Шесть дорог к тебе

Июнь обрушился на город не ласковым летним теплом, а душным, липким маревом, которое, казалось, исходило от самих раскалённых стен университета. Для обычных людей лето было временем отпусков и долгих прогулок. Для Николь, Блу и сотен таких же, как они, оно превратилось в персональный ад под названием «летняя сессия». Мир сузился до размеров читального зала, до запаха старых книг, смешанного с ароматом дешёвого кофе из автомата, до бесконечного цикла «учить-сдавать-забывать». Воздух в коридорах был густым и спёртым, пропитанным коллективной паникой. Студенты, похожие на бледных призраков с тёмными кругами под глазами, метались от аудитории к аудитории, судорожно листая конспекты и шепча себе под нос формулы и даты. Николь превратилась в машину. Её дни были выстроены по жёсткому, почти военному распорядку: подъём в шесть утра под назойливый звон будильника, ледяной душ, чтобы прогнать остатки сна, горький кофе, выпитый стоя на кухне, пока в микроволновке разогревался вчерашний ужин. Затем — долгие часы зубрёжки дома, пока слова не начинали расплываться перед глазами, и, наконец, изматывающий день в университете, где она чувствовала себя одной из сотен таких же мучеников науки. Она почти не ела, забывала пить воду, а её дом, некогда ставший для неё символом уюта, превратился в перевалочный пункт между библиотекой и постелью. На её прикроватной тумбочке, рядом со стопкой учебников по стиховедению, лежал синий альбом в кожаном переплёте. Подарок Блу. Она не открывала его с того самого дня в парке, но его молчаливое, тяжёлое присутствие было громче любого крика. Он был напоминанием о том, что после этой учебной пытки её ждёт другая, не менее сложная — пытка выбором. Первый зачёт был по истории зарубежной литературы двадцатого века. Его принимал профессор Уотсон — седовласый, эксцентричный старичок в старомодном твидовом пиджаке, похожий на доброго волшебника, который, однако, славился своей феноменальной способностью «валить» студентов на самых неожиданных вопросах. Николь сидела в душном коридоре, обитом тёмными деревянными панелями, и слушала, как из-за массивной дубовой двери доносятся то радостные возгласы, то тихие, подавленные всхлипы. Атмосфера была как у кабинета стоматолога. Когда подошла её очередь, она вошла в кабинет на ватных ногах. Внутри пахло пылью, старой бумагой и чем-то сладковатым, кажется, лавандой. Профессор сидел за своим огромным столом, заваленным книгами, и рассеянно смотрел в окно, за которым качались на ветру тяжёлые от листвы ветви старого клёна.  — А, Осло, — протянул он, не поворачиваясь. — Заходите, присаживайтесь. Она села на скрипучий стул напротив, приготовившись к вопросам о Кафке, Джойсе или Хемингуэе. Профессор медленно повернулся к ней, его глаза за толстыми линзами очков изучающе её осмотрели.  — Скажите мне, голубушка, — начал он, и его голос был скрипучим, как старая половица, — что вы можете рассказать мне о влиянии ранней поэзии Тристана Тцара на формирование дадаистического мифа в контексте цюрихского кабаре «Вольтер»? Николь замерла. Тристан Тцара. Дадаизм. Кабаре «Вольтер». Эти слова она видела. Один раз. В крошечной, почти нечитаемой сноске в учебнике на пятьсот страниц, которую она пробежала глазами в три часа ночи, борясь со сном. В её голове была абсолютная, звенящая пустота. Это был провал. Она чувствовала, как краска медленно, но неотвратимо заливает её щёки.  — Я… — начала она, голос предательски дрогнул. — Я, к сожалению… — и тут, в панике, её мозг, словно в последней отчаянной попытке, выдал обрывок той самой бессонной ночи. — Я помню только, что… они считали логику главным врагом искусства, — пролепетала она. — И что… их стихи были похожи на попытку создать язык из хаоса. Как будто они брали слова, бросали их на пол и собирали в случайном порядке. Чтобы… чтобы доказать, что смысла нет. Профессор Соколов замер. Он снял очки, медленно протёр их белоснежным платочком, снова надел и посмотрел на неё. Его морщинистое лицо медленно расплылось в счастливой, беззубой улыбке.  — Боже мой! — воскликнул он, и в его голосе было столько неподдельного восторга, что Николь вздрогнула. — Хоть кто-то! Хоть кто-то понял суть! Не эти ваши заученные даты и фамилии, а саму суть! Хаос! Язык из хаоса! Великолепно!  Он так воодушевился, что вскочил со своего места и начал ходить по кабинету, жестикулируя и взахлёб рассказывая о дадаистах, периодически обращаясь к ней: «Вы же понимаете, о чём я, голубушка?». Николь только судорожно кивала, боясь дышать. Через десять минут этого восторженного монолога он вдруг остановился, взял её зачётку, размашисто чиркнул в ней что-то и протянул ей.  — Отлично, Осло. Просто отлично. Можете идти.  Она вышла из кабинета в полном ступоре. В зачётке стояло «отлично». Она получила зачёт, практически ничего не сказав. И это было так абсурдно, что, выйдя в коридор, она прислонилась к прохладной стене и тихо, почти беззвучно рассмеялась от нервного перенапряжения. Но этот маленький триумф не мог заглушить главную проблему. Блу. Их молчаливая, мучительная холодная война продолжалась весь июнь. Это было похоже на странный, плохо срежиссированный танец. Они постоянно оказывались в одном месте в одно и то же время, словно их тянуло друг к другу невидимой силой, но в последнюю секунду оба отшатывались, как от огня. Однажды, в переполненном коридоре, они шли навстречу друг другу. Толпа несла их прямо в лоб, столкновение было неизбежно. Николь видела его приближающееся лицо, его уставшие глаза, его сжатые губы. Её сердце ухнуло вниз. В последнюю секунду, когда до него оставался всего метр, она увидела Мишель, выходящую из аудитории.  «Мишель!» — закричала Николь с такой фальшивой радостью, будто не видела её сто лет, и бросилась к ней, резко сворачивая и увлекая ошарашенную подругу за собой. Краем глаза она увидела, как лицо Блу на мгновение исказилось от боли, прежде чем он скрылся в толпе. Весь оставшийся день её преследовало чувство омерзительной вины. В другой раз это случилось в столовой. Очередь за кофе была бесконечной. Николь стояла, тупо глядя в спину какому-то парню, и мысленно повторяла билеты. Она сделала шаг вперёд и вдруг почувствовала его запах. Тот самый, знакомый, с нотками чего-то свежего и лёгкого, как летний ветер. Она замерла, боясь обернуться. Но она знала, что он стоит прямо за ней. Она видела его отражение в металлической поверхности кофейного аппарата — уставшее, с тёмными кругами под глазами. Он тоже смотрел на её отражение. Их взгляды встретились в этом кривом, искажённом мире. Паника. Она резко развернулась, пробормотала «Ой, я кошелёк забыла» и, протискиваясь сквозь очередь, практически сбежала из столовой под удивлённые взгляды. Она приходила домой, и тишина её маленького дома давила на неё. Иногда к ней пытались пробиться братья. Папайрус звонил и звал её на пробежку, но она отказывалась, ссылаясь на учёбу. Кэррот присылал ей смешные картинки без подписи. Но один вечер, когда она сидела над учебниками, готовая разреветься от ксталлсьи и бессилия, в дверь тихо постучали. Это был Санс. Он ничего не сказал. Просто молча протянул ей бумажный пакет. Внутри были её любимые шоколадные батончики, термос с горячим какао, пачка обезболивающего и дурацкий комикс про супергероев.  «Папс волнуется, что ты превратишься в книжную пыль. Сказал передать провизию», — лениво соврал он, пряча глаза. Она знала, что это был он. И эта его молчаливая, деликатная забота дала ей сил продержаться ещё одну ночь. Наконец, в последних числах июня, этот марафон закончился. Николь сдала последний экзамен. Она вышла из университета, щурясь от яркого солнца, и почувствовала, как с плеч упала гора. Она была свободна.  — Ну что, пытка окончена, — рядом возникла Мишель, протягивая ей стаканчик с ледяным лимонадом. — Теперь рассказывай. Что происходит между тобой и твоим ручным привидением? Весь университет уже тотализатор устроил. Ставки принимаются на то, кто из вас заговорит первым. Николь устало улыбнулась и сделала большой глоток.  — Я не знаю, Миш. Всё сложно.  Она рассказала ей про альбом. Про то, как он исчез. Про их молчаливую войну. Мишель выслушала, не перебивая.  — Слушай, — сказала она наконец, и в её голосе не было привычной иронии. — Мальчик сделал красивый, хоть и немного драматичный жест. Но это не значит, что ты ему что-то должна. Особенно не сейчас. Ты сама на себя не похожа. Разберись сначала со своей головой, со всей этой своей братской коммуной, а потом уже с его сердцем. Иначе вы оба утонете в этой неловкости. И Николь знала, что она права. Месяц закончился. Сессия была закрыта. У неё были зачёты по всем предметам. Но главный экзамен — экзамен на честность с самой собой и с Блу — она ещё не сдала. Следующие два дня Николь провела в состоянии, которое можно было описать одним словом — анабиоз. Её тело, годами привыкшее функционировать на пределе, подстёгиваемое кофеином и чистым упрямством, вдруг осознало, что война окончена. И отключилось. Она спала. Спала долго, глубоко, проваливаясь в сон без сновидений, словно камень, брошенный в тёмную, тихую воду. Она проснулась в первое утро, дошла до кухни, выпила стакан воды и снова легла, проспав до самого вечера. На второй день она проснулась от настойчивого солнечного луча, который пробился сквозь щель в шторах и нагло щекотал ей веко. Дом встретил её оглушительной тишиной. Той самой, которая раньше казалась ей спасением, а теперь — отголоском одиночества. Она медленно обошла свои владения. В воздухе танцевали пылинки, на кухонном столе осталась стоять одинокая, забытая кружка. Гора учебников в её комнате напоминала руины павшей цивилизации. Она была свободна. Но что делать с этой свободой, ум, привыкший к постоянной борьбе, пока не понимал. В этой тишине любая мысль звучала слишком громко.  Мысли о Блу, о его альбоме, о его раненом взгляде. Мысли об Эджи и его странном, почти неохотном комплименте. Мысли о Фэлле, Сансе, Кэрроте… Слишком много. Она снова чувствовала, как стены её маленького мира начинают медленно сдвигаться. Именно в этот момент, когда она стояла посреди гостиной, не зная, что делать дальше, в дверь постучали. Не тихо и деликатно, как это делал Блу, а громко, настойчиво и жизнеутверждающе. Так мог стучать только один человек. Николь открыла дверь. На пороге стоял Папайрус. Он был похож на персональный, карманный источник света. На нём была ярко-оранжевая футболка, которая делала его оранжевые глаза ещё ярче, и в руках он держал огромный бумажный пакет из продуктового магазина, из которого аппетитно пахло свежим хлебом. — Николь! — его голос был полон неподдельной радости, словно они не виделись сто лет. — Я видел, как ты умирала весь этот месяц! Ты похожа на очень умного, но очень бледного призрака! Так нельзя! Я провозглашаю операцию «Спасение рядового Осло»! Он бесцеремонно прошёл мимо неё в дом, поставив пакет на кухонный стол.  — Я принёс провизию! Здесь всё для моих фирменных спагетти! И не только! Николь, всё ещё стоя в дверях, растерянно моргнула. Его энергия была почти осязаемой, она врывалась в её тихий, сонный дом, как ураган, сметая на своём пути всю апатию.  — Папи, что…  — Что-что! — он обернулся, уперев руки в бока. — Мы едем на природу! Я арендовал на три дня большой дом у Чёрного озера! Чтобы мы все вместе отпраздновали свободу! Костры, озеро, шашлыки, никаких забот! Ты едешь с нами! Её первая реакция была — нет.  Категорическое, паническое «нет».  Поездка. Все вместе. А значит, там будет Блу. Три дня в замкнутом пространстве с человеком, которому она разбила сердце своим молчанием. Это будет не отдых, а пытка.  — Папи, я не могу, — она покачала головой, отступая на шаг. — Я только что выжила. Я хочу просто… ничего не делать. И… это будет слишком неловко. Папайрус на мгновение посерьёзнел. Он подошёл к ней, и его взгляд стал мягче, в нём появилось глубокое понимание.  — Я знаю, — тихо сказал он. — Поэтому я и хочу, чтобы ты поехала. Ника, нельзя вечно прятаться. И ему тоже. Я поговорил с Блу! Он тоже устал от этого молчания. Я сказал ему, что это будет групповая поездка, без всякого давления. Он сначала сомневался, но я пообещал, что буду рядом и прослежу, чтобы всё было хорошо. Он согласился, ему тоже нужна перезагрузка. Он говорил так искренне, с такой непоколебимой верой в то, что всё можно исправить, что стена, которую Николь начала выстраивать вокруг себя, дрогнула.  — А остальные? — шёпотом спросила она.  — А что остальные? — усмехнулся Папайрус. — Санс, конечно, начал ворчать про комаров и отсутствие нормальной кровати. Я просто сказал ему, что ты едешь. Он долго молчал, а потом вздохнул и ответил: «Ладно. Кто-то же должен следить, чтобы ты не сжёг лес, пытаясь приготовить спагетти на костре». Он притворяется, но я знаю, что он волнуется за тебя, — Папс на мгновение задумался, вспоминая. — А потом об этом прознали Кэррот и Фэлл. Кэррот сказал что-то загадочное про «необходимость смены декораций для лучшего понимания пьесы», я ничего не понял, но он сказал, что едет. А Фэлл просто буркнул «почему бы и нет», когда увидел, что я кладу в сумку зефир для костра. Кажется, он просто очень хотел зефира. Николь невольно улыбнулась. Она знала, что Папайрус, в своей наивности, видел лишь верхушку айсберга. Но именно эта его простота и подкупала. Это не будет свиданием. Это не будет разбором полётов. Это будет… поездка с её странной, ненормальной, но такой настоящей семьёй.  — Хорошо, — выдохнула она. — Я поеду. Лицо Папайруса озарила такая счастливая улыбка, что, казалось, в комнате стало светлее.  — Отлично! — воскликнул он. — Выезжаем послезавтра, в субботу, в десять утра! Будь готова! Операция «Спасение» началась! Следующий день Николь провела в подготовке. Но это было не просто складывание вещей в сумку. Это был ритуал. Ритуал прощания с месяцем апатии и возвращения к жизни. Она включила музыку, громко, на весь дом, и устроила генеральную уборку, выметая из углов не только пыль, но и остатки своего плохого настроения. Вечером она села собирать сумку. Это тоже было похоже на медитацию. Она доставала вещи и думала о тех, с кем ей предстояло провести три дня. Старая, выцветшая, но невероятно уютная толстовка — для вечерних посиделок у костра, где будет Санс со своими каламбурами. Купальник, который она не надевала уже больше года, — для холодного, бодрящего озера и для восторженных криков Папайруса. Простые джинсы и пара футболок — удобная униформа для того, чтобы выдержать непредсказуемого Фэлла. Она на секунду замерла, а потом достала из шкафа то самое чёрное платье, в котором была в баре. Она не знала зачем, но положила его в сумку. Может, для Кэррота и его любви к театральным эффектам. А может, для кого-то ещё. И, конечно, книга. Толстый, потрёпанный томик фантастики — её личное убежище на случай, если всё пойдёт не так. Она думала о Блу. Что она почувствует, когда снова увидит его? Неловкость? Вину? Может быть. Но под всем этим было и другое — тёплое, нежное чувство благодарности. Он был первым, кто увидел её не такой, какой она пыталась казаться, а такой, какая она есть. И не испугался. Сумка была собрана. Николь стояла посреди своей чистой, убранной комнаты и чувствовала, как внутри неё что-то меняется. Страх никуда не делся. Но рядом с ним появилось что-то ещё. Любопытство. Предвкушение. Наступило утро субботы. Оно было свежим и ясным, небо — пронзительно-голубым. Ровно в десять утра она застегнула молнию на своей дорожной сумке, закинула её на плечо, сделала глубокий вдох, словно ныряя в воду, и открыла входную дверь. Она вышла на порог, щурясь от яркого утреннего солнца. У её калитки уже стоял старый, раздолбанный, но полный неиссякаемой жизненной энергии фургон Санса. Кажется, когда-то он был синим, но годы, солнце и дожди превратили его в причудливую карту выцветших пятен и ржавчины. Из