вещах вроде глупой Осло. В этот раз обошлись хотя бы без её попыток залезть к нему в душу или спросить про их отношения с Фэллом — и на том спасибо. И только у самого дома девушки она глубоко вздыхает, слабо улыбается и кивает Эджи головой. — Спасибо, — тихо благодарит, а после выходит из машины, бросая напоследок: — До завтра.  Он лишь сдержанно кивает в ответ и проезжает чуть дальше, паркуясь в заранее открытом гараже. Выходит из машины, автоматически забирая оставленную девушкой булочку с собой. Не хватало ещё, чтобы этим провонял салон. Эджи бросает взгляд на окна Николь, где загорается тусклый свет от лампы, наблюдает за тем, как её силуэт двигается вдоль плотно задвинутой шторы и фыркает, наконец, отворачиваясь и следуя домой.  Чертов день. Надо смыть его нахрен.  А та самая булочка в итоге оказывается в руках у Санса, который смотрел телевизор в гостиной. Эд молча кладёт её возле кузена, а после поднимается наверх. Комик лишь лениво смотрит ему вслед, пожимает плечами, не желая разбираться в происходящем, и решает непременно заварить себе чай. 

***

— Санс, какого чёрта?! — Ника, с пылающими щеками и растрёпанными от ветра волосами, яростно пытается вытолкнуть друга за пределы своей террасы. Её голос дрожит от смеси раздражения и усталости, но тот вдруг прижимает палец к губам, шикает, и в этом жесте — вся его бесшабашная натура. Брови девушки взлетают вверх, точно подброшенные невидимой пружиной, а в глазах мелькает удивление, острое, как лезвие. — Тише, малая, — шепчет он, подмигивая с той лёгкой дерзостью, что всегда выводила её из себя. — У нас спецоперация. Сейчас всё поймёшь, только давай зайдём внутрь. Четверг обрушился на Николь тяжёлым, промозглым вечером. Она плелась домой, ссутулив плечи под рюкзаком, набитым учебниками, пока холодный ветер кусал кожу. Эджи сегодня не смог её подвезти — остался в ресторане, погребённый под горами дел. Какой-то важный политик заказал банкет, забронировав всё заведение на воскресенье, и Ника, с обречённым выдохом, уже мысленно прикинула, что возьмёт в тот день лишнюю смену. Эд отреагировал на предложение помочь коротким кивком и сухим «спасибо», а потом, не слушая её возражений, вызвал такси. Она ворчала всю дорогу, но в глубине души была благодарна за тепло салона. И вот, едва ступив на тротуар у своего дома, Николь заметила его. Санс, как тень из старых воспоминаний, сидел на перилах террасы, небрежно засунув руки в карманы потёртой ветровки. Полночь уже дышала в затылок, а он, будто время для него — пустой звук, лениво болтал ногами. Увидев Нику, он расплылся в улыбке — широкой, тёплой, почти нахальной, — спрыгнул на землю и шагнул к ней, словно ни дня не прошло с их последних посиделок. Когда-то они собирались у неё дома чуть ли не каждую неделю: болтали, смеялись, пили дешёвое вино, пока ночь не растворяла их голоса. Но потом девушка сама отменила эти вечера — работа и учёба закрутили её в свой безжалостный водоворот. И вот он стоит здесь, Санс, собственной персоной, будто вынырнул из прошлого, чтобы встряхнуть её настоящее. — В смысле «у нас»?! — шипит Николь, скептически выгибая бровь, пока её голос дрожит от любопытства и лёгкого недоверия. — Терпение, малая, — он качает головой, и эта его улыбка, невозмутимая, как у кота, поймавшего мышь, заставляет её сердце на миг сбиться с ритма. — Скоро всё поймёшь, — она медлит, теребя ремешок рюкзака, но всё же достаёт ключ и, бросив на Санса ещё один подозрительный взгляд, отпирает дверь, пропуская его внутрь. Дом встретил их полумраком, холодным сквозняком от распахнутых окон и тонким, едва уловимым ароматом сигарет, что повис в воздухе, как призрак. Ника замерла. Сигареты? Она сама иногда брала у кого-то