Шесть дорог к тебе

Воскресенье обрушилось на Николь не просто как очередной рабочий день, а как полноценное стихийное бедствие, обёрнутое в шёлк и дорогие духи. Сегодня ресторан Эджи Боунса не принадлежал ни себе, ни своим постоянным клиентам. Начиная с полудня, он превратился в закрытую территорию, улей, гудящий от приготовлений к событию, от которого, казалось, зависела судьба как минимум этой части города. Технологический гигант «Nexus Dynamics» арендовал всё заведение для своего ежегодного гала-ужина в честь запуска нового флагманского продукта. А это означало одно: идеальность должна была стать не целью, а отправной точкой. Эджи с самого утра напоминал натянутую до предела струну, готовую лопнуть от малейшего неверного прикосновения. Он не ходил — он патрулировал. Его шаги по начищенному до зеркального блеска залу отдавались гулким, нервным эхом, а голос, и без того не отличавшийся теплотой, сегодня опустился до ледяных, отрывистых команд. «Салфетки — на два миллиметра левее. Бокалы — протереть ещё раз, я вижу отпечаток. Цветы в центральной композиции — заменить, этот тюльпан начал увядать». Николь, курсируя между залом и подсобкой, чувствовала его напряжение почти физически. Оно висело в воздухе плотным, наэлектризованным облаком, заставляя даже самых опытных официантов двигаться с опаской, словно сапёров на минном поле. Она сама уже раз десять проверила списки гостей, рассадку и тайминг подачи блюд, хотя знала их наизусть. Страх совершить ошибку под пристальным взглядом Эджи был сильнее страха перед самим главой «Nexus Dynamics», который, по слухам, мог уволить человека за неправильно подобранный галстук. «Просто выжить, — думала она, поправляя свою идеально выглаженную униформу. — Просто пережить этот вечер. Один вечер». К семи часам ресторан преобразился. Мягкий свет от хрустальных люстр заливал зал золотом, отражаясь в безупречно чистых бокалах. Столы были накрыты белоснежными скатертями, а в центре каждого стояли изысканные цветочные композиции. Воздух пах дорогим парфюмом, воском и едва уловимым ароматом свежести, идущим от кухни — предвкушением кулинарных шедевров. Гости начали прибывать. Мужчины в строгих костюмах, женщины в вечерних платьях, чьи украшения ловили свет и рассыпали по стенам крошечные радуги. Их голоса сливались в ровный, светский гул, прерываемый звоном бокалов и тихой, ненавязчивой музыкой, играющей где-то на фоне. Николь стояла у входа, встречая гостей с заученной, но вежливой улыбкой, сверяя имена со списком и провожая их к столикам. Работа была механической, и это позволяло ей немного отключиться, превратиться в безупречный автомат, который не может совершить ошибку. Эджи стоял у барной стойки, не прикасаясь к напиткам. Он не пил на работе. Никогда. Его красные глаза сканировали зал с интенсивностью лазера, подмечая каждую мелочь. Он был похож на дирижёра, управляющего сложнейшим оркестром, где малейшая фальшивая нота могла привести к провалу всего концерта. Когда мимо него проходил официант, Эджи мог, не поворачивая головы, бросить: «У гостя за третьим столиком почти закончилась вода», — и официант, вздрогнув, устремлялся выполнять команду. Николь на мгновение встретилась с ним взглядом. В его глазах не было ничего, кроме холодной, сконцентрированной ярости. Ярости, направленной на весь мир, который посмел быть несовершенным. Она отвела взгляд первой, чувствуя, как по спине пробежал знакомый холодок. Работать под его началом было всё равно что ходить по канату над пропастью. Каждый день. Вечер шёл своим чередом. Закуски сменились салатами, вино текло рекой. Гул голосов стал громче, смех — свободнее. Даже напряжение в зале, казалось, немного спало. Николь позволила себе на секунду расслабиться, оперевшись о стену в менее заметном углу. Она наблюдала за гостями, за тем, как они общаются, жестикулируют, улыбаются. Это был другой мир, далёкий от её маленького домика, от её проблем с деньгами, от её запутанных отношений с братьями. Здесь всё было глянцевым, выверенным, искусственным. Но в этой искусственности была своя завораживающая красота. «Может, и не так уж всё плохо, — подумала она. — Ещё пара часов, и всё закончится». Именно в этот момент, когда она позволила себе эту крошечную крупицу оптимизма, всё и рухнуло. Это началось не с громкого звука, а с тишины. С внезапной, оглушающей тишины, которая пришла со стороны кухни. Привычный гул профессионального оборудования — шипение, лязг, жужжание — вдруг затих. Сначала Николь подумала, что ей показалось, но потом она увидела, как один из официантов, выходивший из кухни с подносом, замер на полпути, его лицо стало бледным. В зале этого ещё не заметили. Гости были увлечены разговорами. Но Николь уже почувствовала. Тот самый холодок по спине, но в этот раз он был липким, паническим. Она, стараясь не привлекать внимания, быстрым шагом направилась к кухне. Эджи заметил её движение и нахмурился, его взгляд стал вопросительным. Она лишь едва заметно качнула головой в сторону кухни, и он, поняв, что что-то не так, двинулся следом за ней, бесшумно и стремительно. Когда они вошли на кухню, их встретила сцена, напоминающая стоп-кадр из фильма-катастрофы. Повара замерли на своих местах. Шеф-повар, крупный мужчина с грозным лицом, стоял перед главной гордостью ресторана — новейшей многоуровневой конвекционной печью из Германии — и смотрел на неё так, словно она предала его самым подлым образом. Панель управления печи, которая ещё минуту назад светилась синими и зелёными огоньками, была мертвенно-чёрной. В воздухе повис едва уловимый, но отчётливый запах горелой проводки. — Что случилось? — голос Эджи прозвучал так тихо, что его едва можно было расслышать, но в этой тишине чувствовалась угроза, сравнимая с рёвом. Шеф-повар медленно повернулся. Его лицо, обычно красное от жара плит, было серым.  — Она… она вырубилась, босс. Совсем. Короткое замыкание, похоже. Главный щиток выбило. Мы пытались перезапустить, но… — он беспомощно развёл руками. — Она не включается. В этой печи прямо сейчас находилось главное блюдо вечера. Десятки порций эксклюзивного филе-миньон, рассчитанного по минутам, чтобы достичь идеальной прожарки к моменту подачи. К тому самому моменту, который должен был наступить через пятнадцать минут. Николь увидела, как в глазах Эджи на долю секунды мелькнул чистый, животный ужас. Его маска треснула, обнажив растерянного, напуганного парня, на плечи которого только что обрушился весь мир. Но это длилось лишь мгновение. Тут же его лицо снова превратилось в камень, а в глазах вспыхнула холодная ярость. — Запасной генератор! — рявкнул он.  — Он не для печи, босс. Он только для освещения и холодильников, — пролепетал один из поваров. Эджи сжал кулаки так, что костяшки побелели. Он обвёл кухню безумным взглядом, словно ища, кого бы обвинить, на ком бы сорвать свою злость. Его дыхание стало прерывистым. План, его идеальный, выверенный до секунды план, рассыпался в прах. — Гриль! Быстро! Перекладывайте мясо на гриль! — скомандовал он.  — Не успеем, босс, — ответил шеф. — Их слишком много. К тому времени, как мы приготовим последнюю порцию, первая остынет. Это будет уже не то. Гости… они… «Они нас уничтожат», — эта фраза повисла в воздухе, несказанная, но понятная всем. Эджи шагнул к шефу, его лицо исказилось. Он выглядел так, будто готов был разнести всю кухню голыми руками. Паника начала распространяться среди персонала. Кто-то судорожно протирал и без того чистый стол, кто-то просто застыл с открытым ртом. Хаос, который Эджи так ненавидел и боялся, врывался в его идеально отстроенный мир, и его методы контроля больше не работали. Он только усугублял ситуацию, крича и отдавая бессмысленные приказы, которые никто не мог выполнить. Николь стояла у входа, наблюдая за этой сценой. Она видела панику в глазах поваров, видела, как Эджи теряет контроль, превращаясь из грозного командира в эпицентр катастрофы. Она слышала, как из зала доносится беззаботный смех гостей, не подозревающих о драме, разыгрывающейся в нескольких метрах от них. Время утекало. И в её голове, на фоне нарастающего хаоса, вдруг вспыхнула одна шальная, безумная, но кристально ясная мысль. План «А» был мёртв. Пора было создавать план «Б». И она шагнула вперёд. Её движение было таким спокойным и уверенным, что на долю секунды все, включая Эджи, замерли и посмотрели на неё. Она не пошла к нему. Она направилась прямиком к шеф-повару, который стоял, уперев руки в бока, и тяжело дышал, глядя на почерневшую панель печи, как на надгробие своей карьеры. — Шеф, — голос Николь прозвучал тихо, но в наступившей тишине его услышали все. Он был ровным, без тени паники. — Я помню, на прошлой неделе вы показывали мне заготовки для тартара из тунца с авокадо и манго. И ещё те канапе с копчёным угрём. Они остались? Шеф-повар моргнул, вырванный из своего панического ступора.  — Что? Да… В холодильном отсеке. Но это закуски, Осло! Нам нужно главное блюдо! — А что, если… — она сделала паузу, её взгляд скользнул по лицам поваров, останавливаясь на каждом, даря каждому долю своего невозмутимого спокойствия. — Что, если мы изменим концепцию? План был — стандартный банкет. Сытно, предсказуемо, скучно. А что, если мы предложим им нечто большее? Эксклюзивный дегустационный сет. Изысканные холодные закуски, карпаччо, тартары, авторские салаты… И закончим всё тем вашим невероятным десертом «Павлова», для которого эта печь не нужна. На кухне повисла тишина. Идея была настолько дерзкой, настолько невозможной в текущей ситуации, что казалась бредом сумасшедшего. Но в голосе Николь звучала такая непоколебимая уверенность, что семя сомнения в провале начало прорастать в умах поваров. — У нас не хватит продуктов, — пробормотал один из них.  — Хватит, — ответила она, не отводя взгляда от шефа. — Я видела ваши запасы. Если подойти творчески, этого более чем достаточно. Шеф, вы сможете? Создать из того, что есть, нечто незабываемое? Это вызов. Но вы ведь лучший. Николь не приказывала. Она бросала вызов его профессиональной гордости. И это сработало. В глазах шеф-повара, до этого потухших, мелькнул огонёк. Азарт. Он посмотрел на свои руки, потом на команду, и вдруг его плечи расправились. — Что ты творишь?! — наконец очнулся Эджи. Его голос сорвался на рык. — Какой ещё сет?! У них в меню филе-миньон! Они нас с дерьмом смешают! Николь медленно повернулась к нему. И впервые за всё время работы она посмотрела на него не как подчинённая на начальника. Она посмотрела на него как на… равного. И в её взгляде не было страха.  — Они смешают нас с дерьмом, если мы подадим им остывшее или пережаренное на гриле мясо через час, Эджи. А то, что предлагаю я, — это шанс. Единственный, который у нас есть. Займись кухней, — бросила она шефу, который, уже не колеблясь, начал отдавать первые команды своей притихшей команде. — А я беру на себя гостей. Она развернулась и вышла, оставив за спиной ошеломлённого Эджи и кухню, которая вместо паники вдруг наполнилась гулом сосредоточенной, лихорадочной работы. Эджи стоял, как громом поражённый. Она назвала его по имени. Она отдала приказ его шеф-повару. Она… она взяла на себя управление. Он хотел броситься за ней, схватить за плечо, заорать, уволить к чертям. Но его ноги словно приросли к полу. Что-то в её взгляде, в её абсолютном спокойствии парализовало его. Он смотрел, как повара, которые минуту назад были готовы разбежаться, теперь двигались слаженно и быстро, как единый механизм. Они не выполняли его приказ. Они выполняли её идею. Он был здесь больше не нужен. И это осознание ударило по нему сильнее, чем любая техническая поломка. Николь шла через зал, и её сердце колотилось где-то в горле, но походка была лёгкой, а на лице играла слабая, загадочная улыбка. Она направилась прямиком к центральному столу, где сидел глава «Nexus Dynamics», господин Бёрнс — мужчина лет пятидесяти, с жёстким взглядом и репутацией человека, не прощающего ошибок. Она подошла к нему и, слегка наклонившись, произнесла достаточно громко, чтобы её услышали за столом, но не привлекая внимания всего зала:  — Мистер Бёрнс, прошу прощения за беспокойство. У меня для вас сообщение от нашего шеф-повара. Мужчина оторвался от разговора и поднял на неё тяжёлый, оценивающий взгляд.  — Слушаю. — Наш шеф-повар, вдохновлённый атмосферой вашего вечера и значимостью события, просит позволения отойти от стандартного банкетного меню, — начала она, её голос звучал как бархат. — Он хотел бы предложить вам и вашим гостям нечто совершенно особенное. Эксклюзивный дегустационный сет из лучших продуктов, который не входит в наше обычное меню. Это уникальная возможность попробовать авторские блюда, созданные специально для вас. Сегодня. Сейчас. Осло говорила, и слова лились сами собой. Она не врала. Технически. Она просто опускала ненужные детали.  Бёрнс прищурился.  — То есть, вы хотите сказать, что филе-миньон, указанного в утверждённом меню, не будет? — Филе-миньон — это прекрасная классика, — улыбнулась Николь. — Но классика доступна всегда. А то, что наш шеф готов предложить вам сегодня — это импровизация высшего класса. Уникальный гастрономический опыт, который, мы уверены, запомнится вашим гостям гораздо сильнее. Позвольте нам удивить вас. Она смотрела ему прямо в глаза, без тени сомнения. Мужчина молчал несколько секунд, изучая её лицо. Затем уголок его губ дрогнул в подобии улыбки.  — Что ж… Интригующе. Я люблю смелые решения. Удивите меня. Николь сдержанно кивнула, сохранив на лице спокойную улыбку, и отошла от стола. Внутри у неё всё дрожало от пережитого напряжения. Она вернулась на кухню. Эджи всё ещё стоял у стены, наблюдая за работой поваров. Он был молчалив, и его лицо было непроницаемым. — Они согласились, — тихо сказала Ника, проходя мимо него. — У вас есть примерно двадцать минут до подачи первой закуски. Эджи ничего не ответил. Лишь проводил её долгим, тяжёлым взглядом.  Следующие полтора часа превратились в сюрреалистический балет. Николь координировала работу официантов, объясняя новую концепцию, следя за таймингом. Кухня работала как часы. Блюда появлялись одно за другим — крошечные, изящные произведения искусства. Тартар из тунца, карпаччо из гребешка, мусс из авокадо с креветками, салат с инжиром и прошутто… Каждое блюдо было шедевром импровизации. Эджи не вмешивался. Он просто наблюдал. Он видел, как Николь подходит к другим столикам, с лёгкой улыбкой объясняя гостям суть "сюрприза от шефа". Он видел, как меняются их лица — от недоумения к заинтересованности, а затем — к восторгу. Он слышал, как по залу пошёл одобрительный гул. Она не просто спасла вечер. Она сделала его легендарным. Когда подали десерт — воздушное облако «Павлова» с ягодами — зал взорвался аплодисментами. Господин Бёрнс встал и поднял бокал:  — Хочу поблагодарить ресторан за этот невероятный вечер! Ваша команда продемонстрировала не только высочайший профессионализм, но и потрясающую креативность. Это было незабываемо! Браво! Эджи стоял в тени у входа на кухню и слушал эти слова, адресованные его ресторану, но понимал, что они принадлежат не ему. Они принадлежали девушке, которую он считал проблемой. Девушке, которая только что спасла его репутацию, его бизнес, его… всё. Он посмотрел на неё. Осло стояла в другом конце зала, поправляя скатерть на пустом столе, и её лицо было усталым, но спокойным. На ней не было ни грамма триумфа. Она просто делала свою работу. И это поразило его больше всего. Гости разъезжались медленно, на прощание благодаря персонал и лично пожимая руку Эджи, который механически кивал в ответ. Когда последний лимузин отъехал от входа, в ресторане воцарилась тишина, нарушаемая лишь звоном посуды, которую убирали официанты. Команда была вымотана, но на их лицах были улыбки. Они сделали это. Они справились. Шеф-повар подошёл к Николь, пока та собирала со столов салфетки, и просто молча кивнул ей. В этом кивке было столько уважения, сколько Эджи не получал от него за все годы работы. Николь закончила помогать с уборкой одной из последних. Она чувствовала, как гудят ноги, а спина, кажется, вот-вот сломается пополам. Но внутри было странное чувство опустошённости и удовлетворения одновременно. Она переоделась в свою обычную одежду, закинула рюкзак на плечо и, попрощавшись с оставшимися коллегами, вышла на улицу. Ночь встретила её прохладным, влажным воздухом. Небо было затянуто тучами, и редкие фонари отбрасывали на мокрый асфальт дрожащие жёлтые пятна света. Она глубоко вдохнула, чувствуя, как напряжение долгого дня начинает медленно отпускать её. Ника просто хотела домой. В тишину. В свой маленький мир. Девушка сделала несколько шагов по пустынной улице, когда за спиной раздался голос. Резкий, чуть хриплый, но на удивление спокойный. — Осло. Подожди. Николь замерла и медленно обернулась. Эджи стоял на пороге ресторана.  