приоткрытого окна доносилась какая-то весёлая, старая песня, а на пассажирском сиденье, закинув ноги в розовых тапочках на приборную панель, уже расположился сам Санс. Он лениво помахал ей рукой. Приключение начиналось. Когда Николь подошла, боковая дверь фургона со скрипом отъехала в сторону, и изнутри на неё пахнуло смесью запахов: старой обивки, соснового освежителя воздуха в форме ёлочки и чего-то сладкого, похожего на вчерашние пончики. За рулём сидел Папайрус, собранный и серьёзный, как капитан дальнего плавания. Он одарил её такой широкой и ободряющей улыбкой, что у Николь на душе сразу стало спокойнее. В просторном салоне, стараясь занимать как можно меньше места, уже сидели остальные. Блу — у одного окна, Фэлл, с забинтованной рукой, — у другого. Между ними, развалившись с комфортом, сидел Кэррот. Было одно свободное место. Прямо между Фэллом и Кэрротом. — Запрыгивай, малая! — крикнул Санс. — Наш ковчег отправляется спасать мир от скуки! Николь усмехнулась, закинула свою сумку внутрь и забралась следом. Дверь за ней с грохотом закрылась, отрезая её от тихого, привычного мира. Первые часы поездки были… странными. Это был коктейль из бурной энергии Папайруса, который включил свой плейлист «Лучшие хиты для дороги!» (состоящий в основном из бодрых поп-песен 80-х, от которых у Фэлла дёргался глаз), и почти осязаемой неловкости, которая витала в задней части фургона. Николь и Блу отчаянно избегали встречаться взглядами. Она смотрела на проплывающие мимо пейзажи, он — изучал узоры на обивке потолка. Кэррот, казалось, медитировал с открытыми глазами, а Фэлл просто хмуро смотрел в окно, но Николь чувствовала, что его внимание на самом деле было направлено внутрь салона. — О! Смотрите! Корова! — вдруг радостно закричал Папайрус, указывая на мирно пасущееся у дороги животное.  — Ух ты, Папс, — лениво протянул Санс, не открывая глаз. — А я уж думал, мы их всех в прошлый раз пересчитали. Ты уверен, что это не та же самая, что была пять миль назад? Может, она бежит за нами? — Очень смешно, Санс, — проворчал Папи, но Николь видела в зеркале заднего вида, как он пытается скрыть улыбку. Они ехали уже больше двух часов. Городские пейзажи давно сменились бескрайними полями и редкими рощами. Фургон тарахтел и подпрыгивал на ухабах, и на каждой кочке пакет с чипсами, который тайно пронёс Фэлл, издавал предательский шорох, заставляя Папайруса бросать на него осуждающие взгляды.  — Я всё слышу! Здоровая пища — залог успешного отдыха! — назидательно говорил он.  — Ага, — отвечал Фэлл, не оборачиваясь. — Поэтому я ем чипсы со вкусом укропа. Укроп — это здоровая пища. Николь тихо смеялась, слушая их перепалку. Напряжение понемногу спадало. Даже Блу пару раз улыбнулся шуткам Санса. И тут, посреди очередного бесконечного поля, Санс, который, казалось, крепко спал, вдруг приоткрыл один глаз.  — Папс, тормози, — сказал он тихо, но в его голосе прозвучали странные, повелительные нотки.  — Что? Зачем? — удивился Папайрус, но ногу с педали газа убрал.  — Тормози. Здесь. Фургон медленно остановился на обочине гравийной дороги. Санс молча указал пальцем в окно. И все посмотрели туда. Справа от дороги, до самого горизонта, куда хватало глаз, простиралось оно. Ослепительно-жёлтое, живое, дышащее море подсолнухов. Это было не просто поле. Это был другой мир. Миллионы маленьких солнц на высоких, зелёных стеблях стояли, как огромная, безмолвная армия, повернув свои тяжёлые головы в одну сторону, к полуденному светилу. Воздух над ними дрожал от жары и от гудения тысяч пчёл. Ветер лениво колыхал их, и по золотому морю пробегали тёмные, бархатные волны. Зрелище было таким невероятным, таким всепоглощающим, что в фургоне на несколько секунд воцарилась благоговейная тишина. — Ого… — выдохнул Папайрус. — Вот это да…  — Красиво, — сдержанно кивнул Кэррот.  