Шесть дорог к тебе

Утро четверга, на удивление, не принесло с собой привычной тяжести и желания спрятаться от мира под одеялом. Николь проснулась от мягкого, молочного света, который просачивался сквозь тонкую ткань штор, рисуя на деревянном полу причудливые, подвижные узоры. Впервые за долгое время она проснулась сама по себе, с ощущением удивительной лёгкости во всём теле. Дом дышал тишиной, но эта тишина больше не была гнетущей и одинокой. Она была… уютной. Наполненной запахом вчерашнего дождя и свежестью, проникающей сквозь приоткрытое на ночь окно. Она потянулась, чувствуя, как сладко хрустят позвонки, и улыбнулась собственным мыслям. Разговор в баре, каким бы напряжённым он ни был, и эта странная, молчаливая поездка домой оставили после себя не тревогу, а ясность. Словно кто-то протёр запотевшее стекло, и теперь она видела всё немного чётче. Она получила свой ответ в молчании Эджи, и этого было достаточно. Пока что. Николь встала с кровати и босиком прошлёпала на кухню. Вместо привычной чашки крепкого кофе, который обычно служил ей бронёй от мира, она поставила на плиту чайник и достала из холодильника масло и яйца. Ей захотелось чего-то настоящего. Домашнего. Того, что пахнет заботой.  Через полчаса кухня наполнилась волшебным ароматом печёных яблок, корицы и ванили. Николь, напевая себе под нос какую-то незамысловатую мелодию, вытащила из духовки небольшой, но идеально румяный яблочный пирог. Она смотрела на него, и на душе становилось ещё теплее. Это был её собственный, маленький ритуал по возвращению к себе. Именно в этот момент, когда она отрезала себе первый, самый ароматный кусочек, на столе завибрировал телефон. Мишель. — Алло, это база? Потерянный боец Осло вышел на связь? — голос подруги в трубке был, как всегда, бодрым, театральным и полным иронии. — А то слухи уже ползут, как змеи. Ты же знаешь Томаса, он обожает всякие… интересные места. Например, бар под названием «Полуночный блюз», — и Ника чувствует, как уголки её губ медленно ползут вверх. — Говорят, в понедельник вечером в «Полуночном блюзе» разыгралась немая сцена, достойная финала артхаусного фильма. И ты была в главной роли. Николь рассмеялась, устраиваясь за столом поудобнее. Только Мишель могла превратить любую драму в съёмочную площадку. — Привет. Слухи сильно преувеличены. Никакой драмы, просто… напряжённая беседа. — Беседа? Милая, «беседа» — это когда мы с тобой обсуждаем, стоит ли Тому Брауну брить щетину, — фыркнула Мишель. — А когда пять человек с тяжёлым прошлым и сложными взаимоотношениями собираются в одном месте и молча сверлят друг друга взглядами — это завязка для триллера. Тебе нужен агент, я серьёзно. Так что там произошло? Твой ледяной босс всё-таки растаял или просто треснул? Николь вздохнула, понимая, что простым «всё нормально» тут не отделаешься. Она вкратце, без лишних эмоциональных подробностей, описала ситуацию: увольнение, поход в бар, напряжённый разговор и неожиданное перемирие. — Погоди, погоди, — прервала её Мишель. — То есть, вы всей этой толпой вломились в его логово, устроили ему публичную интервенцию, и он… просто отвёз вас всех домой? — в её голосе слышалось неподдельное изумление. — Ник, это нелогично. Это нарушение всех законов драматургии. Конфликт не разрешён. Он должен был либо всех вас испепелить, либо пасть на колени и рыдать. А он просто… вызвал такси? Скучно. — Он был на своей машине, — поправила Николь, не сдержав улыбки. — Неважно! — отмахнулась Мишель. — Факт в том, что он поступил не по сценарию. Значит, ты действительно выбила его из колеи. Интересно… — она на мгновение замолчала, было слышно, как она прихлёбывает кофе. — Ладно, с этим тираном всё понятно, он ещё себя покажет. Что насчёт сегодня? Надеюсь, ты не собираешься провести ещё один день в своём скиту, анализируя его поведение? — Нет, — Николь посмотрела на свой пирог. — Я иду гулять с Папайрусом. — Свидание! — тут же провозгласила Мишель с таким восторгом, будто сама написала эту сцену. — Это не свидание, — покраснев, возразила Николь. — Просто прогулка. — Ага, «прогулка», — протянула Мишель, и Николь почти видела, как та закатывает глаза. — Слушай меня, как режиссёр режиссёра. Папайрус — это классический типаж «Золотое сердце». Герой, спасатель, душа компании. Очень хороший материал для второго акта, чтобы главная героиня почувствовала себя в безопасности. Но будь осторожна, такие персонажи часто остаются во френдзоне к финалу. — Мишель! — возмутилась Николь, хотя и знала, что в словах подруги была доля её циничной правды. — Всё-всё, молчу! — рассмеялась та. — Просто повеселись там. Ты заслужила. И если что, звони. Вытащим тебя из любой передряги, даже если придётся отбиваться от армии влюблённых парнишек. Они ещё немного поболтали, и после разговора Николь почувствовала себя ещё лучше. Просто и легко. Она доела свой кусок пирога, выпила чай и пошла собираться, предвкушая сегодняшний день. Ровно в назначенное время в дверь деликатно постучали. Николь открыла и увидела на пороге сияющего Папайруса. Он был одет в простую, но идеально выглаженную светлую рубашку и джинсы. В руках он держал маленький букетик полевых ромашек. — Привет! — его улыбка была такой широкой и искренней, что невозможно было не улыбнуться в ответ. — Это тебе. Я подумал, что они похожи на маленькие солнышки и… в общем, ты готова? Слушай, я тут узнал, в городском парке сегодня большой благотворительный фестиваль в пользу приюта для животных. Будет куча щенков, музыка, уличная еда... Поехали, а? Развеемся. Сделаем доброе дело и просто отдохнём. Я вызвал такси, оно будет скоро! Он с гордостью указал на свой телефон, где в приложении маячила одинокая машинка, находящаяся, судя по карте, на другом конце города. Николь посмотрела на это, потом на сияющее лицо Папайруса, и не смогла сдержать смех. Тёплый и совсем не обидный. — Папи, ты забыл, где мы живём? — сказала она, качая головой. — «Скоро» для нашего такси — это минут пятнадцать-двадцать, если водитель не решит по пути заехать за шаурмой. Лицо Папайруса слегка вытянулось от разочарования. Он явно хотел произвести впечатление своей предусмотрительностью. — Оу… Я не подумал. — Ничего страшного, — её голос звучал мягко. Она посмотрела на него, такого высокого и немного нелепого, стоящего на её скромном крыльце с букетиком ромашек, потом перевела взгляд вглубь своего дома, где всё ещё витал аромат яблок и корицы. И решение пришло само собой. Лёгкое и естественное. — Не будешь же ты ждать на улице. Заходи. У меня как раз пирог испёкся. Выпьем чаю, пока ждём. Папайрус замер. Его глаза расширились от удивления, а потом в них вспыхнул такой неподдельный, чистый восторг, что, казалось, ромашки в его руках стали ярче. — Правда? — выдохнул он. — Можно? — Можно, — кивнула Николь, отступая в сторону и впервые за всё время их знакомства добровольно открывая перед ним дверь в свой маленький мир. Он шагнул через порог, и в этот момент для них обоих началось что-то совершенно новое. Для Николь — потому что она впервые добровольно впустила Папайруса в своё личное, почти сакральное пространство, которое до этого было её крепостью и убежищем. Для Папса — потому что он впервые увидел этот мир изнутри. Он замер в прихожей, оглядываясь с почти детским, благоговейным любопытством. Он ожидал увидеть что угодно — творческий беспорядок, стопки книг, может, даже тот хаос, о котором иногда шутил Санс. Но вместо этого он увидел… дом. Простой, чистый, немного пустоватый, но невероятно уютный. — Ого… — только и смог выдохнуть он, неуверенно снимая кроссовки. — У тебя так… по-настоящему. Николь усмехнулась, забирая у него букетик ромашек. — А ты думал, у меня тут логово дракона с разбросанными костями? — Нет! — тут же испуганно возразил Папс. — Я просто… я представлял всё немного иначе. Более… строго, что ли. Она нашла небольшую вазу, налила в неё воды и поставила его скромный подарок на комод. Ромашки тут же оживили скромный интерьер прихожей. — Проходи на кухню, не стесняйся, — кивнула она. — Чайник как раз вскипел. Пока Николь хлопотала у стола, нарезая пирог и заваривая чай, Папайрус с неподдельным интересом осматривал кухню. Он заметил стопку книг на подоконнике, смешной магнит на холодильнике в виде кота, коллекцию кружек с разными узорами. Всё это были маленькие, незначительные детали, но они рассказывали о ней больше, чем любые слова. Он видел, что это место, где человек пытается создать свой собственный, безопасный мир. И то, что она впустила