Эджи стоял на пороге ресторана. Свет, падающий из-за его спины из ярко освещенного зала, очерчивал его тёмный силуэт, делая его похожим на фигуру из старого фильма нуар — загадочного, недоступного. Он снял пиджак и теперь стоял в одной белоснежной рубашке, рукава которой были закатаны до локтей, обнажая крепкие предплечья, покрытые лёгкой сеткой вен. Ветерок с улицы слегка шевелил ткань рубашки, и Николь поймала себя на мысли, что никогда раньше не замечала, насколько он выглядит уязвимым без своей обычной брони из костюма. — Я отвезу тебя домой. Девушка растерянно замерла на месте. Она нервно поправила волосы, которые растрепал вечерний ветер, и снова посмотрела на вход в ресторан, но Эджи там уже не было. Дверь тихо закрылась за ним, отрезая шум внутри от тишины улицы. Николь стояла, уставившись на пустой порог, и в голове крутилась одна мысль: «Мне же не могло это привидеться?..» Вряд ли. Это был не сон и не галлюцинация — реальность, которую она сама себе создала, ввязавшись в этот спор с Фэллом. Месяц, что был продиктован в том глупом пари между Фэллом и Никой, подходил к концу. Буквально пара дней до увольнения. И, честно говоря, девушка не хотела уходить. Да, было сложнее, чем она себе представляла в начале, когда всё казалось забавной авантюрой. Эджи Боунс просто несносный босс. Строгий, не терпящий возражений или ошибок, перфекционист с кучей загонов, порой не объективный и даже истеричный в моменты, когда что-то шло не по плану. Он мог часами перебирать отчёты, требуя идеальной точности, или внезапно менять задание, заставляя всех перестраиваться на ходу. Но за время работы под его крылом Осло вдруг поняла, как много на самом деле ей дал этот опыт. Раньше у неё было очень много свободного времени — бесконечные часы, которые тянулись, как резинка, и она тратила их на самокопание, одиночество, долгие часы в четырёх стенах своей комнаты, где мысли кружили по кругу, как в ловушке. Она вспоминала детство, размышляла о выборе пути, о том, почему её жизнь кажется такой пустой по сравнению с жизнью друзей. Но теперь, с этой работой, всё изменилось. Когда ты чем-то занят — по-настоящему занят, с дедлайнами, которые не прощают промедлений, и задачами, которые требуют полной концентрации, — то времени на размышления у тебя не так уж и много. Чем меньше ты думаешь о своих проблемах, тем свободнее твой разум. Чем свободнее разум, тем меньше причин для расстройств, для тех ночей, когда слёзы приходят ниоткуда. Но, конечно же, дело было не только в занятости. Эта работа дала ей ощущение цели, принадлежности к чему-то большему, чем она сама. Эджи, несмотря на свою жёсткость, учил её дисциплине, заставлял расти, преодолевать себя. И в глубине души Николь понимала, что без него она бы так и осталась в той комфортной, но душной зоне, где ничего не меняется. А ещё... ещё был он сам. Эджи. Тот, кто сначала пугал её своей строгостью, а теперь вызывал странное, теплое чувство, которое она не решалась назвать вслух. Она вспоминала, как в первые дни она боялась даже поднять на него глаза, а теперь... теперь она ловила себя на том, что ищет его взгляд в офисе, что радуется, когда он хвалит её работу, пусть и скупыми словами. — Эджи, — как только мужчина появляется на пороге, Ника устало ему улыбается и делает шаг навстречу. На Боунсе наспех накинутый пиджак, чуть поехавшая рубашка, которую он пытается поправлять нервными движениями пальцев. В ладонях он держит ключи от машины, звеня ими при каждом движении, как будто этот звук помогает ему сосредоточиться. Его взгляд, усталый, но как всегда сосредоточенный, в этот вечер почему-то бродил в разные стороны — на асфальт, на огни уличных фонарей, на тени деревьев, — лишь бы не встречаться с глазами Осло. А когда девушка зовёт его по имени, Эд и вовсе прекращает любые попытки выправить из-под пиджака рукав рубашки, тяжело вздыхает и поднимает на неё тяжелый взгляд. В нём сквозит что-то новое — не просто усталость от долгого дня, а какая-то внутренняя борьба, словно он борется с самим собой. — Давай сегодня не будем торопиться домой? — мужчина приподнимает брови от удивления, смотрит на часы, отмечает про себя достаточно позднее время: стрелки уже перевалили за полночь, и улица казалась ещё более пустынной, с редкими машинами, проезжающими вдалеке. — Я хотела поговорить, — вдруг Ника делает ещё один шаг навстречу и кладёт ладонь на запястье Боунса. По его телу словно проходит молния — внезапный разряд, который заставляет мышцы напрячься. Эджи стремительно одёргивает руку, отступая на полшага назад, как будто прикосновение обожгло его. Сердце заколотилось, как бешеное, в ушах зазвенело, к лицу прилил жар, медленно поднимаясь дымкой от щёк ко лбу, окрашивая кожу в лёгкий румянец. Глаза распахнулись шире, глядя на Николь уже без стеснения, а с чистым шоком и недоверием. Почему она так близко? Почему это прикосновение кажется таким интимным, таким... неправильным? Эджи всегда держал дистанцию — с подчинёнными, с друзьями, даже с самим собой. А тут... эта девушка, которая ворвалась в его жизнь как вихрь, теперь касается его так просто, как будто имеет на это право. Но она даже не поменялась в лице. Стояла такая же спокойная, невозмутимая, с мягкой улыбкой, которая освещала её черты в тусклом свете фонарей. Николь видела его реакцию, но сделала вид, что ничего не произошло — это было её защитой, способом не показать, как внутри всё клокочет. — Давай прогуляемся до круглосуточного магазина? Не буду врать тебе, что мне страшно идти одной или типа того, но я остро нуждаюсь в том, чтобы поговорить с тобой, — продолжает Осло, сделав вид, что не заметила такой резкой реакции Эджи на её, казалось бы, безобидное действие. Она опустила взгляд на свои туфли, на потрёпанный асфальт под ногами, чтобы не смотреть ему в глаза и не выдать свою неловкость. Хотя внутри всё было совсем не так.  Было жарко — не от вечерней духоты, а от смущения, которое разливалось по венам. Немного обидно и стыдно: почему он так отшатнулся? Как будто она была ядом или угрозой. В том, что Эд так отреагировал, не было и капли его вины — он всегда был таким, закрытым, как крепость. Но Ника всё равно ощутила горечь, которая оседала в горле, как пыль. Чего уж скрывать, ведь Эджи откровенно ей нравился. Не просто как босс или наставник — нет, это было что-то глубже, теплее. Чем-то он напоминал того самого преподавателя, которого выбрала Мишель: строгий, серьезный, сам себе на уме и… взрослый. Многие человеческие качества можно было описать этим словом. Взрослый — в смысле зрелый, уверенный, с багажом опыта, который делал его таким притягательным. Он не суетился, не болтал попусту, не пытался казаться кем-то другим. В нём была та сила, которая притягивала, как магнит. Ника уже не понимала, что зловещего в нём находит собственный брат. Фэлл всегда предупреждал её: "Он не тот, за кого себя выдаёт, держись подальше". Но теперь, после месяца бок о бок, она видела только человека — сложного, но настоящего. Уже не понимала, почему его так боится Блу, который при упоминании Эджи всегда бледнел и отводил взгляд. И, наконец, поняла, почему Санс смотрит на него с таким пониманием — с той тихой солидарностью, которая рождается из общего опыта боли и преодоления. Может, они оба прошли через что-то подобное, что сделало их такими... недоступными для остальных. — Пошли, — наконец, отзывается Эд, пряча ту самую руку за спиной, как будто она всё ещё жжёт, и угрюмо кивая. Осло лишь отзывается улыбкой, но внутри она ликует: он согласился. Это уже победа. Лёгкий ветерок подгонял их прохладой в спины, неся с собой запах ночного города — смеси асфальта, выхлопных газов и далёкого дождя, который, кажется, вот-вот начнётся. Удовлетворенная и в то же время неловкая улыбка не сходила с лица Ники — она чувствовала себя как на качелях, то взлетая от радости, то падая в пропасть сомнений. Эд и вовсе выглядел как-то потеряно: шаги его были медленными, неуверенными, взгляд блуждал по тротуару, избегая её лица. То ли всё ещё отходил от недавнего поступка девушки, то ли ему было непривычно передвигаться пешком — он всегда предпочитал машину, этот символ контроля и скорости. А может, и то, и другое. В нём всегда была эта двойственность: внешняя уверенность и внутренняя буря, которую он прятал за маской. Николь не долго хранила молчание. Они отошли буквально на пару метров от ресторана, когда она наконец заговорила, чувствуя, что если промолчит ещё немного, то момент упустит навсегда. Её голос был тихим, но твёрдым, как будто она репетировала эти слова в голове весь вечер. — Ты стал мягче, — Ника бросила эти слова небрежно, почти случайно, но тут же заметила, как Эджи напрягся, словно её голос был острым лезвием, коснувшимся его кожи. Она продолжала, не давая ему времени осмыслить: — Но всё ещё далеко. Ото всех. Почему? Эджи остановился, его пальцы сжали ключи в кармане так сильно, что металл впился в ладонь. Он повернул голову, и его взгляд, холодный, как ночной воздух, скользнул по её лицу, но не задержался.  — А это важно? — его голос был низким, с едва уловимой хрипотцой, как будто он пытался скрыть раздражение, но оно всё равно просачивалось в каждом слове. — Не знаю, — Ника пожала плечами, уголки её губ дрогнули в лёгкой, почти насмешливой улыбке. Она посмотрела на него, ожидая реакции, но тут же отвела взгляд, словно боялась увидеть в его глазах что-то, что разрушит её решимость. — Я и сама не понимаю, зачем это спрашиваю, — вдруг призналась она, и её голос стал мягче, искреннее, как будто она сняла маску, которую носила весь вечер. — Я даже не уверена, зачем позвала тебя на этот разговор. Мне просто… было это нужно. Зачем-то. Эджи нахмурился, его брови сошлись на переносице, образуя резкую складку. Эта лёгкость, с которой Ника говорила о своих чувствах, раздражала его. Она была как ветер — непредсказуемая, неуловимая, и в то же время проникающая всюду, даже туда, где её не ждали. Он покачал головой, пытаясь отмахнуться от её слов, как от назойливого насекомого. — Всё всегда не просто так. У всего есть логика. И предпосылки, — его тон был резким, почти обвиняющим, но в глубине его глаз мелькнула тень неуверенности. Он не привык к таким разговорам, к этим играм в открытость, которые Ника, кажется, обожала.  — Ты прав, — она кивнула, и её голос стал тише, но не потерял твёрдости. — Но иногда причины не проговариваются. Например, если я не хочу тебе в чём-то признаваться. Или если не хочу признаваться в этом самой себе. — Она горько усмехнулась, глядя куда-то в сторону, на тёмные силуэты домов, что вырисовывались на фоне ночного неба. — Но, наверное, всё это от того, что мне… приятно твоё внимание. Или твоё отношение. Или то, как на меня воздействуешь ты. И твои братья. И то, как на вас воздействую я. Эджи замер. Его сердце, которое и без того билось неровно с того момента, как она коснулась его руки, теперь заколотилось так, будто хотело пробить грудную клетку и вырваться наружу. Он чувствовал, как жар поднимается к лицу, но его выражение оставалось холодным, почти каменным. Он не мог позволить себе показать слабость — не перед ней, не перед кем-либо. Но её слова, её спокойная искренность, словно иглы, впивались в его броню, которую он так тщательно выстраивал годами. — Именно это меня в тебе и бесит, — выпалил он, не сдержавшись. Его голос был резким, почти грубым, но в нём сквозила какая-то уязвимость, которую он тут же попытался скрыть, сжав челюсти. Ника вскинула брови, но её лицо осталось расслабленным, почти безмятежным. Она удивилась его словам, но усталость, накопившаяся за день, не дала ей зациклиться на своих эмоциях. Она просто смотрела на него, ожидая продолжения, как будто знала, что он не остановится. — Что именно? — её голос был мягким, но в нём чувствовалась искренняя заинтересованность, как будто она действительно хотела понять. Эджи сжал кулаки, его пальцы нервно теребили край пиджака. Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними, но тут же остановился, словно боясь переступить невидимую черту. — Ты слушаешь каждого, — начал он, и его голос дрожал от сдерживаемого раздражения. — Суёшь свой нос в то, что тебя к чертям собачьим не касается. Стараешься быть хорошенькой для всех. Наверняка знаешь, к чему это обычно приводит, но продолжаешь. Ты приходишь к нам домой, пускаешь к себе моего брата, слушаешь его жалобы. И не только его. Зачем-то помогаешь мне, хотя я тебя об этом совсем не просил. Зачем? Кто я тебе такой, чтобы тратить свои жизненные ресурсы на подобное? И кто они такие, чтобы получать столько твоего внимания? Чтобы сидеть у тебя на ушах, изливать душу, задерживаться допоздна в твоей гостиной… Зачем всё это? Он не заметил, как его голос стал громче, как слова полились потоком, словно прорвало плотину. Не заметил, как из желудка поднялось какое-то странное, вязкое чувство — смесь обиды, непонимания и чего-то ещё, чему он не хотел давать имени. Ревность? Нет, это слишком просто. Это было что-то глубже, что-то, что он не мог контролировать, и от этого чувствовал себя ещё более уязвимым. Эджи Боунс, человек, который всегда держал всё под контролем, вдруг оказался на краю пропасти, и эта пропасть звалась Николь Осло. Он давно заметил, как его отношение к ней меняется. Как лёд, которым он окружил своё сердце, начинает трескаться, лопаться под её взглядом, под её словами, под её проклятой улыбкой. Он замечал, как его взгляд, привыкший оценивать всё и всех, теплеет, когда она рядом. Как появляется невольный интерес, азарт, который он не мог объяснить. И нет, этого не было достаточно для чего-то большего, но достаточно для искренней злости. Для такого человека, как Эджи, подобные проявления чувств были равносильны слабости, а слабость он ненавидел больше всего. Ника молчала, её взгляд скользил по его лицу, изучая каждую черту, каждую тень. Она видела, как он борется с собой, как его глаза мечутся, пытаясь найти точку опоры. Наконец, она издала тяжёлый, почти судорожный вздох, который мог быть вызван прохладой ночи или её собственным волнением. — Знаешь… — начала Осло, и её голос был тихим, но твёрдым, как будто она долго собиралась с силами, чтобы сказать это. — Наверно, всё дело в том, что я сама попалась в эту ловушку. Я сбежала от своей семьи. От того, что называлось семьёй, но никогда ею не было. Встретила сначала Санса и Папса, а потом вас. И начала воспринимать вас всех за семью. За близких. У меня никогда не было такого понятия, как «дом». Было место, где я ночую, ем, прячусь от мира. Но дома — настоящего дома — не было. А вы оказались близко. Буквально на соседнем участке. Каждый из вас по-своему изранен, и каждый раз я смотрела на вас, как в зеркало. Как в этапы моего собственного взросления, преодоления… Я невольно потянулась навстречу, когда мне дали лишь один скромный намёк на то, что я кому-то нужна. Даже если как подушка для слёз. Или как объект для больных фантазий. Я словно постоянно мёрзну и хочу быть поближе к огню, пока он меня греет. Но при этом держу этот огонь подальше от себя, чтобы не обжечься. Ника замолчала, её взгляд опустился на асфальт, словно она искала там ответы. Эджи смотрел на неё, и его дыхание стало неровным. Её слова задели что-то глубоко внутри, что-то, что он давно похоронил под слоями дисциплины и контроля. Он видел её уязвимость, её искренность, и это пугало его больше, чем он был готов признать. — С каждым из вас я чувствую себя «дома» по-своему, — продолжила Ника, подняв взгляд и посмотрев ему прямо в глаза. — Это больное чувство. Так не должно быть. Ты прав, я знаю это. И я много об этом думала. Пока не пришла к одному интересному выводу… Она вдруг остановилась и повернулась к Эджи, заставив его тоже замереть. Его глаза, до этого настороженные и изучающие, теперь смотрели на неё с чем-то, что напоминало смесь любопытства и страха. — Почему вы тянетесь ко мне в ответ? Этот вопрос ударил его, как обухом по голове. Дыхание спёрло, и на мгновение он почувствовал себя так, будто мир вокруг замер. Он не дурак — он видел, как его братья реагируют на Нику. Санс с его тихой заботой, Папс с его бесконечными разговорами, даже Блу тянулся, как мотылек к свету… Но всё это время Эджи раздражался на неё, на её способность проникать в их жизни, но ни разу не задавался вопросом, почему они сами позволяют ей это делать. — Если тебе не комфортно… тебе или любому другому из вас… — продолжила Ника, её голос стал тише, но в нём появилась стальная нота. — То почему бы вам просто не оставить меня в покое? Не реагировать на меня, не задавать вопросов… Просто резко дать мне понять, что нам пора прекратить общение? Всё просто. Это круговорот нездоровых взаимоотношений, в которых должен появиться человек, который их прекратит. Выйдет сам или выведет остальных. И я… на пути к тому, чтобы стать таким человеком. Эджи молчал. Его разум, привыкший раскладывать всё по полочкам, анализировать и контролировать, вдруг оказался в тупике. Она была права — и это пугало его больше всего. Почему он не отстранился? Почему не поставил границы, как делал всегда? Почему её присутствие, её слова, её проклятая улыбка стали для него чем-то большим, чем просто раздражение? Он не хотел отвечать на этот вопрос. Не хотел, потому что ответ означал бы признать свою слабость, свою уязвимость. А Эджи Боунс не был слабым. Никогда. Но Ника смотрела на него, и в её глазах не было осуждения. Только усталость, искренность и что-то ещё — надежда, что он всё-таки ответит. И в этот момент, под светом тусклого фонаря, на пустынной улице, он вдруг понял, что этот разговор — не просто случайность. Это был момент, который мог всё изменить.  Или всё разрушить.