затянуться, но своих не держала. Этот запах — горький, с ноткой ностальгии — будил в памяти вечера с Кэрротом, когда он заходил к ней, оставляя за собой шлейф дыма и тихих разговоров. Тень догадки скользнула по её лицу, а Санс, заметив это, только шире улыбнулся, словно знал больше, чем говорил. Он наклонился к ней, и в его глазах заплясали искры заговорщического веселья. Тихо, почти шёпотом, он произнёс: — А теперь начни громко говорить сама с собой, будто что-то стряслось, — заметив, как брови девушки снова поползли вверх, комик добавил: — Давай, малая, ты справишься. Скажи что-нибудь вроде: «Ох, ну вот, я случайно наступила на ногу своему начальнику! Теперь точно попаду под его каблук давления!», — он прикрыл рот рукой, сдерживая смех, а Николь закатила глаза, но уголки её губ дрогнули. Любопытство, горячее и острое, уже разгоралось внутри, и она решила подыграть ему в этой странной игре. — Чёртов ресторан с чёртовым Эджи! — выкрикнула Ника, сбрасывая рюкзак. Тот рухнул на пол с глухим стуком, словно подчёркивая её слова. — Ещё чуть-чуть, и я сойду с ума! Мамочка, за что мне это наказание?.. — она воздела руки к потолку, и её голос, полный наигранной драмы, эхом разнёсся по комнате. Санс смотрел на Осло с одобрением, едва сдерживая смешки. И вдруг тишину разорвал шорох. Тонкий, но отчётливый, он прокрался из-за двери её комнаты. Ника замерла, сердце ухнуло вниз, а взгляд метнулся к источнику звука. Шаги — тяжёлые, уверенные — приближались. Страх, холодный и липкий, сжал её горло, смешавшись с растерянностью. Кто-то в её доме? В её комнате? Пока она была на работе? Девушка невольно отступила назад, ближе к Сансу, сжимая кулаки и оглядываясь в поисках чего-то тяжёлого — хоть книги, хоть лампы, — чтобы дать отпор незваному гостю. Но тут на её плечи легли тёплые, большие ладони. Санс мягко погладил Нику через тонкую ткань блузки, и этот жест, такой неожиданный от его обычно беспечной натуры, заставил её дыхание сбиться. Его глаза — глубокие, спокойные, с непривычной нежностью — поймали её взгляд. В них читалось молчаливое: «Всё хорошо, я здесь, тебе ничего не грозит». И Николь, ошеломлённая этой внезапной заботой, почувствовала, как напряжение в теле медленно тает, оставляя её почти безвольной в руках комика. Дверь скрипнула, и внимание девушки снова метнулось туда. Всё происходящее напоминало дурной сон или дешёвый ужастик, где она — героиня, обречённая на драматичную сцену в объятиях друга. Сердце колотилось, как пойманная птица, пока из-за двери не донеслось шипение: — Вот чёрт… Света в комнате не было, и в темноте мелькнул лишь смутный силуэт — тень, что выглянула на миг и тут же скрылась. Шорох, звук падения чего-то тяжёлого, а затем громкое «Стоять!!» вперемешку с отборной бранью разорвали тишину. Ника вздрогнула, а Санс, отбросив всю свою расслабленность, рванул к двери. В несколько стремительных шагов он оказался у порога, распахнул створку и замер, протянув руку к выключателю. Щелчок — и свет должен был пролить правду на эту безумную ночь. Ника, всё ещё оцепеневшая от шока, медленно двинулась следом. Её ноги дрожали, но любопытство, острое и неудержимое, тянуло вперёд. Она встала за спиной Санса, выглядывая из-за его широкой фигуры, чтобы наконец увидеть, что за чертовщина творится в её доме. Перед глазами девушки развернулась, несомненно, поразительная сцена. Окно, оставленное открытым настежь, чтобы проветрить комнату, пропускало внутрь порывы прохладного ветра. Он вздымал кверху шторы настолько сильно, что они едва не доставали до кровати. Прямо на подоконнике на корточках сидел Фэлл, ухватившись обеими руками за оконную раму. Его лицо пылало угрозой и недовольством, волосы были растрёпанны от резких движений — видимо, успел запрыгнуть на подоконник в самый последний момент — и дыхание сбилось, о чём свидетельствовала то и дело вздымающаяся грудная клетка. Татуированный преградил путь к отступлению ещё одному персонажу этого абсурдного спектакля. Кэррот выглядел так, словно он преступник, который копал лаз из своей камеры в тюрьме годами, а тут, буквально в паре метров от долгожданной свободы, его перехватывают и хотят затащить обратно. Он замер посередине комнаты, прямо перед Фэллом, нахмурив брови и сжав ладони в кулаки. Его глаза метались туда-сюда, явно ища выход из положения, но здравая оценка сложившегося положения подсказывала: либо он сейчас пытается прорваться через Фэлла, либо через Санса, который упрямо замер в дверном проёме. Связываться с явно татуированным не хотелось — он физически явно более подкован, чем Кэрр, о чём свидетельствовали напряженные мышцы, выглядывающие из-под коротких рукавов его чёрной футболки, и широкие накаченные плечи. Значит, нужно либо сдаться, либо пытаться прорваться через Санса и явно шокированную Осло. И разумнее было выбрать первое, конечно, но в глазах Кэррота вдруг вспыхивают уже всем знакомые озорные искры. И Ника, заметив это, невольно отступает на шаг назад. Кэрр кидается в сторону Санса так стремительно, что любой агент 007 позавидовал бы его проворности. Но Фэлл тоже не промах, а потому реагирует мгновенно, спрыгивая с подоконника и делая рывок по направлению к кузену. Дальше всё произошло так быстро, что Николь даже вскрикнула от испуга, дёргаясь и на автомате обнимая себя за плечи, словно это могло её защитить от возможной опасности. Фэлл перехватывает Кэррота за торс буквально в паре сантиментов от Санса, одним грубым рывком отрывая его от земли и швыряя на кровать Ники. Матрас жалобно скрипнул под тяжестью тела, но на этом всё не закончилось. Татуированный, явно заигравшись, прыгает следом, садится на несчастного Кэрра и вжимает его в мягкую поверхность за плечи. Его глаза горят от ярости. Кэррот пытается вырваться буквально первые пару секунд, пока не замечает, что Санс тоже собирается присоединиться к общей вакханалии, отрываясь от дверного проёма и подходя ближе. Наконец, любитель сигарет обмякает и расслабляется, смиряясь со своим положением, откидывает голову назад, тяжело дыша. Чёлка падает ему на глаза, ладони расправляются и замирают по разные сторону от головы, край толстовки вздёрнут и прижат к матрасу коленом Фэлла, оголяя часть торса. Сухое такое тело с явным недобором мышечной массы… На что вообще Кэррот рассчитывал, пытаясь оказать сопротивление такому, как Фэлл? — Так-так-так… — начинает Санс, шутливо разминая кулаки, словно в каком-то боевике. — И что же наш морковный друг забыл дома у беззащитной девушки так поздно вечером? — его слова насмешливы, но в голосе улавливается нотка угрозы и раздражения, что было непривычно для комика. — Зашёл в гости, — а вот Кэррота, казалось, ничего не смущает, и он расплывается в широкой невозмутимой улыбке.  — Когда хозяйки нет дома? — переспрашивает Санс, усмехаясь краешком губ. — Через окно блять?! — вмешивается Фэлл, яростно тряся кузена за плечи. Но тот не меняется в лице. — Да, это наша традиция, — невозмутимо отвечает Кэрр, а Санс и Фэлл одновременно оглядываются на Нику, чтобы лично от неё убедиться в правдивости его слов. Но тут уже опасность приходит откуда не ждали. — Вы все, — девушке казалось, что еще немного, и она сорвется на рык, словно собака какая-то, что охраняет свои территорию. — С ума сошли?! Живо сели! Прямо сейчас!!! — она вскрикнула, и её голос резко стал в несколько раз выше. Так происходило всегда, когда Николь злилась. Ей хотелось выглядеть грозно в такие моменты, но природа не одарила