его в этот мир, заставляло его сердце биться чаще. — Вот, угощайся, — Николь поставила перед ним тарелку с большим куском ещё тёплого яблочного пирога и чашку с ароматным чаем. — Только осторожно, горячий. Папс отломил вилкой кусочек, попробовал и его глаза расширились от восторга. — Нья-ха-ха! — его фирменный возглас прозвучал в тишине кухни непривычно громко, но так искренне, что Николь рассмеялась. — Николь! Это самый вкусный пирог, который я ел в своей жизни! Даже вкуснее, чем те, что мы готовили вместе! Ты — настоящий кулинарный гений! — Перестань, ты меня смущаешь, — она отмахнулась, но на душе было очень приятно. Они сидели в тишине несколько минут, наслаждаясь чаем и пирогом. Эта тишина была комфортной, наполненной неловким, но тёплым смущением. — Знаешь, — вдруг начал Папс, отодвинув пустую тарелку. Он выглядел серьёзным, и его обычная бурная энергия сменилась тихой задумчивостью. — Мне кажется, я целую вечность не сидел вот так. Просто, спокойно. В последнее время у нас дома… — он запнулся, подбирая слова, — немного напряжённо. Николь кивнула, понимая, о чём он. — Я заметила. После того вечера в баре. — Да… и до него тоже, — вздохнул Папирус. Он посмотрел на свои руки, лежащие на столе. — Со мной недавно Санс говорил. Николь заинтересованно подняла на него взгляд. — О чём? — Обо мне, — Папайрус выглядел одновременно и гордым, и немного растерянным. — Он сказал, что я… вырос. Что я уже не маленький мальчик, которого нужно постоянно опекать и защищать от всего на свете. Сказал, что он видит, как я стараюсь, как учусь в академии, и что он… гордится мной. И что с этого момента он будет давать мне больше свободы. Будет меньше вмешиваться. Он говорил это, и его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. Было видно, как важен для него этот разговор. — Это было… очень неожиданно. И очень важно для меня, — закончил он, подняв на Николь свои честные, светлые глаза. Николь слушала его, и её сердце наполнилось невероятной теплотой. Она не подала виду, лишь слегка улыбнулась и кивнула, но внутри у неё всё ликовало. Она вспомнила тот поздний вечер на своём крыльце, холодный воздух и уставшего Санса рядом. Вспомнила, как она, набравшись смелости, сказала ему те самые слова: «Ты очень хороший брат, но порой перебарщиваешь. Дай ему самому решать и что-то делать — увидишь, что он отлично справляется». И он услышал. Он не просто услышал, он понял и сделал. В этот момент Николь почувствовала себя причастной к чему-то очень светлому и правильному. Она незримой нитью помогла этим двум братьям стать ещё ближе, понять друг друга лучше. И от этого было так хорошо, что хотелось смеяться. Она сдержалась, сделав ещё один глоток чая, и её улыбка, которую она прятала за чашкой, была полна тихой, тайной радости. — Он прав, Папи, — мягко сказала она. — Ты действительно очень вырос. Именно в этот момент на телефоне Папайруса прозвенело уведомление. — О! Такси приехало! — встрепенулся он, и вся его задумчивость мгновенно улетучилась, сменившись привычным энтузиазмом. Они быстро собрались и вышли из дома. Атмосфера была лёгкой и радостной. В тесном салоне такси они сидели близко друг к другу, и их плечи соприкасались на каждом повороте. Они весело болтали обо всём на свете: о смешных кличках для щенков, которых они надеялись увидеть, о том, какой вкус уличной еды самый лучший, и о том, сможет ли Папс, используя свои будущие полицейские навыки, вычислить, в какой из палаток продают самые вкусные хот-доги. — А давай сделаем фото! — вдруг воскликнул парень, доставая телефон. — На память о начале нашего приключения! Николь, которая ещё пару месяцев назад шарахалась от любого объектива, без колебаний согласилась. Она придвинулась к нему ближе, чувствуя тепло его плеча. Они втиснулись в кадр, скорчив смешные рожицы. Папс высунул язык и показал знак победы, а Николь просто широко и счастливо улыбалась. Вспышка на мгновение ослепила их, запечатлев этот момент чистого, беззаботного счастья. Такси плавно катилось по улицам города, увозя их от тихих окраин к шумному, солнечному парку. Николь смотрела в окно на мелькающие дома и деревья, чувствовала рядом тёплое плечо Папируса и думала о том, что, возможно, всё не так уж и сложно. Иногда для счастья достаточно просто выйти из дома, испечь яблочный пирог и согласиться на спонтанное приключение. Такси остановилось у главного входа в парк, и Папайрус, с нетерпением чемпиона, распахнул дверцу, выпуская их навстречу солнцу, приключениям и оглушительному, но до невозможности счастливому лаю десятков собак. Воздух здесь был совсем другим. Он пах не городским асфальтом и выхлопами, а свежескошенной травой, сладкой ватой и чем-то неуловимо-тёплым — собачьей шерстью. Фестиваль раскинулся на огромной поляне, усеянной яркими шатрами и палатками, словно кто-то рассыпал по зелёному ковру горсть разноцветных леденцов. Повсюду сновали люди: семьи с детьми, влюблённые парочки, серьёзные собаководы и просто любопытные. И над всем этим витал непрерывный, радостный гул — смесь человеческих голосов, весёлой музыки из динамиков и, конечно же, счастливого собачьего тявканья. Папи казалось, что он попал в рай. Его глаза горели чистым, незамутнённым восторгом, он крутил головой на 360 градусов, пытаясь охватить взглядом всё и сразу. — Николь, смотри! — он схватил её за руку, его прикосновение было тёплым и уверенным. — Там полоса препятствий для собак! А там — стенд с домашней выпечкой! А вон там, смотри, какой огромный сенбернар! Он размером с маленького медведя! Николь рассмеялась, позволяя ему увлечь себя в самую гущу событий. На ней было простое белое платье, которое она нашла у себя в шкафу, а поверх — та самая синяя рубашка, которую она надела для поездки на озеро. На ногах были лёгкие сандалии, а на шее, на тонкой серебряной цепочке, поблескивал маленький кулон-звёздочка — недавний подарок Папса. Она чувствовала себя легко и свободно. Весь груз последних дней, вся эта сложная драма с Эджи и братьями, казалось, остался где-то там, за пределами этого солнечного парка, в другом, почти нереальном мире. — Куда сначала, мой гид? — спросила она, игриво щурясь от солнца. — К самому главному! — торжественно провозгласил Папс и, не раздумывая, повёл её к большому вольеру в центре поляны с табличкой «Щенячьи нежности». Внутри, на мягком ковре из сена, копошился десяток крошечных, неуклюжих созданий. Золотистые ретриверы, пятнистые далматинцы, смешные коротколапые корги — все они создавали живой, пищащий и виляющий хвостами комок чистого счастья. Волонтёр, милая девушка в футболке с надписью «Возьми друга из приюта», тут же им улыбнулась. — Хотите подержать? Только осторожно, они ещё совсем крохи. Папи кивнул с таким серьёзным и ответственным видом, будто ему доверяли не щенка, а ключ от города. Он осторожно присел на корточки, и один из ретриверов, самый смелый, тут же подковылял к нему и принялся неуклюже грызть его шнурок. Папайрус рассмеялся и аккуратно, двумя руками, поднял щенка. Николь замерла, наблюдая за этой сценой. Папс, такой большой, сильный и обычно такой громкий, сейчас казался невероятно нежным. Он держал крошечного щенка на своих огромных ладонях так бережно, словно это была самая хрупкая вещь во вселенной. Щенок ткнулся своим мокрым носом ему в подбородок, а потом принялся вылизывать его щеку. — Щекотно! — шептал Папи, и в его голосе было столько тепла, что у Николь невольно что-то дрогнуло внутри. Она видела его разным — решительным, наивным, смущённым, сердитым. Но таким — абсолютно беззащитным в своей нежности — она видела его впервые. — Хочешь подержать? — спросил он, поворачиваясь к ней. Она кивнула и тоже присела рядом. Он аккуратно передал ей тёплый, пушистый комочек. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и по руке Николь пробежала волна тепла. Она смущённо отдёрнула руку, но тут же забыла обо всём, когда щенок доверчиво уткнулся ей в ладони и сладко зевнул. — Ох… — только и смогла выдохнуть она. — Он такой крошечный. — Ага, — счастливо улыбался Папс, глядя не на щенка, а на неё. — Как думаешь, как бы мы его назвали? — Мы? — она удивлённо подняла на него глаза. — Ну да, если бы мы взяли его… вместе, — он выпалил это и тут же покраснел до кончиков ушей, поняв, как двусмысленно это прозвучало. — Я имею в виду… как друзья! Просто… гипотетически! Николь рассмеялась, чувствуя, как её собственные щёки тоже начинают гореть. — Гипотетически? — протянула она, подыгрывая ему. — Хм… Я бы назвала его… Капитан Спагетти. — Капитан Спагетти?! — Папс был в искреннем восторге от этой идеи. — Это же гениально! Он был бы самым отважным капитаном на свете! Они просидели у вольера почти полчаса, передавая друг другу щенков, смеясь и придумывая им самые нелепые имена. И в этой простой, незамысловатой радости было что-то невероятно правильное. Николь смотрела на счастливое лицо Папса и думала о том, как же сильно она соскучилась по такой лёгкости. — А теперь — подвиги! — скомандовал Папи, когда они наконец оторвались от щенков. Он решительно повёл её к рядам с ярмарочными играми. — Я должен выиграть для тебя приз! Это закон всех прогулок! Его выбор пал на самый классический аттракцион — тир, где нужно было сбить три жестяные банки. Он взял в руки лёгкое пневматическое ружьё с видом профессионального снайпера, прищурил один глаз и… промазал. Три раза подряд. Банки даже не шелохнулись. — Эм… Ружьё бракованное! — авторитетно заявил он под весёлый смех Николь. Он попробовал свои силы в метании колец — ни одно не попало на цель. Он попытался выбить страйк в импровизированном боулинге — шар уныло покатился в жёлоб. Папайрус не сдавался, его энтузиазм не угасал, но удача явно была не на его стороне. Он уже выглядел немного расстроенным, когда Николь взяла его под руку. — Давай я попробую? — предложила она, кивая на стенд, где нужно было лопнуть дротиком воздушный шарик. — Ты? — он удивлённо посмотрел на неё. — Но… — Просто доверься мне, — она подмигнула. Ника взяла три дротика. Её движения были спокойными и точными. Первый дротик — глухой хлопок. Второй — ещё один. Третий — победный! Три из трёх. Хозяин тира, усатый мужчина, удивлённо присвистнул и протянул ей приз на выбор. Николь, не раздумывая, выбрала маленькую, немного кривоватую плюшевую косточку. Она повернулась к Папсу, который смотрел на неё с открытым ртом, и торжественно протянула ему приз. — Это тебе, мой отважный герой. Чтобы ты не расстраивался. Он растерянно взял косточку, посмотрел на неё, потом на сияющее лицо Николь, и вдруг расхохотался. Громко, заразительно, от всей души. — Хахах! Ты невероятная! — он сжал в руке плюшевый трофей, как будто это была олимпийская медаль. — Спасибо! День продолжался. Они ели ту самую сахарную вату, которая таяла на языке, оставляя сладкое послевкусие. Сидели на стоге сена, болтая ни о чём и обо всём сразу. Папс с горящими глазами рассказывал ей о своих тренировках в академии, о том, как важно помогать людям и быть справедливым. И в его словах не было ни капли пафоса, только искренняя, чистая вера в добро. А Николь, впервые за долгое время, рассказала ему о своей мечте. Не просто о работе редактором, а о том, что она хочет когда-нибудь написать свою собственную книгу. Маленькую, но очень честную. — Ты обязательно напишешь! — тут же заявил Папи с такой уверенностью, будто он уже держал эту книгу в руках. — И я буду первым, кто её прочитает! Я куплю сразу десять экземпляров! И всем своим друзьям расскажу! Его поддержка была такой абсолютной и безусловной, что Николь почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Она быстро смахнула их, пока он не заметил. Под вечер, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в тёплые, персиковые тона, Папс потащил её в старую, обшарпанную фотобудку, которая стояла на отшибе. — Давай! Это же классика! — убеждал он. Они втиснулись в тесную кабинку, их колени соприкасались, и от этой близости стало жарко. Занавеска опустилась, отрезая их от всего мира. — Улыбайся! — скомандовал он. Вспышка. Первая фотография: они оба смотрят в камеру и широко улыбаются. Вспышка. Вторая: Папс делает героическую позу, выпятив грудь, а Николь смеётся, запрокинув голову. Вспышка. Третья: она, поддавшись внезапному порыву, тянется и легонько щёлкает его по носу, и он смотрит на неё с удивлённым и невероятно милым выражением. А потом, в короткий промежуток перед последней вспышкой, их смех затих. Они просто посмотрели друг на друга. Он — с нежностью и обожанием. Она — с теплом и благодарностью, которые переполняли её сердце. Вспышка. Четвёртая фотография запечатлела именно этот момент. Тихий, безмолвный, но самый красноречивый из всех. Через минуту из будки выползла полоска с четырьмя маленькими чёрно-белыми снимками. Папс держал её в руках, как величайшую драгоценность. — Получилось… здорово, — тихо сказал он, не отрывая взгляда от последнего кадра. — Да, — так же тихо ответила Николь. — Очень. Они шли по опустевшей аллее парка, и тёплый вечерний воздух обнимал их. День подходил к концу, но им совсем не хотелось, чтобы он заканчивался. В руке Папируса была зажата та самая плюшевая косточка и полоска с фотографиями. На шее Николь — серебряная звёздочка. Они молчали, но это молчание было наполнено до краёв. Счастьем. Простым, настоящим, которое не нужно было анализировать или объяснять. Его нужно было просто чувствовать. И в этот момент они оба чувствовали его так остро, как никогда раньше. Папи смотрел на Николь, которая шла рядом, и не мог отвести взгляда. Свет фонарей путался в её волосах, делая их похожими на жидкое золото. Лёгкая, счастливая улыбка не сходила с её губ. Она выглядела такой умиротворённой, такой настоящей. И в этот момент в голове у Папса, обычно наполненной планами, тренировками и мыслями о подвигах, вдруг воцарилась кристальная ясность. Он наконец понял. Понял, почему именно она. Он видел много девушек. Красивых, умных, весёлых. Но все они видели в нём лишь то, что лежало на поверхности — высокого, громкого, немного нелепого парня, который вечно сыпал шутками и мечтал стать героем. Они смеялись над его энтузиазмом, но не воспринимали его всерьёз. А Николь… Она смотрела сквозь всю эту показную браваду. Она видела его неуверенность и принимала её. Она слышала его, когда он говорил о чём-то важном, и не перебивала. Она смеялась над его неудачами в тире не со злобой, а с такой тёплой нежностью, что ему хотелось проигрывать снова и снова, лишь бы видеть эту её улыбку. Она видела в нём не просто «Папса-весельчака». Она видела в нём Папайруса. Человека. И это было бесценно. Его мысли невольно метнулись к остальным. К кузенам, к брату. Он почувствовал, как в груди заворочался знакомый, колючий комок ревности. Особенно когда он думал о Блу. Голубоглазый проводил с ней столько времени — университет, дорога домой, репетиции в театральном кружке… Папс знал, что Блу хороший парень, но не мог отделаться от мысли, что тот просто копирует его, пытаясь понравиться Николь теми же методами. И от этого становилось только хуже. Он ревновал её к тому времени, которое они проводили вместе, к тем шуткам, которые понимали только они, к той лёгкости, что была между ними. Раньше, когда их было только трое — он, Санс и она, — всё было проще. Она была просто другом. Близким, замечательным, но другом. Он мог позволить себе эту роскошь — просто наслаждаться её обществом, не думая о большем. Но потом приехали кузены. И мир перевернулся. Появились они — Кэррот с его загадочной усмешкой, Фэлл с его мрачной притягательностью, и, конечно, Блу. Воздух наэлектризовался духом соперничества. Папс вдруг остро, почти панически, осознал, что он может её потерять. Что кто-то другой, более смелый, более хитрый, может просто прийти и забрать её. Что он может опоздать. Не успеть. И этот страх, этот адреналин заставил его наконец посмотреть правде в глаза. Он не просто дорожил ей как другом. Он любил её. Безнадёжно, искренне и так по-детски сильно, что порой было трудно дышать. Он остановился. Николь, пройдя пару шагов, тоже остановилась и вопросительно обернулась.  «Да, — пронеслось в его голове, пока он смотрел в её удивлённые глаза. — Она спросила меня тогда, ещё после спектакля, когда я пытался признаться ей в чувствах в такси на пути домой, уверен ли я, что это любовь. И сейчас я могу смело ответить, что уверен. Скажу об этом и будь что будет. Если она согласится, то это будет самым главным достижением в моей жизни. Первым крупным достижением, которого я добился сам. Самым ценным и важным». Он сделал глубокий вдох, собираясь с духом. Сердце в груди колотилось, как пойманная птица. Вот он, момент. Его главный подвиг.  — Николь, я… — начал он, и его голос предательски дрогнул. — Я хотел тебе сказать… Он сделал шаг к ней, собираясь сказать те самые слова, которые так долго носил в себе. Но договорить он не успел. Выражение лица Николь вдруг изменилось. Её улыбка погасла, а взгляд метнулся куда-то ему за плечо. Она удивлённо приподняла бровь.  — Смотри… — прошептала она, указывая рукой в сторону нарядно украшенного шатра, который они до этого обходили стороной. — Это же… Папирус обернулся. В приоткрытом пологе шатра, в кругу солидных, одетых с иголочки людей, стоял Эджи. Идеально сшитый тёмный костюм, белоснежная рубашка, волосы, уложенные с безупречной аккуратностью. В руке он держал бокал с шампанским и вёл светскую беседу с какой-то высокой дамой в шляпе. Он был здесь абсолютным чужеродным элементом на фоне их простого, весёлого праздника. Хищник, случайно забредший на поляну с беззаботными травоядными. — Что… — Николь растерянно моргнула, её хорошее настроение словно сдуло порывом ледяного ветра. — Что он здесь делает? Папайрус тоже замер, его воодушевление и решимость мгновенно испарились, сменившись тревогой и растерянностью. Он посмотрел на Эджи, потом на расстроенное лицо Николь, и попытался найти самое логичное, самое позитивное объяснение.  — Наверное… он тоже решил сделать доброе дело! — с наигранным энтузиазмом предположил он. — Ну, знаешь, поддержать приют! Даже у Эджи есть сердце! Наверное… Он говорил это, но сам себе не верил. Он видел эту публику, эти дорогие наряды, эти холодные, оценивающие улыбки. Это было не про доброту. Это было про что-то другое. И тут до него дошло.  Благотворительный фестиваль.  Спонсоры. Аукцион. PR. Репутация. Бизнес. Папс с глухим стуком шлёпнул себя ладонью по лбу. Звук получился таким громким и отчаянным, что Николь вздрогнула и посмотрела на него.  — Чёрт… — прошипел он, его лицо исказилось от самобичевания. — Я такой идиот. — Папи, ты чего? — Прости, Ника, — он повернулся к ней, и в его глазах стояло столько неподдельной вины, что ей стало его жаль.  — Я… я не подумал. Я просто увидел афишу, «приют для животных», щенки, доброе дело… и я… я не подумал, что это будет мероприятие такого уровня. Что здесь будут… такие люди. Я не хотел приводить тебя сюда, зная, что он тут будет. Правда, прости. Я всё испортил. Его плечи поникли, и от его былой радости не осталось и следа. Он выглядел как провинившийся щенок, тот самый, которого они тискали всего час назад. Эджи почувствовал их присутствие раньше, чем увидел. Словно в его идеально отлаженный механизм попала песчинка. Он ощутил перемену в атмосфере, лёгкое возмущение в упорядоченном пространстве. Он медленно повернул голову, продолжая с вежливой улыбкой слушать лепет своей собеседницы о последней коллекции какого-то модного дома, и его взгляд нашёл их. Они стояли у лотка с сахарной ватой. Папс и Осло. Первой реакцией было глухое, ледяное раздражение. Что они здесь делают? В его мире. В мире, где каждый жест выверен, а каждая улыбка — инвестиция. Они были здесь неуместны, как граффити на мраморной статуе. Его кузен — высокий, нелепый, в своей простой рубашке, сияющий какой-то глупой, искренней радостью. И она… Взгляд Эджи зацепился за Николь. На ней было простое белое платье, и вечернее солнце окрашивало её светлые волосы в цвет расплавленного золота. Она смеялась над чем-то, что говорил Папирус, и этот смех, тихий и настоящий, казалось, был единственным живым звуком в этом мире фальшивых интонаций. На её шее что-то блеснуло. Маленькая серебряная звёздочка. И в этот момент его кольнуло. Это было не просто раздражение. Это было что-то новое. Острое, холодное, неприятное чувство, которое змеёй скользнуло под рёбра и сжало сердце. Ревность. Он увидел их вместе, увидел, как они смотрят друг на друга, как легко и естественно им рядом, и почувствовал себя… лишним. Посторонним на чужом празднике жизни. Он, Эджи Боунс, владелец ресторана, успешный бизнесмен, вдруг ощутил себя беднее этого наивного дурака Папируса, у которого не было ничего, кроме его глупой улыбки и букетика полевых ромашек. Он тут же подавил это чувство с той же безжалостностью, с какой выпалывал сорняки в своём бизнесе. «Инфантильность, — холодно подумал он, отводя взгляд. — Меня раздражает их инфантильность. Они портят атмосферу этого места».  Он заставил себя снова сосредоточиться на разговоре, на цифрах, на перспективах. Но краем глаза он всё равно продолжал следить за ними, двумя яркими, тёплыми пятнами в его сером, упорядоченном мире. — Ладно, что сделано, то сделано, — вздохнула Николь, беря Папса под руку. Его унылый вид расстраивал её гораздо больше, чем присутствие Эджи. — Мы же не уйдём теперь из-за него. Пойдём, ты обещал мне хот-дог. Папирус благодарно посмотрел на неё и слабо улыбнулся. Её поддержка, как всегда, действовала безотказно. Они старались держаться подальше от шатра, гуляя по другой части парка. Но аукцион был главным событием, и его атмосфера чувствовалась повсюду. Громкий, хорошо поставленный голос ведущего разносился из динамиков, объявляя лоты и подогревая азарт публики. — …а теперь, дамы и господа, — раздался голос ведущего, — приготовьтесь! Через пятнадцать минут мы представим вам главный лот нашего вечера! Жемчужину нашего приюта, маленькое чудо, которое ищет свой дом — щенка золотистого ретривера по кличке Санни! — Санни! — глаза Папса снова загорелись. — Мы должны это увидеть! Мы просто обязаны убедиться, что он попадёт в хорошие руки! Николь посмотрела на него, потом на шатёр. Ей совсем не хотелось снова попадаться на глаза Эджи, но и отказать Папсу, в глазах которого плескалась такая искренняя забота, она не могла.  — Хорошо, — согласилась Ника. — Но мы будем стоять в самом конце. И ни слова Эджи. Договорились?  — Договорились! — счастливо кивнул Папи. Они подошли к шатру как раз в тот момент, когда ведущий снова взял слово. Внутри было душно от дорогих духов и человеческих тел. Важные господа и их спутницы лениво потягивали шампанское, ожидая главного зрелища. Николь и Папс встали у самого входа, стараясь слиться с толпой. — А теперь, дамы и господа, — торжественно произнёс ведущий, и по залу прокатился оживлённый гул. — Встречайте! Этот лот нам поможет представить один из главных спонсоров нашего вечера, человек с большим сердцем и безупречным вкусом, ресторатор Эджи Боунс! Николь и Папирус переглянулись. Вот это поворот. Под вежливые аплодисменты из-за кулис вышел Эджи. Он выглядел безупречно. На его лице была холодная, профессиональная улыбка. А на руках он… держал щенка. Контраст был настолько ошеломляющим, что Николь невольно прикрыла рот рукой, чтобы не рассмеяться. Эджи, этот ледяной, педантичный тиран, держал на руках маленький, пушистый, виляющий хвостом комок золотистой шерсти. Он держал его до смешного неловко, двумя руками, на расстоянии от своего дорогого костюма, словно это была не живая собака, а какая-то экзотическая, непредсказуемая бомба. Щенок, в свою очередь, чувствовал себя явно не в своей тарелке. Он ёрзал, скулил и пытался лизнуть Эджи в подбородок, отчего тот едва заметно морщился. — Этот замечательный малыш, — начал Эджи своим ровным, хорошо поставленным голосом, — не просто собака. Это — символ нашей с вами заботы… Он говорил правильные, красивые слова, но Николь видела, как напряжены его плечи, как он старается держать щенка крепче. Щенок, видимо, почувствовав эту скованность и испугавшись громкого голоса и яркого света, вдруг отчаянно дёрнулся. Это было молниеносное движение. Эджи, не привыкший к таким хаотичным проявлениям жизни, на долю секунды ослабил хватку. Этого хватило. Маленькое золотистое тельце выскользнуло из его рук, шлёпнулось на ковёр сцены, на секунду замерло, а потом, испуганно тявкнув, бросилось бежать. Прямо в толпу шокированных гостей. В шатре воцарился хаос. Дамы вскрикивали и подбирали подолы своих платьев, мужчины пытались поймать мелькающий между ног золотистый комок шерсти. Ведущий что-то растерянно лепетал в микрофон. Первым опомнился Папайрус. Инстинкт героя сработал быстрее скорости звука. — Я ЗА НИМ! — зычно крикнул он, и его высокая фигура ринулась вперёд, в самую гущу событий, расталкивая ошарашенных гостей с вежливыми, но настойчивыми «Прошу прощения! Спецоперация по поимке беглеца!». Эджи на мгновение застыл на сцене. На его лице отразилась такая гамма чувств — от ледяного ужаса до всепоглощающей ярости, — что Николь невольно сглотнула. Его идеальный, выверенный до миллиметра вечер рушился на его глазах, превращаясь в дешёвый фарс с щенком в главной роли. Он с достоинством поклонился ошарашенному ведущему, соскользнул со сцены и, пробормотав в сторону ближайшего столика «Пардон… Я буквально на минуту», оказался за пределами шатра. И там его профессиональная маска слетела. Он рванул вслед за щенком и своим неугомонным кузеном с такой скоростью, на которую, казалось, его дорогие итальянские туфли не были рассчитаны. — Ох ты ж блять… — вырвалось у Николь. Она подхватила свой рюкзак и, не раздумывая, тоже бросилась в погоню. Адреналин ударил в кровь, заставляя забыть и о приличиях, и об усталости. Она выбежала из шатра и тут же, не заметив предательски торчащий из земли колышек от растяжки, споткнулась. Полёт был коротким, но унизительным. Она приземлилась на руки и колени, чувствуя, как грубая ткань платья рвётся, а кожу обжигает острая, саднящая боль.  — Сука, — прошипела девушка сквозь зубы, поднимая голову. На коленях мгновенно выступили капельки крови. Не сильно, но до ужаса неприятно. Её вечная неуклюжесть, её главный минус, выбрала самый подходящий момент, чтобы проявить себя. Но сейчас было не до этого. Впереди уже маячили две высокие фигуры, преследующие маленькую золотую точку. Стиснув зубы, Николь поднялась и, хромая и ругаясь, побежала за ними. Погоня была похожа на сцену из мультфильма. Это было бы до слёз смешно, если бы не было так по-настоящему. Папайрус, со своим ростом и размашистыми движениями, напоминал дружелюбного великана, пытающегося поймать бабочку. Он бежал, перепрыгивая через скамейки и клумбы, и громко, на весь парк, взывал к совести беглеца:  — СТОЙ, МАЛЕНЬКИЙ НАРУШИТЕЛЬ ПОРЯДКА! ВО ИМЯ ЗАКОНА И ДОБРА, Я ПРИКАЗЫВАЮ ТЕБЕ ОСТАНОВИТЬСЯ! Щенок, слыша этот громогласный призыв, только ускорялся, испуганно петляя между деревьями. Следом, задыхаясь от ярости и бега, нёсся Эджи. Его дорогой костюм был безнадёжно испачкан травой, галстук съехал набок, а на лбу выступила испарина. Он тоже выкрикивал команды, но его приказы были в стиле спецназа.  — Отрезаем ему путь к побегу! Ты слева, а я справа! — прохрипел он, обращаясь к Папсу.  — Понял! Захожу с левого фланга! — радостно отозвался тот, немедленно сворачивая в кусты и поднимая на уши стаю ворон. Николь бежала позади, пытаясь перекричать их обоих.  — Ребята, вы его только пугаете! Потише! Но они её не слышали. В итоге их абсурдная погоня привела их на задворки парка, к старому, заброшенному павильону для летних танцев. Щенок, найдя спасение, шмыгнул под низкое, заросшее паутиной крыльцо и затих. Эджи подбежал первым, тяжело дыша и опираясь руками о колени. Его лицо было багровым от злости.  — Всё, — выдохнул он. — Добегался. Папс подбежал секундой позже, сияя от азарта.  — Мы загнали его в угол! Отличная работа, команда! Эджи бросил на него испепеляющий взгляд и, не говоря ни слова, опустился на колени, пытаясь заглянуть под крыльцо. Из темноты на него смотрели два испуганных, блестящих глаза.  — Так, — начал командовать он, даже не поздоровавшись с запыхавшейся Николь, которая наконец их догнала. — Папайрус, ищи длинную палку. Будем его выкуривать. Осло, стой там и не дай ему выбежать с другой стороны. — Есть, сэр! — тут же согласился Папайрус, устремляясь на поиски подходящего орудия. Николь только вздохнула.  «Даже без прелюдий…» Попытка номер один, автор — Эджи. Он нашёл какую-то сухую ветку и попытался аккуратно подтолкнуть щенка к выходу. В ответ из-под крыльца донеслось испуганное рычание и визг. Щенок забился ещё глубже. Метод силы и контроля провалился. Попытка номер два, автор — Папайрус. Он отодвинул Эджи и лёг на землю, заглядывая в темноту.  — Эй, малыш! — его голос был громким, но на удивление ласковым. — Не бойся! Выходи! Мы поиграем! Я буду понарошку злым драконом, а ты — отважным рыцарем! Щенок в ответ только заскулил и попятился. Метод энтузиазма и эмоций провалился. Они стояли над этим крыльцом, двое высоких, сильных парней, и были абсолютно беспомощны перед маленьким комком шерсти. Эджи был готов, кажется, разобрать павильон по доскам. Папайрус выглядел так, будто вот-вот расплачется от сочувствия к щенку. Николь смотрела на них, потом на свои разбитые, саднящие колени, и тяжело вздохнула. Она сняла с плеч рюкзак, опустилась на землю чуть поодаль от крыльца, не обращая внимания на влажную траву. Покопавшись внутри, она извлекла оттуда завёрнутый в салфетку хот-дог, который они купили с Папсом пару часов назад, и который она так и не успела съесть. Она не стала кричать или звать щенка. Она просто тихо села, развернула хот-дог, отломила кусочек сосиски и положила перед собой на землю. И начала говорить. Тихо-тихо, почти шёпотом.  — Эй, привет… — её голос был мягким и спокойным. — Устал, наверное, бегать, да? Я вот тоже устала. И колени разбила… Глупо получилось. А у меня тут, смотри, сосиска есть. Вкусная. Я себе оставила, но… если хочешь, могу поделиться. Не бойся. Никто тебя не обидит. Она не смотрела под крыльцо. Она смотрела куда-то в сторону, на деревья, продолжая говорить этим убаюкивающим голосом. Эджи и Папайрус замерли, наблюдая за ней. Прошла минута. Две. А потом из-под крыльца показался мокрый чёрный нос. Затем — любопытные глаза. Щенок медленно, неуверенно, выполз из своего укрытия. Он посмотрел на громкого Папайруса, на хмурого Эджи, а потом — на спокойную девушку с кусочком сосиски. Он сделал пару шагов, понюхал угощение, быстро съел его и, виляя хвостом, доверчиво ткнулся ей в руку. Николь улыбнулась и аккуратно взяла его на руки. Папайрус смотрел на эту сцену, и его сердце, казалось, остановилось, а потом забилось с новой, удвоенной силой. Он, со всей своей героической решимостью, со всей своей силой, проиграл. Эджи, с его логикой и стратегией, тоже проиграл. А она… она победила. Не силой, не хитростью. А чем-то совершенно другим. Терпением. Добротой. Спокойствием. Он смотрел, как она прижимает к себе спасённого щенка, как гладит его по голове, что-то ласково ему нашептывая. Её волосы растрепались, на платье — пятна от травы, на коленях — кровь. Она выглядела уставшей и немного потрёпанной. И никогда в жизни она не казалась ему более прекрасной. Он думал, что влюбился в её смех, в её ум, в её силу. Но сейчас он понял, что влюбился в её тишину. В ту невероятную, целительную тишину, которая исходила от неё и которая могла усмирить любую бурю. Будь то паника маленького щенка или его собственное, вечно беспокойное сердце. Эджи стоял, как громом поражённый. Его мир, построенный на чётких алгоритмах «причина-следствие», «проблема-решение», только что дал сбой. Он применил логику. Провалился. Папайрус применил эмоции. Провалился. А она… что применила она? У неё не было плана. Не было стратегии. Она просто… была. Была спокойной. Была доброй. И это сработало. Эта нелогичная, иррациональная тактика оказалась единственно верной. Он смотрел на неё, сидящую на грязной земле, с разбитыми коленями, в порванном платье, и держащую на руках причину его публичного унижения. И он не чувствовал злости. Он чувствовал… что-то другое. Непонятное, сбивающее с толку. Смесь уважения и недоумения. Она снова была той самой переменной, которую он не мог просчитать. И это впервые в жизни его не бесило. Это его… интриговало. Как? Как она это делает? Как ей удаётся сохранять это спокойствие посреди хаоса, который он так ненавидел? Он смотрел на неё и впервые подумал не о том, как она нарушает его порядок, а о том, что, возможно, её хаос был куда более упорядоченным, чем его собственная, холодная, пустая система. Ника медленно поднялась на ноги, её движения были плавными, чтобы не напугать зверька снова. Она посмотрела на Эджи. Тот стоял, как изваяние, его лицо было абсолютно непроницаемым, но в глубине его красных глаз плескалось что-то, похожее на бурю. Девушка сделала шаг к нему и молча протянула щенка. — Думаю, вас там заждались, — тихо сказала она. Эджи на мгновение замер. Он смотрел не на щенка, а на её руки, потом на её лицо. Взять щенка из её рук — значило признать её победу, её правоту. Но не взять его — значило продлить этот абсурдный спектакль. Он медленно, почти нехотя, протянул руки и принял щенка. Их пальцы на долю секунды соприкоснулись, и Эджи почувствовал, какие они у неё тёплые. Он тут же отдёрнул свои, словно обжёгшись, молча прижал щенка к груди, неуклюже, но крепко. В тот же миг, как только щенок оказался в безопасности, всё внимание Папайруса переключилось на Николь. Его взгляд упал на её колени, и его лицо исказилось от ужаса.  — Николь! Твои колени! — воскликнул он, бросаясь к ней. — Боже, они в крови! Это… это всё я виноват! Я такой болван! Я побежал, не подумав, оставил тебя одну… Если бы я был внимательнее… Прости, пожалуйста, прости… Он говорил быстро, сбивчиво, его голос был полон такого искреннего раскаяния, что у Николь сжалось сердце. Он осторожно, почти не дыша, коснулся её руки, заглядывая ей в глаза. Эджи молча смотрел на эту сцену. Он видел, как Папайрус суетится вокруг неё, как нежно берёт её за руку, как в его голосе звучит неподдельная забота. И то самое холодное, колючее чувство, что он испытал у шатра, снова сжало его сердце. Ревность? Возможно. А может, что-то другое. Раздражение от того, что Папайрус так легко и естественно проявляет чувства, которые сам Эджи привык душить в зародыше. А может, это был страх. Страх от того, что, глядя на её разбитые коленки, он и сам почувствовал укол беспокойства. Острого, непрошеного, абсолютно нелогичного беспокойства, которое ему было нечем оправдать. — Медпункт в главном павильоне, у входа, — его голос прозвучал резко, обрывая причитания Папайруса. Он шагнул к Николь, стягивая с себя дорогой пиджак. — Твоя рубашка вся в грязи. Возьми, — он протянул ей пиджак, не глядя ей в глаза. Сам он остался в своей белоснежной рубашке и идеально завязанном галстуке. Щенок в его руках удивлённо пискнул. — Аукцион скоро закончится, — продолжил Эджи всё тем же ровным, командным тоном. — Ждите меня в медпункте. Я зайду через полчаса и отвезу вас домой. И, не дожидаясь ответа, он развернулся и решительным шагом направился обратно к шатру, прижимая к груди маленького виновника переполоха. Папайрус удивлённо посмотрел ему вслед.  — Что… что это с ним такое? Николь приняла пиджак. Он был тёплым и пах его дорогим, терпким парфюмом. Она посмотрела на удаляющуюся фигуру Эджи и тихо улыбнулась.  — Думаю, это его своеобразная благодарность, — пожала она плечами. — Ему всё ещё сложно сказать просто «спасибо». Папайрус хотел что-то ответить, но потом снова посмотрел на её колени. Она сделала шаг и поморщилась от боли. И в следующую секунду произошло то, чего девушка никак не могла ожидать.  — Так не пойдёт, — твёрдо заявил Папс. И, прежде чем она успела спросить, что он имеет в виду, он легко, словно она была пушинкой, подхватил её на руки. — Папс! — вскрикнула Ника, от неожиданности и смущения вцепившись в его плечи. — Что ты делаешь?! Поставь меня на землю, немедленно! Я тяжёлая! — Ничего ты не тяжёлая! — беззаботно ответил он, крепче прижимая её к себе. — И я не позволю тебе идти на своих ногах. Это моя вина, и я должен всё исправить! Он был абсолютно серьёзен. Несмотря на все её уговоры и попытки вырваться, он с непоколебимой решимостью нёс её через весь парк. Для Николь это было пыткой и блаженством одновременно. Её щёки пылали. Весь мир сузился до стука его сердца, которое она чувствовала своей щекой, до ощущения его сильных рук, до запаха его простой рубашки, пахнущей солнцем и сахарной ватой. Люди на ярмарке оборачивались на них, кто-то улыбался, кто-то удивлённо качал головой, и от этого смущение становилось почти невыносимым. Но под этим смущением было другое чувство. Чувство абсолютной безопасности. Ей никогда в жизни не было так спокойно. Никто и никогда не заботился о ней так открыто, так беззаветно, так… по-рыцарски. Она уткнулась лицом в его плечо, чтобы спрятать свою глупую, счастливую улыбку. Папайрус же чувствовал себя настоящим героем. Он нёс на руках самое ценное сокровище в мире. Её лёгкое тело, её растрёпанные волосы, щекочущие ему шею, её тёплое дыхание — всё это наполняло его такой решимостью, что он, кажется, мог бы донести её так до самого края света. Он чувствовал, как Ника доверяет ему, и от этого хотелось стать ещё сильнее, ещё лучше. Они вошли в белый шатёр с большим красным крестом. Внутри было прохладно и пахло антисептиком. Молодая девушка-врач, увидев их, вскинула брови, но тут же взяла себя в руки.  — Что у вас случилось? Папайрус осторожно опустил Николь на кушетку. И в этот момент он снова преобразился. Вся его весёлая беззаботность исчезла. Он стал серьёзным, собранным и невероятно внимательным.  — Она упала, разбила колени. Пожалуйста, посмотрите, — его голос был ровным и спокойным. Пока врач обрабатывала раны Николь, он не отходил ни на шаг. Подавал бинты, держал ватку со спиртом, следил за каждым движением врача с такой сосредоточенностью, будто принимал экзамен в своей академии. Он не суетился, не мешал, а именно помогал — был тем самым надёжным плечом, на которое можно опереться. Николь сидела на кушетке и смотрела на него. Она видела, как напряжена линия его челюсти, как серьёзно сдвинуты его брови. И эта его сосредоточенность была такой трогательной, такой настоящей. Девушка мысленно отметила, что видит перед собой не просто Папса-весельчака. Она видит будущего полицейского, мужчину, который умеет брать на себя ответственность. И это новое открытие заставило её сердце пропустить удар. Когда врач закончила, аккуратно заклеив ссадины пластырем, она улыбнулась.  — Ничего страшного. Пару дней поболит, но заживёт быстро. Вам очень повезло с таким заботливым молодым человеком. Папайрус тут же снова покраснел и смущённо замахал руками.  — Да что вы, это мой долг! Полог медпункта откинулся, и на пороге замер Эджи. Он, как и обещал, вернулся ровно через полчаса. Его лицо было, как всегда, непроницаемым, но взгляд тут же нашёл Николь, скользнул по её аккуратно заклеенным пластырем коленям, задержался на мгновение, а потом поднялся выше, к её глазам. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим гудением лампы. Папайрус, до этого с энтузиазмом помогавший врачу убирать бинты, тут же выпрямился, его лицо стало напряжённым. Эджи молчал. Он просто стоял и смотрел, и в этой тишине Николь вдруг показалось, что она слышит, как в его голове с оглушительным скрежетом вращаются шестерёнки. Он не смотрел на неё как босс на провинившуюся подчинённую. Это был другой взгляд. Более глубокий, изучающий, почти… растерянный. Словно он видел её впервые и пытался решить сложнейшую головоломку, у которой не хватало деталей. В его памяти, вопреки его воле, начали всплывать образы. Короткие, яркие, как вспышки. Вот она стоит на пороге его кабинета в первый день, растерянная, но с упрямым огнём в глазах. Вот она спокойно и методично разбирает хаос в его бумагах, превращая стопки счетов и накладных в стройную, логичную систему. Он тогда ещё про себя отметил, что её мозг работает почти так же чётко, как его собственный. Она не просто выполняла работу. Она создавала порядок. А порядок Эджи ценил превыше всего. Он вспомнил, как эта её способность незаметно стала частью его жизни. Как он, сам того не осознавая, начал на неё полагаться. Сначала в мелочах. Потом — во всём. Она превратилась в его тень, в его внешний жёсткий диск. Она знала его расписание лучше, чем он сам. Знала, какой кофе он пьёт, когда злится, и какой чай — когда устал. Она чувствовала его настроение по тому, как он бросал ключи на стол. И это было до ужаса удобно. Он мог стоять посреди зала, окружённый важными гостями, и, не повышая голоса, крикнуть в сторону ресепшена: «Осло, что у меня по графику после семи вечера?», и она, даже не отрываясь от своих дел, отвечала почти сразу с холодной, безупречной точностью: «Встреча с поставщиками специй. Они прибудут через пятнадцать минут. А потом вечерний обход. И да, не забудьте, что сегодня вечером вы планировали зайти в прачечную за своим костюмом». И от её голоса, от этой её железобетонной компетентности, на его душе всегда становилось спокойно и хорошо. Словно часть его вечной, неподъёмной ноши кто-то на время снимал с его плеч. Ещё одно воспоминание, более резкое. Неделю назад поставщик вина пытался подсунуть ему более дешёвый сорт вместо заказанного, уверяя, что это «аналогичная замена». Эджи уже был готов взорваться и разорвать контракт, но Николь, стоявшая рядом с планшетом, тихо, но твёрдо произнесла: «Прошу прощения, мсье Дюбуа, но в нашем контракте, в пункте 7.4, чётко прописано, что любая замена товара должна быть согласована в письменной форме за 48 часов. Мы будем вынуждены выставить вам неустойку». Мужчина побагровел, но спорить не стал. Она спасла его от скандала и финансовых потерь, сделав это с изяществом хирурга. И самое последнее воспоминание. То, которое кололо его каждый раз, когда он о нём думал. Задний двор ресторана. Поздний вечер. Он вышел подышать и увидел её. Она сидела на ступеньках, съёжившись, и курила, пряча лицо в ладонях. Её плечи мелко дрожали. Она плакала. Тихо, беззвучно, но от этого ещё более отчаянно. В тот момент в нём что-то оборвалось. Ему захотелось подойти, вырвать у неё из пальцев эту проклятую сигарету и спросить, кто посмел её обидеть. Он хотел… защитить её. Это желание было таким сильным, таким иррациональным, что он испугался. Испугался самого себя. И просто ушёл, спрятавшись в тени своего кабинета. Но образ плачущей, одинокой девушки так и остался стоять у него перед глазами. Что это было? Жалость? Он презирал жалость. Беспокойство? За сотрудницу? Возможно. Но почему тогда это воспоминание до сих пор отдаётся в груди тупой, ноющей болью? Он смотрел на неё сейчас — с разбитыми коленями, в его пиджаке, который был ей велик, и чувствовал то же самое. Это было нелогично. Это портило все его холодные расчёты. Эмоции — это слабость. Хаос. Переменная, которую невозможно контролировать. А значит, её нужно исключить. Он отбросил эти мысли, заперев их в самом дальнем ящике своего сознания. — Пойдёмте, — его голос прозвучал ровно и холодно, возвращая всех в реальность. Он повёл их к своей машине. Дорога проходила в тишине, но напряжение немного спало. Папайрус, убедившись, что с Николь всё в порядке, снова обрёл свой обычный оптимизм и начал болтать, заполняя эфир весёлыми комментариями о прошедшем дне.  — …а потом тот маленький корги попытался стащить у одного дяденьки пончик! Прямо из коробки! Ты бы видела его лицо, Ника! Это было так смешно! А помнишь того кота, который спал в обнимку с мягкой игрушкой-мышкой? Я думаю, это была стратегическая маскировка! Николь тихо смеялась, слушая его. Его способность находить радость в мелочах была заразительной. Даже Эджи, который вёл машину с каменным лицом, кажется, слегка расслабил хватку на руле. Они остановились на светофоре в центре города. И тут Папайрус замолчал на полуслове. — Вау… — выдохнул он, прилипнув к стеклу. — Смотрите! Он указывал на огромное современное здание с куполом, фасад которого переливался неоновыми огнями. На цифровом баннере медленно плыла надпись: «Тайны коллапсирующих звёзд. Погрузитесь в бездну Вселенной». — Планетарий! — глаза Папса загорелись. — Я всю жизнь мечтал побывать в настоящем планетарии! Эджи, пожалуйста, давай зайдём, ну пожалуйста! Это же знак! Эджи даже не повернул головы.  — Нет. — Но Эджи, это же звёзды! Космос! Что-то большее, чем наши земные проблемы! — он не унимался. — И Николь! Я уверен, она тоже будет в восторге! Она же у нас фанатка космоса! Пожалуйста, сделай это не для меня, а для неё! — Я сказал нет, — отрезал Эджи, его голос стал жёстче. Папайрус сник. Он бросил на Николь виноватый взгляд. Она лишь ободряюще ему улыбнулась. Она ни на что не надеялась. Эджи устал, и последнее, что ему было нужно — это детские развлечения. Но потом Эджи бросил взгляд в зеркало заднего вида. Он ожидал увидеть на лице Николь разочарование или поддержку мольбам Папайруса. Но увидел другое. Она просто сидела, прислонившись головой к окну, и смотрела на огни города. Её лицо было спокойным, но очень, очень уставшим. В её глазах не было ни просьбы, ни ожидания. И именно эта её усталость, это тихое смирение, почему-то ударили по нему сильнее любых уговоров. Он вдруг вспомнил её заплаканное лицо на заднем дворе. И его собственное решение дало трещину. Он издал долгий, мученический вздох.  — Ладно, — процедил он сквозь зубы, резко сворачивая на парковку. — Один сеанс. И ни минутой больше. Папайрус победно вскинул кулак. Планетарий встретил их космической прохладой и тишиной. Огромный холл с высоким, изогнутым потолком, на котором была нарисована карта звёздного неба. В центре, подсвеченный синим, висел гигантский макет Солнечной системы. Папайрус ходил от планеты к планете с открытым ртом, как ребёнок, впервые увидевший новогоднюю ёлку. Николь же преобразилась. Её усталость исчезла. Она подошла к большому интерактивному экрану, на котором показывали снимки с телескопа «Хаббл», и на её лице появилось выражение глубокой, искренней увлечённости. Она была в своей стихии. Эджи стоял чуть поодаль, у колонны, и наблюдал за ними. Он чувствовал себя чужим на этом празднике жизни. Он смотрел на искренний восторг Папайруса, и это вызывало в нём привычное раздражение. Но потом он посмотрел на Николь. Он видел, как горят её глаза, как она с улыбкой что-то объясняет Папсу, показывая на туманность Андромеды. Он видел не просто девушку. Он видел страсть. Ум. Целую вселенную в одном человеке. И он чувствовал, как его холодная, выверенная маска, его надёжная броня, под этим её тихим, увлечённым сиянием начинает медленно, но неотвратимо трещать по швам. Эд молча шагнул к кассе. Девушка за стойкой, увидев его, тут же выпрямилась.  — Три билета на ближайший сеанс, — его голос был ровным и холодным, будто он заказывал не билеты в планетарий, а партию редкого вина для своего ресторана. Он расплатился картой, не глядя на сумму, и, получив три небольших карточки, развернулся. Папайрус и Николь уже стояли рядом. Папс буквально подпрыгивал на месте от нетерпения. Николь же смотрела на Эджи со сложной смесью удивления и благодарности.  — Не нужно было, — тихо сказала она. — Мы бы сами… — Нужно, — отрезал он, протягивая им билеты и не давая закончить. — Считайте это компенсацией за испорченный день. Идёмте. Он повёл их в сторону входа в главный зал. Огромные, почти бесшумные двери открылись, и они оказались в другом мире. Круглый зал, утопающий в полумраке. В центре, словно инопланетный механизм, стоял гигантский проектор. Ряды кресел уходили вверх, к потолку, который был одним сплошным, идеально гладким куполом. В воздухе висела тишина, наполненная тихой, эмбиентной музыкой, похожей на дыхание космоса. Они заняли свои места в одном из верхних рядов. Кресла были невероятно удобными, они откидывались назад, позволяя полностью погрузиться в созерцание. Николь оказалась посередине, между двумя братьями. Папайрус тут же откинулся назад с восторженным вздохом, глядя на ещё тёмный купол. Эджи сел с видом человека, приговорённого к часу невыносимой скуки. Он демонстративно скрестил руки на груди.  «Час пытки. Отлично», — пронеслось в его голове. И тут в зале погас свет. Наступила абсолютная, бархатная темнота. По залу пронёсся тихий, восторженный вздох, и на куполе, как россыпь алмазов на чёрном бархате, зажглись тысячи звёзд. Они были такими яркими, такими настоящими, что на мгновение показалось, будто крыша исчезла, и они сидят под открытым ночным небом где-то далеко-далеко от города.  — Вау… — выдохнул Папайрус почти благоговейным шёпотом. — Николь, смотри! Как настоящие! Сколько их! Эджи мысленно закатил глаза, но не мог не признать, что зрелище было… впечатляющим. Из динамиков полился глубокий, спокойный голос рассказчика, и купол ожил. Они полетели сквозь Млечный Путь. Звёзды проносились мимо, сменяясь разноцветными туманностями, похожими на акварельные рисунки небесного художника.  — А… а что это за красивое туманное пятно? — заворожённо прошептал Папс, указывая пальцем вверх. Эджи уже приготовился фыркнуть от его детского вопроса, но тут раздался тихий, уверенный голос Николь.  — Это туманность Ориона, — прошептала она в ответ, и её голос в тишине зала казался особенно тёплым и близким. — Видишь эти яркие точки в центре? Это очень молодые, горячие звёзды. Их называют звёздным скоплением Трапеция. По сути, мы сейчас смотрим на звёздные ясли. Прямо там, в этих облаках газа и пыли, прямо сейчас рождаются новые солнца. Эджи повернул голову и посмотрел на неё. В слабом свете далёких галактик её профиль казался выточенным из слоновой кости. Ника не смотрела на него или на Папса. Её взгляд был прикован к куполу, и в её глазах отражался весь космос.   «Откуда она всё это знает?» — пронеслось в его голове. Эджи ожидал услышать восторженные охи или романтическую чушь, но она говорила как учёный. Спокойно, чётко, но при этом с такой неподдельной страстью в голосе, что это завораживало. — А почему некоторые звёзды голубые, а некоторые — красные? — не унимался Папайрус. — Они что, болеют?  Николь тихо рассмеялась. Смех был похож на перезвон маленьких колокольчиков.  — Нет, Папи. Их цвет зависит от температуры. Самые горячие звёзды — голубые, они могут быть в десятки раз горячее нашего Солнца. А красные — самые холодные. Как угли в догорающем костре. Наше Солнце — жёлтый карлик. Что-то среднее. Тёплое и стабильное. Эджи слушал, и его скепсис медленно таял, сменяясь удивлением. Она объясняла сложные вещи так просто, так… изящно. Она не просто цитировала учебник. Она рисовала картины словами. — Говорят, что мы все сделаны из звёздной пыли… — задумчиво протянул Папайрус, повторяя фразу, которую где-то слышал. — Это правда? Эджи был уверен, что сейчас она скажет что-то сентиментальное. Но она снова его удивила.  — Это не просто красивая фраза. Это научный факт, — её голос стал ещё тише, но в нём появилась новая, глубокая нота. — Все элементы тяжелее водорода и гелия, из которых мы состоим — углерод в наших клетках, кислород, которым мы дышим, железо в нашей крови — всё это было создано внутри звёзд. На куполе в этот момент вспыхнула сверхновая. Ослепительная, яростная вспышка, которая на мгновение залила весь зал белым светом, а потом медленно угасла, оставив после себя расширяющееся облако космической пыли. — Звёзды живут миллионы, миллиарды лет, — продолжала Николь, её взгляд был прикован к этому облаку. — А в конце своей жизни некоторые из них взрываются. Вот так. И в этом взрыве, в этой невероятной агонии, они выбрасывают в космос всё, что накопили за свою жизнь. Всю эту звёздную пыль. Из которой потом, через миллионы лет, формируются новые планеты. И новая жизнь. Так что да, Папи… мы все — дети звёзд. Буквально. Каждый атом в твоём теле когда-то был частью звезды, которая умерла, чтобы ты мог родиться, — Папайрус замолчал, потрясённый этой мыслью. А Эджи… Эджи почувствовал, как по его спине пробежал мороз. Он смотрел на неё, и ему казалось, что она говорит не о звёздах. Ника говорила о чём-то большем. О цикле разрушения и созидания. О том, что даже самая страшная катастрофа может стать началом чего-то нового. Он вспомнил свою жизнь. Взрыв, который уничтожил его детство. Хаос, из которого он пытался построить свой собственный, упорядоченный мир. — Знаешь, — голос Осло стал почти философским, тихим, как шёпот самой Вселенной, — мы видим свет звёзд, которых, возможно, уже давно нет. Свет летит к нам тысячи, миллионы лет. И мы смотрим на небо, восхищаемся красотой звезды, а она, может быть, уже погасла. Мы видим лишь её прекрасное, далёкое прошлое. Её эхо. — Она сделала паузу. — Может, и люди так же? Может, когда нам кажется, что мы разрушены, что от нас остался только хаос… на самом деле, мы просто создаём материал для чего-то нового? Для новой жизни, для новых чувств… Мы просто… коллапсирующие звёзды. В этот момент Эджи понял. Она не просто знала факты. Она чувствовала их. Она видела во Вселенной не набор физических законов, а огромное, живое, дышащее полотно, частью которого был и он сам. Ника говорила о звёздах, но он слышал о себе. О своей боли, о своей борьбе. И Николь не осуждала этот хаос. Она называла его материалом для созидания. Он смотрел на её профиль в свете далёких туманностей, на её увлечённое, одухотворённое лицо, и чувствовал, как лёд, которым он сковал своё сердце, даёт ещё одну, самую глубокую трещину. Он впервые в жизни увидел в ком-то не потенциальную угрозу или полезный ресурс, а… родственную душу. Человека, который говорит с ним на одном языке, даже не подозревая об этом. Она видела. Она по-настоящему видела. И от этого было одновременно и страшно, и невероятно, пьяняще хорошо.

***

Сеанс закончился. Свет в зале медленно, неохотно загорелся, возвращая их с холодных просторов космоса на землю. Несколько секунд все сидели в оглушительной тишине, переваривая увиденное. Папайрус первый нарушил молчание. Он выдохнул так, словно не дышал всё это время.  — Это… это было… — он не мог подобрать слов. — Вау. Просто вау. Он повернулся к Николь, его глаза сияли неподдельным восторгом, как у ребёнка, которому только что показали настоящее чудо. Он был готов засыпать её вопросами, но, увидев её лицо, замолчал. Она всё ещё смотрела на гаснущий купол, и на её лице была тень той же самой умиротворённой грусти, что и у звёзд, о которых она рассказывала. Эджи молчал. Он не двигался, просто сидел в своём кресле, глядя на теперь уже пустой купол. Он не смотрел ни на кого, полностью погружённый в свои мысли. Они вышли из планетария в тишине. Но это была уже не та тишина, что царила в машине по дороге сюда. Та была напряжённой, полной недосказанности и обид. Эта же была… наполненной. Каждый думал о чём-то своём, но их мысли, казалось, вращались вокруг одного и того же — вокруг чего-то огромного, вечного и необъяснимого, что они только что разделили вместе. Дорога домой прошла почти в полном молчании. Папайрус, переполненный эмоциями и уставший от такого длинного дня, почти сразу задремал, прислонившись головой к прохладному стеклу. Его дыхание было ровным и спокойным. Эджи вёл машину плавно и сосредоточенно, его взгляд был прикован к дороге, но Николь чувствовала, что он мысленно находится где-то далеко, возможно, всё ещё там, среди коллапсирующих звёзд. Машина свернула на их тихую улицу и плавно остановилась между двумя домами. Двигатель затих.  — Приехали, — тихо сказал Эджи, и его голос в тишине салона прозвучал непривычно глубоко. Папайрус встрепенулся, сонно моргая.  — Ох… уже? — он потёр глаза и повернулся к Николь с тёплой, хоть и сонной улыбкой. — Ника… спасибо за день. Было здорово. Правда. Он неуклюже выбрался из машины, помахал ей рукой и, пошатываясь от усталости, побрёл к своему дому, где на крыльце его уже ждал свет. Николь тоже открыла дверцу и вышла на прохладный ночной воздух. Она уже собиралась поблагодарить Эджи и пойти к себе, когда он, не выходя из машины, наклонился через пассажирское сиденье. Свет из салона упал на его лицо, и она снова увидела его без привычной маски — уставшего, задумчивого. Он смотрел на неё несколько долгих секунд. Девушка ожидала чего угодно — сухого «до свидания», короткого кивка, или, что вероятнее всего, просто молчания. Но он сказал другое. — Осло. Она замерла, глядя на него. — …Ты интересно рассказываешь. И всё. Он не улыбнулся. Не добавил ничего больше. Просто произнёс эту фразу своим ровным, низким голосом, в котором не было ни капли иронии или сарказма. Только сухая, почти неохотная констатация факта. Николь почувствовала, как по её телу пробегает тёплая волна, начиная где-то в районе солнечного сплетения и расходясь до самых кончиков пальцев. Её сердце сделало кульбит. Она стояла, не в силах вымолвить ни слова, просто смотрела на него, и в её голове эхом отдавались его слова. «Что?.. Он… это мне? Он не сказал "спасибо". Не извинился за своё поведение днём. Он сказал… что я интересно рассказываю». Мысли проносились в её голове с бешеной скоростью. Это было нечто большее, чем просто комплимент. Он не похвалил её платье, её внешность, её работу. Он похвалил её ум. Её страсть. Ту самую часть её души, которую она прятала от всех, считая слишком странной. Ту часть, которую она решилась приоткрыть сегодня в темноте планетария, думая, что он даже не слушает. «Он слушал. Он по-настоящему слушал. Не просто терпел, а слышал каждое слово». В этот момент она вдруг поняла. Этот человек, который строил вокруг себя стены выше, чем небоскрёбы, который защищался от мира бронёй из контроля и холодного расчёта… он не просто позволил ей заглянуть за эти стены. Он сам, на одно короткое мгновение, приоткрыл в них дверь. Он показал ей, что за льдом скрывается не пустота, а что-то живое. Что-то, способное удивляться и восхищаться. «И это… это пугает и… восхищает одновременно». Ника  не знала, сколько прошло времени. Может, пару секунд. Может, целую вечность. Наконец, она нашла в себе силы кивнуть.  — Спокойной ночи, Эджи. Он молча смотрел на неё ещё мгновение, а потом так же коротко кивнул в ответ. Поднял стекло, и его лицо исчезло за тонированной поверхностью. Машина бесшумно отъехала, свернув на участок. Николь осталась стоять одна посреди тихой улицы, между двумя домами. Она видела, как на крыльце дома братьев открылась дверь, впуская сначала Папайруса, а потом и Эджи, и снова закрылась, оставляя её в ночной тишине. Она медленно подняла руку и коснулась пальцами серебряной звёздочки на своей шее. Подарок Папируса. Символ простого, чистого, светлого чувства. Но её мысли были не с ним. Они были там, в тёмной машине, с человеком, который подарил ей нечто иное. Не подарок, а признание. Признание её мира. Девушка подняла голову и посмотрела на ночное небо. Облака разошлись, и над головой россыпью бриллиантов сияли звёзды. Те самые звёзды, о которых она рассказывала. Но теперь они казались другими. Не такими далёкими. Более живыми. Более понятными. Николь медленно развернулась и пошла к своему дому, чувствуя, как внутри неё что-то безвозвратно изменилось. Этот день, начавшийся с простого желания развеяться, закончился чем-то гораздо большим. Она не знала, что будет дальше. Но знала одно: лёд треснул. И обратной дороги уже не было.