***

— В смысле он тебя уволил?! — Фэлл подскочил с кресла, едва не расплескав кофе на светлую обивку дивана. Его голос, обычно лениво-язвительный, сейчас дрожал от удивления, а глаза расширились, как будто Ника только что сообщила, что небо упало на землю. Понедельник, как всегда, не стучался в дверь, а врывался с ноги, снося всё на своём пути. Так и у Ники получилось. Вчерашний разговор с Эджи, который, казалось бы, закончился на тёплой ноте, теперь казался ей далёким сном. Они шли по пустынной улице, и в какой-то момент она почувствовала, что между ними возникло что-то хрупкое, почти осязаемое — не то доверие, не то понимание. Эджи молчал, когда она задавала свои вопросы, но потом ловко увёл разговор в сторону, обсуждая прошедший вечер в ресторане. Он даже похвалил её за выдумку с закусками — редкий комплимент, который заставил её сердце на мгновение замереть. Потом он оплатил её скромный набор продуктов — хлеб, крупы, макароны, ничего особенного — отвёз её домой, коротко попрощался, и она, стоя на пороге, смотрела, как его машина исчезает в ночи, чувствуя странное тепло в груди. А утром, как удар под дых, пришло сообщение: их рабочий контракт расторгнут. Без объяснений, без предупреждений, просто холодная строка текста, которая перечеркнула всё, что, как ей казалось, она начала строить. Ника потратила утро, чтобы собраться с мыслями. Она сидела на кухне, глядя на остывающий чай, прокручивая в голове вчерашний вечер, пытаясь понять, где она ошиблась. Но ответов не было. В конце концов, она решила, что сидеть в одиночестве и копаться в себе — это путь в никуда. Ей нужно было поговорить с кем-то, кто знает Эджи лучше, чем она. И вот она здесь, в доме братьев, зная, что Эджи уже на работе, а Фэлл и Кэррот точно дома. Остальные? Хрен поймёшь их расписание — Санс и Папс всегда появлялись и исчезали, как призраки, а Блу, кажется, вообще жил по какому-то своему, никому не понятному графику. С порога её встретил Кэррот, заспанный, несмотря на то, что часы показывали почти два часа дня. Его волосы торчали в разные стороны, а футболка была мятая, словно он только что выбрался из постели. Он лениво улыбнулся, увидев Нику, и махнул рукой, приглашая войти. Через пару секунд с кухни, гремя тарелкой и вилкой, примчался Фэлл, его татуированные руки мелькнули в воздухе, когда он удивлённо уставился на гостью. Едва завидев задумчивое, почти потерянное выражение на лице Ники, кузены переглянулись — их молчаливый обмен взглядами был красноречивее слов. Что-то случилось. Что-то серьёзное. Они впустили её в гостиную, и Ника, не говоря ни слова, приземлилась в одно из потёртых кресел, которые пахли старой кожей и кофе. На подлокотнике лежал сборник анекдотов Санса — потрёпанная книжица, которую он вечно забывал где попало. Ника машинально взяла её и начала листать, но её взгляд скользил по строчкам, не задерживаясь. Она не читала — просто пыталась занять руки, чтобы не выдать, как сильно её трясёт внутри. После недолгого молчания, которое казалось вечностью, она наконец выдавила из себя новость. Слова упали в тишину комнаты, как камни в воду, и вызвали бурю. Сказать, что Кэррот и Фэлл удивились, значит ничего не сказать. Даже Кэррот, обычно спокойный и рассудительный, как кот, греющийся на солнце, приподнял брови и издал звук, похожий на смесь свиста и сдавленного смешка. Он откинулся на спинку дивана, скрестив руки на груди, и его взгляд стал задумчивым, словно он уже начал складывать в голове кусочки пазла. Фэлл же, напротив, не смог усидеть на месте. С громким звоном поставив чашку с кофе на стеклянный столик, он вскочил, его движения были резкими, почти нервными. — Что произошло вообще? — татуированный принялся мерить шагами комнату, его брови были нахмурены, а пальцы нервно теребили край футболки. Ему казалось, что он уже проиграл их дурацкий спор с Никой — тот самый, из-за которого она вообще оказалась в этой передряге. И, чёрт возьми, он был почти уверен, что Эджи начал оттаивать, что его ледяная броня дала трещину. А тут такое известие — за пару дней до конца срока их детского пари! — Ты опять ему наговорила чего-то лишнего? — Фэлл остановился, бросив на Нику взгляд, полный злости и разочарования. «Неужели этим вечером мне прилетит из-за его плохого настроения?» — думал он, чувствуя, как раздражение закипает внутри. — «Ну спасибо, Ника… Ты с ним ссоришься, отделываешься лёгким испугом, а по шапке в итоге огребаю я». — Да ничего такого я ему не сказала, — Ника оторвалась от сборника анекдотов, от которого, если быть честной, не запомнила ни слова. Она смотрела на страницы, но видела только лицо Эджи — его напряжённый взгляд, его резкое движение, когда он отстранился от её прикосновения. Её голос был спокойным, но в нём чувствовалась усталость, как будто она всю ночь пыталась разгадать загадку, которая оказалась ей не по зубам. — То есть, всё-таки что-то сказала?! — Фэлл резко остановился, его глаза метнули в неё молнии, а руки сжались в кулаки, словно он готов был начать спорить прямо сейчас. — Прекрати, — вмешался Кэррот, цокнув языком. Его голос был мягким, но в нём чувствовалась твёрдость, как у человека, который привык разряжать напряжённые ситуации. — Ты прерываешь её. Она сама всё расскажет, верно, сахарок? — он улыбнулся, подмигнув Нике с той лёгкостью, которая всегда обезоруживала. Но Ника встретила его подмигивание скептичным взглядом и приподнятой бровью. Её губы дрогнули в полуулыбке, но в глазах не было веселья. Она устала от игр, от недосказанности, от попыток угадать, что творится в голове Эджи. — Не расскажу, — отрезала она, и её голос был таким же твёрдым, как стук захлопнувшейся двери. Повисла тишина, тяжёлая, как летняя духота. Фэлл замер, его челюсть сжалась, а Кэррот лишь слегка наклонил голову, словно изучая её. В комнате слышалось только тихое тиканье часов на стене да далёкий шум машин за окном. — И чего мы молчим? — наконец буркнул Фэлл, скрестив руки на груди и сверля Нику взглядом. Его раздражение было почти осязаемым, как статическое электричество в воздухе перед грозой. — Она не расскажет, — легко подметил Кэррот, пожав плечами. Его тон был таким же непринуждённым, как будто он комментировал погоду, но в его глазах мелькнула искренняя заинтересованность. Он явно пытался понять, что скрывается за молчанием Ники. — Не-не-не, так не пойдёт! — Фэлл тряхнул головой, его голос стал громче, а движения — резче. — Обрисуй хотя бы. Я должен понимать, за что буду отдуваться в ближайшие дни. Потому что, поверь, если Эджи в плохом настроении, это не только твоя проблема, а наша общая! Ника закатила глаза и издала тяжёлый вздох, который, кажется, вырвался из самой глубины её души. Она отложила сборник анекдотов на подлокотник и посмотрела на Фэлла, потом на Кэррота. Их лица — одно полное злости, другое любопытное, но сдержанное — были такими разными, но в обоих она видела одно: они знали Эджи лучше, чем она. И, возможно, они могли дать ей ответы, которых у неё не было. — Да не за что ты не будешь отдуваться, — сказала она, и её голос был усталым, но твёрдым. — Я просто задала ему вопросы, на которые вчера он не смог ответить. И, видимо, вот такой вот его поступок — это ответ на все мои вопросы. Он пытается что-то мне доказать. — Она замолчала, её пальцы нервно теребили край рукава. — Я пришла к вам сегодня, чтобы узнать, говорил ли он что-то или рассказывал ли. Но, судя по тому, что вы ничего не знаете, он действительно решил ответить на все мои вопросы вот таким… образом. Ника запрокинула голову на спинку кресла и прикрыла глаза, словно пытаясь отгородиться от всего мира. Её мысли путались, возвращаясь к вчерашнему разговору, к его молчанию, к его взгляду, который был одновременно тяжёлым и уязвимым. Она чувствовала себя так, будто пыталась собрать пазл, у которого половины кусочков не хватает. Почему он так поступил? Что она сказала такого, что заставило его оборвать всё так резко? Или это не она, а он сам — его страх, его стены, которые он возводил вокруг себя всю жизнь? Кэррот и Фэлл переглянулись. Татуированный нахмурился, его губы сжались в тонкую линию, и он наконец опустился на диван рядом с кузеном, словно силы его покинули. Кэррот же присвистнул, закинув руки за голову, и уставился в потолок, будто там были написаны ответы. В головах обоих роились вопросы и догадки о том, что могло произойти между Никой и Эджи. Фэлл думал о споре, о том, как близко Ника была к победе, и как теперь всё резко повернулось в его сторону. Кэррот же размышлял о другом — о том, как Эджи, человек, который всегда держал всех на расстоянии, вдруг позволил Нике подойти так близко, чтобы потом так резко её оттолкнуть. — Ты хоть намекни, о чём был ваш разговор, — тихо сказал Кэррот, нарушая тишину. — Потому что, сахарок, если Эджи что-то решил, это не просто так. Он не из тех, кто рубит с плеча без причины. Ника открыла глаза и посмотрела на него. В её взгляде была смесь усталости и решимости. Она знала, что они правы — у Эджи всегда была причина. Но что, если эта причина была не в ней, а в нём самом? Что, если её вопросы задели что-то, что он не готов был признать даже перед собой? — Я спросила его, почему он и вы все тянетесь ко мне, — сказала она наконец, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Почему вы не отстраняетесь, если вам так некомфортно. И, кажется, он не нашёл ответа. А это… — она кивнула на телефон, где всё ещё светилось сообщение об увольнении, — это его способ закрыть этот разговор. Навсегда. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неудобные. Фэлл смотрел на Нику, и на его лице отразилась целая гамма эмоций: сначала недоумение, потом — вспышка раздражения, направленная, очевидно, на брата. Он провёл рукой по волосам, взъерошив их ещё сильнее. Но затем, сквозь гнев, на его лице начало проступать нечто иное. Осознание. Медленное, хищное, почти торжествующее. Его губы, до этого сжатые в тонкую линию, дрогнули и изогнулись в кривой, полной чёрного юмора усмешке. — Так значит… — протянул он, и его голос был тихим, но в нём звенел металл. — Ты проиграла. Николь, до этого сидевшая в кресле в полной апатии, подняла на него усталый взгляд. Вся борьба, казалось, покинула её. Она просто кивнула, и в этом простом движении было больше смирения, чем во всех словах мира.  — Да, — её голос был едва слышен. — Я проиграла. Я должна тебе желание. Фэлл откинулся на спинку дивана, и его усмешка стала шире. Он не радовался открыто, нет. Его триумф был смешан с яростью на Эджи и странным, почти болезненным сочувствием к девушке напротив. Но он был тем, кто он есть, и не собирался упускать свою победу.  — Надо же, — протянул он, барабаня пальцами по подлокотнику. — И надо было моему брату-мудаку всё испортить за пару дней до финиша. Даже выиграть нормально не дал. Хотя ты тоже хорошо. Надо быть самоубийцей, чтобы так разговаривать с боссом. Это как пытаться разминировать уже тикающую на последних секундах бомбу голыми руками.  Кэррот, до этого молча наблюдавший за сценой, издал тихий, гортанный смешок. Он не смотрел на Фэлла, его взгляд был прикован к лицу Николь, и в нём читался неподдельный, почти научный интерес.  — Она не самоубийца. Она просто сделала то, чего он боится больше всего, — произнёс он спокойно, словно комментировал шахматную партию. — Она загнала его в угол. А когда Эджи в углу, он не отступает. Он сжигает мосты. — И дарит мне победу, — закончил за него Фэлл, но в его голосе не было радости. Скорее, какая-то злая ирония. Он посмотрел на Николь, и его усмешка пропала, сменившись привычной хмуростью. — Ладно. Про желание потом поговорим. Что произошло после этого разговора вообще? Именно в этот момент дверь в гостиную лениво скрипнула, и в проёме показалась до боли знакомая фигура. Санс. В своей неизменной синей худи, шортах и розовых тапочках. В одной руке он держал надкусанный сэндвич, из которого капал кетчуп, а в другой — бутылку с тем же кетчупом. Он обвёл комнату сонным взглядом, который тут же стал более осмысленным, заметив тяжёлую, гнетущую атмосферу. — Что, вечеринка, а меня не позвали? — протянул он, делая шаг внутрь. — У вас такие лица, будто вы только что посмотрели марафон мелодрам. Кто умер? — Почти, — буркнул Фэлл. — Эджи уволил Нику за то, что та завела с ним разговор о том, зачем он тянется к ней.  Санс замер на полпути к дивану. Он медленно опустил сэндвич, его ленивая улыбка исчезла. Он посмотрел на Николь, потом на Фэлла, потом на Кэррота. Его взгляд был острым, пронзительным. Он не выразил удивления. Вместо этого он издал долгий, усталый вздох, в котором слышалось вековое знание о повадках младшего Боунса.  — А, — только и сказал он. — Значит, до него всё-таки дошло. Все трое уставились на него.  — В смысле «дошло»? — не выдержал Фэлл.  — Дошло, что он не железный, — пояснил Санс, подходя к дивану и бесцеремонно усаживаясь рядом с Кэрротом. Он откусил кусок сэндвича и, прожевав, продолжил. — Этот ваш разговор… Он просто нажал на все его болевые точки сразу. Эджи не умеет справляться с чувствами. Особенно с теми, которые ему нравятся. Когда он чувствует что-то, что не может контролировать, он это уничтожает. Или убегает. В данном случае, он решил сделать и то, и другое. Его слова были простым и точным диагнозом. Он подтвердил всё, о чём они только что говорили. — Он не хотел тебя увольнять, малая, — сказал Санс, глядя на Николь. Его взгляд был тёплым и сочувствующим. — Он просто не знает, как сделать так, чтобы ты осталась, и при этом не разрушить его собственный мир, построенный на контроле. Поэтому он выбрал самый простой и самый идиотский путь. — И что нам теперь делать? — спросил Фэлл. — Просто сидеть и ждать, пока он превратится в ледяную статую окончательно? Санс усмехнулся. В его глазах блеснул знакомый огонёк.  — Ждать? Нет. Ждать — это скучно. У меня есть идея получше, — он отложил сэндвич, наклонился вперёд и понизил голос до заговорщического шёпота. — Ему нельзя давать отсидеться в своей крепости. Его нужно оттуда выкурить. Мы устроим ему маленькую встряску. Спецоперацию под кодовым названием «Вытащить Эджи из раковины». Николь, Фэлл и Кэррот переглянулись. Идея была абсурдной, рискованной и совершенно в стиле Санса. — Я не хочу создавать ещё больше проблем, — начала было Николь, но Санс её перебил.  — Ты не будешь. Мы просто… напомним ему, что сжигать мосты — это одно, а пытаться в одиночку потушить пожар — совсем другое. У него сегодня вечером встреча с поставщиками в неформальной обстановке. В том самом джаз-баре в центре. — И?.. — Фэлл подался вперёд, уже увлечённый идеей.  — И мы тоже туда пойдём, — закончил Санс с хитрой улыбкой. — Все вместе. Как друзья, которые просто решили хорошо провести вечер. Посмотрим, как он будет поддерживать свою ледяную маску, когда прямо перед ним будем сидеть мы. Особенно ты, малая. План был безумным. Но в этом безумии была своя логика. Оставить Эджи одного сейчас — значило позволить ему окончательно закрыться. А появиться всем вместе там, где он этого не ждёт, — значило показать, что они не собираются так просто исчезать из его жизни только потому, что ему стало страшно. — Я не знаю, Санс… — Николь колебалась.  — Знаешь, малая, — он подмигнул ей. — Иногда, чтобы потушить пожар, нужно подойти к нему поближе. Фэлл усмехнулся, в его глазах загорелся азарт. Кэррот молча кивнул, его лицо было непроницаемым, но Николь увидела, как дрогнул уголок его губ. Они были в деле. Все вместе. Незаметно даже для самих себя они объединились в четвёрку шалунов, близких заговорщиков. Это как дуэт близнецов Уизли в Хогвартсе: они вечно вытворяли что-то эдакое, понимали друг друга с полуслова и в целом делали всё, чтобы не дать окружающим спокойно дышать. Только тут уже не дуэт, а целый квартет из сорванцов. И Ника, глядя на их лица, вдруг почувствовала, как усталость отступает, а на её место приходит странная, пьянящая смесь страха и решимости. Кажется, этот понедельник обещал быть очень, очень длинным.

***

Джаз-бар «Полуночный блюз» встретил их приглушённым светом и густым, бархатным звуком саксофона. Воздух здесь был тяжёлым и тягучим, пропитанным запахами дорогого алкоголя, сигарного дыма и чего-то ещё — неуловимого, как старое воспоминание. Это было место не для случайных прохожих. Сюда приходили, чтобы заключать сделки в полумраке, прятать лица в тени и вести разговоры, которые не предназначались для чужих ушей. Идеальная крепость для такого человека, как Эджи. Николь почувствовала, как по спине пробежал холодок, когда они переступили порог. Она была одета в простое чёрное платье чуть выше колена — единственное, что показалось ей подходящим для такого места. Рядом с ней Фэлл выглядел на удивление органично в своей чёрной водолазке и брюках, словно был здесь завсегдатаем. Кэррот, как всегда, был расслаблен, его ленивая улыбка и светлая толстовка создавали резкий контраст с мрачной атмосферой бара. А Санс… Санс был в своей неизменной синей худи, и его вид в этом элитном заведении был настолько абсурдным, что это почти казалось продуманным ходом. — Так, план такой, — прошептал Санс, когда хостес, едва скрывая удивление от их разношёрстной компании, повела их к столику. — Мы просто садимся, заказываем напитки и ведём себя так, будто мы здесь случайно. Никакой агрессии. Мы — просто фон. Самый громкий и раздражающий фон, который только можно придумать. Столик, который они заняли, находился в идеальном месте — в уютной нише с плюшевым диванчиком, достаточно далеко, чтобы не казаться навязчивыми, но с идеальным обзором на дальний угол, где, как и предсказывал Санс, уже сидел Эджи. И он их заметил. Николь увидела его почти сразу. Он сидел в глубоком кожаном кресле, его силуэт был резок и неподвижен на фоне мягкого, тёплого света торшера. Его собеседником был седовласый мужчина в дорогом костюме, который что-то говорил, активно жестикулируя. Эджи не слушал. Его взгляд был прикован к ним. Физически он не шелохнулся, но Николь почувствовала, как изменилась вся его фигура. Плечи напряглись, спина выпрямилась ещё сильнее, превращаясь в натянутую струну. В его красных глазах мелькнуло чистое, незамутнённое изумление, которое тут же утонуло в волне ледяной, сжигающей ярости. Он медленно поднял бокал с виски, сделал глоток, и всё это время его взгляд, тяжёлый и острый, как стилет, не отрывался от их столика. Он не просто смотрел. Он сверлил. Он препарировал их одним взглядом, пытаясь понять, разгадать, уничтожить. Этот взгляд был физическим давлением. Николь почувствовала, как воздух вокруг их столика сгустился, стал тяжёлым. Она инстинктивно съёжилась, её пальцы нервно сжали меню. Она была центром этого взгляда. Она это знала. К ним подошёл официант. Санс заказал себе колу, Кэррот — медовый сбитень, а Фэлл, бросив вызывающий взгляд в сторону брата, — двойной виски. Николь ограничилась вишнёвым соком. Разговор не клеился. Музыка саксофона, казалось, только подчёркивала звенящую тишину между ними. — Он нас испепелит, — первым нарушил молчание Фэлл. Он не смотрел на брата, его взгляд был устремлён в янтарную жидкость в своём стакане. Но он чувствовал этот прожигающий взгляд на своём затылке. — Просто взглядом. А потом придёт и добьёт. Я серьёзно, Ника, мне сегодня ночевать негде будет. Он меня на порог не пустит. Он говорил это с привычной ему грубостью, но Николь услышала в его голосе неподдельное беспокойство. Не просто страх перед гневом брата, а что-то более глубокое. Страх снова оказаться выставленным за дверь, отвергнутым. — Можно я у тебя останусь? На пару ночей, — он наконец поднял на неё взгляд, и в его красных глазах не было обычной наглости. — Пока он не остынет. Я на диване, честно. Даже храпеть не буду. Наверное. Николь почувствовала, как внутри что-то сжалось. Вот он, Фэлл. Прячется за маской плохого парня, а на деле — ищет убежища. Она открыла рот, чтобы согласиться, но взгляд Эджи, который, казалось, стал ещё тяжелее, заставил её слова застрять в горле. Дышать стало трудно. Она чувствовала себя бабочкой, приколотой к бархату его вниманием. Каждый её вдох, каждый жест, каждое слово — всё было под его микроскопом. — Я… — начала она, — мне нужно в уборную. Она встала так резко, что стул за ней качнулся. Не дожидаясь ответа, Николь почти бегом направилась вглубь зала, чувствуя на своей спине три пары удивлённых глаз и один — испепеляющий. Как только её фигура скрылась за поворотом в коридор, атмосфера за столиком мгновенно изменилась. Маска светской беседы была сброшена. — Ладно, она ушла, — Фэлл развернулся к Сансу, его голос был низким и злым. — А теперь колитесь. Что это за цирк? Санс, я понимаю, ты у нас стратег хренов. Но вы двое, — он кивнул на Кэррота, — что вы здесь забыли? Какой ваш интерес? Кэррот лениво улыбнулся и сделал глоток сбитня. — Мой интерес? — переспросил он. — Чисто эстетический. Я коллекционирую интересные моменты. А этот, — он кивнул в сторону Эджи, — обещает быть незабываемым. — Прекрати говорить загадками, — прошипел Фэлл. — Он не загадками говорит, — вмешался Санс, откидываясь на спинку дивана. Он выглядел расслабленным, но его глаза были острыми и внимательными. — Он говорит правду. Ты, Фэлл, всё ещё думаешь, что мы здесь брата спасаем от самого себя. Мило, но наивно. Фэлл нахмурился. — А что, нет? — Нет, — Санс усмехнулся. — Мы не спасатели. Мы игроки. Помнишь, я тебе говорил про игру? Ты всё ещё играешь в шашки, друг мой, а мы уже давно в покер. Он сделал паузу, давая Фэллу осознать сказанное. — Эджи сделал сильный, но очень глупый ход. Он убрал с доски ключевую фигуру, потому что она заставила его почувствовать то, чего он боится. Он показал свою слабость. Он показал, что Ника для него — не просто работник. А раз так, то он — серьёзный соперник. А что делают с соперником? Его изучают. Я здесь, чтобы посмотреть, как он будет себя вести. Как он реагирует на давление, когда причина этого давления — она. Это бесценная информация. Я хочу увидеть его карты. Фэлл молчал, ошарашенно глядя на Санса. Он всегда подозревал, что за ленью и шутками комика скрывается острый ум, но сейчас он видел перед собой холодного, расчётливого стратега. И это пугало. — То есть, ты используешь её, чтобы… прощупать Эджи? — наконец выдавил он. — Я не использую её, — спокойно возразил Санс. — Я использую ситуацию. Ситуацию, которую создал Эджи. И, между прочим, этим я и ей помогаю. Она ведь тоже хочет ответ. А лучший способ получить ответ от Эджи — это загнать его в угол, где ему некуда будет врать. Так что это взаимовыгодная сделка. — Санс прав, — снова вступил Кэррот. — Это самый интересный ход за всю партию. Эмоциональный срыв от самого контролируемого игрока. Я бы заплатил, чтобы увидеть это вблизи. Я здесь не для того, чтобы кому-то помогать. Я здесь, чтобы наблюдать. Эджи уволил её не потому, что она ему безразлична. А как раз наоборот. И я хочу посмотреть, как далеко он готов зайти в своём самообмане. Это… познавательно. Фэлл откинулся на спинку стула. Он чувствовал себя идиотом. Они все играли в свою игру, а он, как последний дурак, думал о братской любви и о том, где ему переночевать. Но злость быстро сменилась каким-то горьким азартом. Если они все игроки, то и он не будет просто пешкой. — Ладно, — буркнул он. — Я понял. Разведка. Именно в этот момент из-за угла показалась Николь. Она выглядела чуть свежее, видимо, умылась холодной водой. Братья мгновенно замолчали, и когда она подошла, Санс уже лениво улыбался, а Кэррот рассматривал узоры на своём стакане. — О чём говорили? — спросила она, садясь на своё место. — О музыке, — не моргнув глазом, ответил Кэррот. — Решали, достаточно ли в этом саксофоне блюза, или это уже попса. Николь скептически приподняла бровь, но спорить не стала. Она снова почувствовала на себе тяжёлый взгляд Эджи и вздохнула. — Мы тут как раз гадали… — начал Санс, поворачиваясь к ней. — Какова твоя ставка в этой игре, малая? Зачем ты согласилась на эту авантюру? Ведь могла бы просто забить. Николь посмотрела на него, потом на Фэлла, потом на Кэррота. Их лица были полны ожидания. Она сделала глоток сока, собираясь с мыслями. — Потому что я устала от недосказанности, — твёрдо ответила она. — Всю свою жизнь я пыталась угадать, что думают другие. Что чувствует моя мать. Что на уме у моего бывшего. Я устала строить догадки. Эджи поступил со мной так, как поступали они — он принял за меня решение и просто выкинул меня из своей жизни, не объяснив причин. Я не хочу работу обратно. Я хочу ответ. Прямой и честный. Я хочу, чтобы он посмотрел мне в глаза и сказал, что уволил меня, потому что ему действительно некомфортно от моего присутствия. Скажет это — и я уйду. И больше никогда не появлюсь ни в его ресторане, ни в вашем доме. Но если он врёт… я хочу, чтобы он признал, что просто испугался. Я здесь ради правды. Какой бы она ни была. Её слова повисли в воздухе. Братья молчали, поражённые её прямотой и уязвимостью. Именно в этот момент их молчание было нарушено. Скрипнул стул. Николь подняла глаза. Собеседник Эджи ушёл. Он остался за столиком один. И теперь он медленно, не сводя с них взгляда, поднимался на ноги. Он не пошёл к выходу. Он не подозвал официанта. Он медленно, с достоинством хищника, который знает, что жертва никуда не денется, направился прямо к их столику. Каждый его шаг отдавался в голове Николь глухим ударом. Она видела, как расходятся другие посетители, освобождая ему дорогу, словно чувствуя исходящую от него ауру холода. Он не смотрел по сторонам. Его взгляд, тяжёлый и острый, как стилет, был прикован к их столу, к ней. Музыка саксофона, до этого казавшаяся меланхоличной, теперь звучала как саундтрек к неизбежной катастрофе. Фэлл напрягся всем телом, его рука легла на стакан с виски, пальцы побелели. Санс откинулся на спинку дивана, его лицо было непроницаемым, но в глубине глаз застыла холодная оценка. Кэррот с неподдельным, почти детским любопытством наблюдал за приближением бури, слегка склонив голову набок. Эджи подошёл к их столу и остановился. Он обвёл их всех долгим, тяжёлым взглядом, задержавшись на Николь на долю секунды дольше. Его фигура, высокая и напряжённая, отбрасывала на их столик тень, которая, казалось, поглотила весь свет. — Какого чёрта вы здесь делаете? — его голос был тихим, почти безэмоциональным, но в этой тишине чувствовалась вся мощь сдерживаемой бури. Наступила тишина. Ответ повис в воздухе, никто не решался его произнести. — Решили попробовать местный сбитень, — первым нашёлся Кэррот с самой невинной улыбкой. — Говорят, он здесь лучший. Эджи даже не удостоил его взглядом. Он смотрел на Санса. — Это твоих рук дело. — Угадал с первого раза, — не стал отпираться комик, его обычная улыбка казалась натянутой. — Мы просто отдыхаем. Имеем право. Эджи перевёл взгляд на Фэлла, который смотрел на него исподлобья, как волчонок, готовый к драке. — А ты? Тоже решил отдохнуть? Или забыл, что завтра у тебя работа? — Я помню, — буркнул Фэлл. — Но сегодня ещё не завтра. Наконец, его взгляд остановился на Николь. Он смотрел на неё долго, и в его глазах была целая вселенная — гнев, боль, непонимание и что-то ещё, что она не могла расшифровать. Это был взгляд человека, которого предали и загнали в угол одновременно. — А ты, Осло? — спросил он так тихо, что его услышала только она. — Ты чего здесь хочешь? Она подняла на него глаза. Её сердце колотилось в рёбрах, как пойманная птица, но страх ушёл, сменившись холодной, ясной решимостью. Она была здесь ради ответа, и она его получит. — Ответ, — просто ответила она, её голос не дрогнул. Эджи горько усмехнулся. Уголки его губ дёрнулись, но это не было похоже на улыбку. Это был оскал. Он покачал головой и, обойдя их столик, сел на свободный стул, который стоял чуть поодаль. Движение было резким, выверенным. Он поставил локти на стол и сцепил пальцы в замок, создавая барьер между собой и ними. — Что ж. Говорите. Раз уж вы так этого хотели. У вас пять минут. И он замолчал, глядя на них с выражением человека, который пришёл на собственную казнь и теперь с презрением ожидает своих палачей. Он перехватил инициативу, превратив их вторжение в допрос. — Ты уволил