её угрожающим голосом и вместо этого выходил какой-то истерический писк, режущий уши. Ника дрожала от усталости и гнева, сжимала ладони в кулаки, хмурила брови и поджимала губы. Казалось, еще немного, и она взорвется вместе с этим домом, отправив всю троицу на воздух. И пусть её вид совсем не внушал страха, парни тут же поняли одну простую мысль — они переборщили. Санс послушно приземляется на кровать, сбрасывая тапочки и забираясь на неё с ногами. Фэлл нехотя выпустил Кэррота, бросив ему что-то вроде: «Попытаешься сбежать — прибью». Сам виновник торжества лишь пожал плечами, обреченно вздохнув, принял положение сидя, попутно разминая шею, как ни в чём не бывало.  Девушка подошла к окну, захлопывая его. «Теперь никаких проветриваний! Из-за вот таких вот придурков, как эти трое, — мысленно ругалась Николь, матеря их всеми известными ей словами». — А теперь, — она повернулась к парням. Нике тут же стало не по себе из-за их взглядов. Уверенность стремительно покинула тело. Одно дело — ругаться на них, не глядя, а другое — это когда ты стоишь перед ними, ловя напряженные взгляды. И надо бы отчитать всех хорошенько, но девушка никогда не славилась строгостью и уверенностью в таких делах. — Рассказывайте, что случилось, по очереди, — её голос дрожал, а руки искали за что схватиться в качестве поддержки. — Начнем с Санса. Комик приподнял брови, услышав своё имя, а затем улыбнулся своей привычной ленивой и обезоруживающей улыбкой. — А чего рассказывать? — он почесал затылок, а затем задумчиво прищурил глаза. — Ты когда рассказала нам, что этот, — Санс кивнул на Кэррота, — к тебе приходит, мы напряглись, конечно, но вмешиваться не стали. Ты же была не против. Но тут мы с Фэллом возвращались с города вечером и…  — И видим, как этот конченый лезет к тебе домой через окно, — резко вклинивается в разговор Фэлл, перебивая друга. Он даже не скрывает своей неприязни к Кэрроту, отодвигаясь от него подальше. — Тебя дома нет, и это всем известно. Ладно еще приходить по твоему приглашению, но в твоё отсутствие — перебор. Мы так и решили. Хотели поймать его, но незаметно. — Если бы полезли за ним в окно, то вышло бы, что мы ничем не лучше, — подхватил Санс. Ника невольно отметила то, как же сильно эти двое сдружились. — Да и он бы убежал через другое окно, а все четыре мы бы не смогли контролировать. Я предложил Фэллу пойти к тому самому окну, куда Кэррот залез, и сторожить его. А я должен был дождаться тебя и войти в дом с тобой. А дальше ты итак знаешь, малая, — он равнодушно пожал плечами и замолчал, пока Николь пыталась обдумать его слова. — Спасибо, конечно, за заботу, — начинает девушка после короткой паузы, — но о таких «спецоперациях» нужно предупреждать заранее. У меня чуть сердце не остановилось. Головой думаете своей вообще? Хотя бы иногда? — Санс виновато потупил взгляд, а Фэлл отвернулся, буркнув что-то вроде «ну прости». — А ты… — Ника поворачивается к Кэрроту, который до этого сидел тихо и пилил взглядом одеяло девушки, словно обсуждение вообще его не касается. — Что ты забыл у меня дома в такой час и, тем более, в моё отсутствие? Санс и Фэлл поворачиваются на виновника происшествия, тоже прожигая его ожидающим взглядом. Вопрос их абсурдного геройства — не более, чем забота о Николь и попытка привлечь её внимание, а вот что касается Кэрра… С ним сложнее. Никогда не знаешь что на уме у этого сумасшедшего. — А я при них говорить не буду, сахарок, — невозмутимо пожимает плечами Кэррот, вызывая у Фэлла новую волну возмущений. — А вот и будешь, — угрожающе шипит татуированный. — Как миленький заговоришь.  — Нет, — упрямо отзывается любитель мёда и улыбается так противно, что у Фэлла невольно зачесались ладони.  — Либо ты прямо сейчас начинаешь говорить, либо я вышвырну тебя отсюда независимо от того, что скажет Ника, — отчеканивает Фэлла, буравя Кэррота яростным взглядом. Санс молчит, не желая вмешиваться, хотя он явно тоже раздражён.  Николь колеблется. Ей хочется, чтобы Кэрр заговорил, но усталость в ней была настолько сильной, что на фоне неё любое решение в сторону активности было уже не столь весомым. Санс и Фэлл наверняка обидятся, если она выставит их ради разговора с Кэрротом. Решать их конфликты в таком состоянии не было никакого желания. Было только желание упасть в кровать и забыться во мне на своей мягонькой и удобной подушке.  Кэрр тоже колебался. Он никак не ожидал, что кузены перехватят его у самой цели, а потому, оказавшись в подобной глупой и детской засаде, растерялся. Вот уж не думал, что они на такое способны… Кэррот провел эти дни в раздумьях над словами Николь. Как бы не старался отвлечься, в голову всё время лез её монолог. В прошлый раз он даже не попытался подобрать слов, чтобы выкрутить из ситуации, как обычно делал, и потому просто ушел, не желая вступать с Никой в дискуссию, подобную этой.  Сложно описать, что за процессы протекали в его голове, когда он залезал в дом к девушке в её отсутствие. Просто… решимость. Желание поговорить, как раньше. Проскочила шальная мысль: «А вдруг она поймёт?». Внутри боролись гордость, нежелание раскрывать правила своей игры и в то же время — желание быть понятым. Усталость, апатия, что так и лезли наружу из плохо залатанных ран…  «Хочу сказать». «Нет, лучше не надо, это сделает всё скучным». «Скажу — и станет легче». «Не скажу — всё будет как всегда. Не надо будет ничего менять и подстраиваться под новые правила». «А мне это вообще нравится?.. Не уверен». И так все эти дни. Кэррота бросало от одной крайности в другую. Он не мог не признать, что Ника была права почти во всём. Особенно в том, что он несет в себе что-то очень тяжелое, что не может рассказать другим уже очень долгое время. Не может рассказать кузенам и, уж тем более, родному брату. Кэрр называет это «феноменом психолога». Когда ты идёшь на прием к неизвестному тебе человеку, то постепенно раскрываешься ему с большей вероятностью, чем если бы этим экспертом был твой близкий. Говорить о своих проблемах с родными — это тяжелее, чем открыться незнакомцу.  Наконец, Кэррот вздыхает и забирается на кровать с ногами, но, в отличие от Санса, обувь не сбрасывает. У них с Николь уже была такая практика, и она ворчала, конечно, но потом просто застирала постельное белье вместо того, чтобы запретить.  — Ладно, я хотел поговорить, — ошарашивает всех собравшихся тем, что начинает говорить. — Хотел подождать тебя в комнате, но эти два клоуна, — Кэрр фыркает, — застали меня врасплох. Я просто решил, что устал скрываться. Вот и всё. Ты была права, сахарок. Надеюсь, тебе это польстит. Я готов говорить. Всё готов рассказать. Если ты и правда во всём была права, то мне должно после этого стать легче, верно? — он горько усмехается и замолкает.  Фэлл и Санс замирают в неверии, переглянувшись. Внезапная готовность Кэррота к откровенному разговору вызвала шок, не иначе. О нём никому в семье толком ничего неизвестно. Даже Эджи был понятнее — работяга со своими загонами и тягой к перфекционизму. А Кэрр… Он тёмная лошадка. А теперь приходит именно к Николь, готовый говорить напрямую.  «Ты действительно всеобщая подушка для слёз, да, малая? — с усмешкой думает Санс, изучающе осматривая Осло. — У тебя талант. Неясно, правда, пойдёт ли тебе это на пользу… Хорошенько подумай». Кажется, этот и без того длинный для Николь день растянется на лишние пару часов. Придётся завтра прогулять занятия, если она хочет быть в ресурсе и выспаться…