её, — первым заговорил Фэлл. Это была не жалоба, а констатация факта. Голая, неприкрытая, как рана. — Ни за что. Эджи медленно повернул голову к брату. — Это тебя не касается. Это рабочие отношения. — Рабочие отношения? — Фэлл усмехнулся, но смех вышел злым. — Ты хоть раз в жизни разделял работу и дом? Всё, что происходит в твоём ресторане, ты тащишь домой и вываливаешь на меня. Так что да, это меня касается. Ты испортил ей настроение, она пришла к нам, теперь у меня из-за этого дерьмовое настроение. Прямая связь. — Если твоё настроение зависит от неё, то это твои проблемы, — отрезал Эджи, и его слова ударили Фэлла, как пощёчина. — Мои проблемы?! — он подался вперёд, его голос стал громче. — Да ты… Ты просто трус! Ты испугался и сбежал, как делаешь всегда, когда что-то идёт не по твоему плану! — Я не сбежал. Я принял решение, — голос Эджи был ледяным. — Она сама попросила её игнорировать. Я просто выполнил её просьбу. Самым эффективным способом. Николь вздрогнула. Так вот как он это видел. Не как свой страх, а как её просьбу. Он перевернул всё с ног на голову, чтобы оправдать себя. — Ты не выполнил её просьбу, — вмешался Санс, его голос был ленивым, но каждое слово било точно в цель. — Ты использовал её слова как предлог. Как щит. Потому что она задала тебе вопрос, на который у тебя нет ответа. Эджи резко повернулся к нему. — А ты у нас теперь психолог? — Нет, — Санс пожал плечами. — Я просто хороший наблюдатель. И я вижу, что ты врёшь. Ты не хотел её увольнять. Но ты не знал, что делать. И выбрал самый простой путь. Путь разрушения. — Это было не разрушение. Это был контроль, — прошипел Эджи. — Контроль? — тихо спросила Николь, и все взгляды обратились к ней. Она смотрела прямо на Эджи, и её глаза, обычно тёплые, сейчас были тёмными и глубокими, как омут. — Ты правда думаешь, что убегать от человека, который заставляет тебя что-то чувствовать, — это контроль? Эджи, это — страх. Ты боишься. И ты имеешь на это право. Но ты не имеешь права прятаться за моими словами. Она подалась вперёд, положив руки на стол. Её голос стал тише, но в нём появилась стальная нота. — Я не прошу работу обратно. И я не буду извиняться за тот разговор. Но я хочу, чтобы ты посмотрел мне в глаза и сказал, что уволил меня, потому что тебе действительно некомфортно от моего присутствия. Скажи это. И я уйду. И больше никогда не появлюсь ни в твоём ресторане, ни в вашем доме. Её слова повисли в воздухе. Это был ультиматум. Чистый и прямой. Она дала ему выход — простой и лёгкий. Всего лишь одна маленькая ложь, и она исчезнет. Эджи смотрел на неё, и его маска трещала по швам. Он открыл рот, чтобы что-то ответить, чтобы произнести эти спасительные, лживые слова, но не смог. Язык не слушался. Потому что перед её спокойным, честным взглядом ложь казалась невозможной. Сказать это — значило бы солгать. А не сказать — значило бы признать своё поражение. Признать, что она права. Признать, что он боится. Кэррот, до этого молчавший, вдруг лениво протянул, глядя на свои часы: — Кажется, наши пять минут истекли. Эджи медленно повернул на него голову. А потом, к всеобщему изумлению, он откинулся на спинку стула и рассмеялся. Тихим, глухим, почти беззвучным смехом, полным горечи и усталости. — Вы… — он покачал головой, проводя рукой по лицу. — Вы все просто невыносимы. Он поднялся. Его движения были уставшими, лишёнными обычной резкости. — Поехали домой. Все. Разговор окончен. Он развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь. Квартет переглянулся. Санс пожал плечами с видом «я же говорил». Фэлл выглядел озадаченным, но на его лице читалось облегчение. Кэррот — довольным, как учёный, чей эксперимент удался. А Николь… она смотрела ему вслед и понимала, что получила свой ответ. Он не смог солгать. А значит, она была права. Они пробили брешь в его стене. И теперь оставалось только ждать, когда она рухнет окончательно. Они поднялись и молча пошли за ним, выходя из прокуренного полумрака бара в прохладную, но свежую ночную неизвестность. Дорога домой проходила в густой, почти осязаемой тишине. Чёрный седан Эджи бесшумно скользил по пустынным ночным улицам, и свет фонарей, проносясь мимо, выхватывал из темноты напряжённые лица. Фэлл, вопреки ожиданиям, сел на переднее сиденье, рядом с братом. Это был смелый шаг, молчаливое заявление о том, что он не собирается прятаться. Кэррот, Санс и Николь устроились сзади. Санс сразу же занял место у окна, прислонился головой к холодному стеклу и, казалось, задремал, хотя Николь знала, что он просто наблюдает. Кэррот сидел в другом углу, его лицо было скрыто в тени, и только блики от проезжающих машин иногда освещали его задумчивую усмешку. Николь оказалась посередине, зажатая между двумя полюсами спокойствия, и чувствовала себя центром урагана, который на время затих, но не исчез. Никто не проронил ни слова. Звук двигателя, шорох шин по мокрому асфальту и тихое шипение кондиционера — вот и вся музыка этого странного возвращения домой. Каждый был погружён в свои мысли, переваривая события вечера, который изменил правила игры для всех. Эджи вёл машину, его руки крепко сжимали руль. Он проиграл. Не им. Самому себе. Они пришли и безжалостно вскрыли его защиту, обнажив то, что он так тщательно прятал — страх. Страх перед чувствами, перед хаосом, который вносила в его упорядоченный мир эта девушка. Она была переменной, которую он не мог просчитать. Её спокойствие выводило его из себя, её уязвимость обезоруживала, а её сила… её сила пугала. Уволить её было актом паники, попыткой вырвать из уравнения неизвестное. Но они пришли и вернули её обратно, прямо в центр его мира. И теперь он не знал, что делать. Впервые за долгие годы Эджи Боунс не знал, какой сделать следующий ход. Он чувствовал себя голым под их взглядами, и это было невыносимо. Но где-то в глубине, под слоями гнева и унижения, шевелилось что-то ещё. Странное, почти неуловимое чувство облегчения. Словно с его плеч сняли неподъёмный груз, который он сам на себя и взвалил. Фэлл сидел рядом, уставившись на дорогу. Он не смотрел на брата, но чувствовал его напряжение каждой клеткой. Он выиграл спор. Николь теперь должна ему желание. Эта мысль должна была приносить удовлетворение, но вместо этого в душе был какой-то горький осадок. Он победил нечестно, благодаря самодурству брата. И эта победа казалась пустой. Вечер в баре показал ему то, что он и так знал, но боялся признать: Эджи не был неуязвимым монстром. Он был таким же, как и он сам — израненным, напуганным мальчишкой, который просто научился лучше прятать свои шрамы. Фэлл вспомнил её слова: «Ты снова отталкиваешь всех». И это было правдой. Он злился на Эджи, но в то же время ему было его жаль. И эта жалость смешивалась с каким-то новым, непонятным чувством ответственности. Может, ему пора перестать быть просто старшим братом, который вечно создаёт проблемы, и стать кем-то ещё? На заднем сиденье Николь смотрела на проплывающие мимо огни города. Она получила свой ответ. Он не смог ей солгать. А значит, дело было не в ней. Дело было в нём. Это осознание не принесло ей радости, скорее, глубокую, всепоглощающую грусть. Ей было жаль его. И Фэлла. И Санса, который взвалил на себя роль няньки для всех. И Кэррота с его невидимой болью. И Блу… Она вдруг остро почувствовала себя частью этой сложной, изломанной семьи. Она хотела им помочь, но понимала, что сама ещё не до конца выбралась из своей собственной клетки. Вечер в баре был риском, но он был необходим. Она увидела их всех — настоящих, без масок. И поняла, что эта игра, в которую они играют, гораздо сложнее и опаснее, чем ей казалось. И она больше не была уверена, что хочет в ней участвовать. Может, ей пора сделать свой собственный ход? Выйти из игры. Санс приоткрыл один глаз, глядя на отражение Николь в тёмном стекле. Его план сработал. Даже лучше, чем он ожидал. Он увидел то, что хотел: Эджи сломался. Он показал свои карты. И они были до ужаса предсказуемыми — страх и гордыня. Теперь Санс знал его слабость. Но победа не принесла ему удовлетворения. Он посмотрел на поникшую фигуру Николь и почувствовал укол вины. Он втянул её в это. Он использовал её как катализатор, зная, что именно она сможет пробить броню Эджи. Он играл в свою игру, но забыл, что на доске — живые люди. Он хотел защитить её, но вместо этого бросил в самое пекло. И теперь, глядя на неё, он думал не о следующем ходе. Он думал о том, как теперь всё это исправить. А в самом тёмном углу сидел Кэррот. На его лице играла едва заметная, довольная улыбка. Шоу удалось на славу. Все маски были сброшены, все карты — на столе. Он получил то, чего хотел: бесценные наблюдения за поведением игроков в стрессовой ситуации. Эджи оказался предсказуемо уязвимым. Фэлл — неожиданно рефлексирующим. Санс — расчётливым, но с налётом совести. А Николь… она оказалась самым сильным игроком. Она не играла по их правилам. Она создавала свои. И это делало её невероятно опасной и притягательной. Кэррот понял, что его роль наблюдателя ему надоела. Наблюдать — скучно. Гораздо интереснее — самому двигать фигуры. И он уже знал, какой ход сделает следующим. Машина свернула на их тихую улицу и плавно остановилась между двумя домами. Двигатель затих, и наступила абсолютная тишина. Никто не спешил выходить. Они просто сидели, каждый в своём мире, объединённые одной ночью, которая изменила всё.