Даже Фэлл, казалось, был впечатлён, хоть и скрывал это за привычной маской хмурости. Но Николь… она не просто видела красоту. Она чувствовала, как внутри неё что-то отзывается на это золотое сияние. Словно давно забытая, но родная мелодия из детства. Её дыхание перехватило. Она смотрела на это поле, и ей казалось, что она смотрит на отражение своей собственной души — той её части, которая, несмотря ни на что, всегда упрямо тянулась к свету. Она перевела взгляд на Санса. Он смотрел не на поле. Он смотрел на неё. С тихой, понимающей, только им двоим понятной улыбкой. Конечно. Он помнил. — Выходим! — скомандовал Папайрус, выключая музыку. — Перерыв! Дверь фургона со скрипом отъехала в сторону, и Николь, не дожидаясь остальных, выскользнула наружу, словно в трансе. Она шагнула с дороги прямо в поле. Высокие, покрытые жёсткими ворсинками стебли были выше её роста. Они сомкнулись за её спиной, и мир дороги, фургона и братьев исчез. Осталась только она, синее небо и это бесконечное, золотое безмолвие. Она шла между ними, как по лабиринту, касаясь пальцами огромных, бархатных головок цветов. Она остановилась, закрыла глаза и глубоко вдохнула. Воздух пах солнцем, пыльцой и нагретой землёй. Это был запах её детства. Запах безопасности. Блу вышел из фургона следом. Он видел, как Ника, словно заворожённая, уходит вглубь поля. Он чувствовал, что не должен идти за ней, не должен нарушать её уединение. Но не мог. Он взял в руки свой старый фотоаппарат, висевший на шее, — свой щит, свою броню — и медленно пошёл за ней, стараясь ступать как можно тише. Голубоглазый нашёл её в самом сердце этого золотого моря. Девушка стояла к нему спиной, запрокинув голову к небу. Солнце просвечивало сквозь её волосы, создавая вокруг головы сияющий ореол. Она была похожа на лесную дриаду, на дух этого места. И Блу, забыв обо всей неловкости, обо всех обидах, просто поднял камеру. Он не хотел её фотографировать. Он хотел сохранить этот момент. Запечатлеть это мгновение абсолютной, чистой красоты. Но в тот момент, когда он навёл фокус, случилось нечто забавное. Огромный, толстый и очень деловитый шмель, гудя, как маленький бомбардировщик, спикировал с ближайшего подсолнуха и приземлился ей прямо на кончик носа. Николь замерла. Её глаза испуганно распахнулись, а потом медленно скосились, пытаясь разглядеть незваного гостя. Выражение её лица в этот момент было таким уморительным — смесью ужаса, удивления и отчаянной попытки не чихнуть, — что Блу не выдержал. Он фыркнул, пытаясь сдержать смех. Николь услышала этот звук и резко повернула голову. Увидев его, она сначала смутилась, но потом заметила, как он, давясь от смеха, пытается спрятать лицо за фотоаппаратом. Шмель, видимо, решив, что с него хватит, лениво взлетел и улетел по своим делам.  Николь рассмеялась. И Блу, глядя на неё, тоже больше не мог сдерживаться. Он опустил камеру и рассмеялся вместе с ней. Они стояли посреди этого бескрайнего поля и смеялись, как дураки, над глупым шмелём, над своими страхами, над всей этой неловкостью, которая мучила их целый месяц. И этот смех был лучшим лекарством. Он смыл всё напряжение, оставив после себя только лёгкость и тепло. — Ты бы видел своё лицо, — сказала она, вытирая слёзы.  — А ты своё! — ответил он, всё ещё улыбаясь. В этот момент Блу снова поднял камеру. — А ну-ка, замри. Щёлкнул затвор. Он сфотографировал её — растрёпанную, смеющуюся, с блестящими от слёз глазами, с солнцем в волосах. Самую настоящую. — Покажи, — попросила девушка, подходя ближе. Парень протянул ей фотоаппарат. Они стояли совсем рядом, плечом к плечу, разглядывая снимок на маленьком экране. — Неплохо, — признала Осло. — Для того, кто снимает исподтишка.  — Я не исподтишка, — смутился он. — Я… ловлю момент. Их разговор потек легко и естественно. Они говорили о фотографии, о свете, о том, как трудно поймать тот самый, настоящий момент. Стена льда между ними не просто треснула. Она растаяла под этим жарким, золотым солнцем. Когда они вернулись в фургон, остальные сразу заметили перемену. Они шли рядом, не касаясь друг друга, но между ними больше не было этой звенящей пустоты.  — Ну что, все насмотрелись на сорняки-переростки? — проворчал Фэлл, но в его голосе не было злости.  — Это не сорняки! Это символы оптимизма! — тут же возразил Папайрус. — Николь, ты прямо… засветилась там. Почему ты так любишь подсолнухи? Все посмотрели на неё. И она, чувствуя на себе тёплый, ободряющий взгляд Блу, решила, что может им довериться.  — Когда я была маленькой, — начала она тихо, глядя на свои руки, — у нас за домом было небольшое, заброшенное поле. И оно каждое лето зарастало подсолнухами. Дома… дома часто было громко. Родители ссорились. И я убегала туда, в это поле. Пряталась среди высоких стеблей. Я могла сидеть там часами, обняв колени. И сколько бы я ни плакала, как бы мне ни было плохо, я смотрела на них… а они все, как один, всегда были повёрнуты к солнцу. — Ника подняла на них взгляд, и её карие глаза блестели. — Они были для меня напоминанием, что даже если ты окружён темнотой и криками, всегда есть свет, к которому можно повернуться. Повисла тишина. Папайрус смотрел на неё с таким сочувствием, что, казалось, был готов обнять её прямо сейчас. Блу опустил глаза, и его губы дрогнули. Кэррот, до этого безучастный, смотрел на неё с новым, глубоким интересом. А Фэлл… Фэлл просто отвернулся, но девушка увидела, как напряглась линия его челюсти. Её история, история побега от ссор, была ему слишком знакома. — Что ж, — нарушил тишину Санс, протягивая ей открытую пачку чипсов Фэлла. — Кажется, это отличный повод съесть немного «символов оптимизма» со вкусом укропа. Фэлл что-то сердито пробурчал, но не возразил. Николь взяла чипсин, и её губы тронула благодарная улыбка. Поездка продолжалась. Но теперь они были уже не просто компанией знакомых, едущих на отдых. Они были чем-то большим. Ника на этот раз села рядом с Блу у окна, и они весело и непринуждённо болтали, жаловались на сессию. Наконец, голубоглазый рассказал ей, как всё проходило у него, как тяжело было сдавать физику, как он пролил компот в столовой на преподавателя, которому буквально через час должен был сдавать зачёт. Николь посмеивалась и упомянула, как весело сдала литературу.  Кэррот сел у другого окна. Он молчал. Лишь смотрел с еле заметной улыбкой за тем, как резко повеселел его брат. Сидеть с ним так близко… всё ещё было неловко. Кэрр прекрасно понимал, что одной из причин, почему Блу сомневался, ехать или нет, был он сам. Но после того душевного разговора вдруг захотелось выложить младшему брату всё, что накопилось. Признаться, как же хотелось все эти годы почитать ему на ночь или пойти играть в футбол во дворе. Вот только так резко он просто ещё не был к этому готов. Кэррот решил делать всё постепенно: оттаивать, участвовать в любых инициативах, наконец перестать быть наблюдателем. А потом, когда он наконец окрепнет, расскажет Блу всё-всё… Сейчас было непривычно, даже дико. Но до одури приятно. Чувства, давно забытые под маской таинственности и внутреннего холода, возникали в голове яркими вспышками. И Кэрр не мог не признать, что ему это нравится. Фэлл сидел между Блу и Кэрротом. Поглаживал переодически забинтованную руку и теребил пачку чипсов. Недобитая тату… Что там? Никто из присутствующих не знал. Кроме самого Фэлла. И это была не просто татуировка. Это решение. Решение, которое он принял месяц назад. И его последствия обрушатся на всех сразу, как будет доделан последний штрих… Но сейчас Фэлл не мог думать ни о чём другом, кроме того, что… счастлив. Гнев и недовольство отступают, появляется приятная нега. Хотелось беззлобно присоединиться к разговору Ники и Блу, и татуированный переодически выкидывал им всякие шуточки, продолжая теребить в руках нераскрытую пачку чипсов.  Именно в этот момент, когда хрупкое, едва родившееся чувство единения окутало их, Папайрус, убаюканный ровным гулом мотора и мирной беседой, на секунду отвлёкся на огромного шмеля, который с суицидальным упорством бился в лобовое стекло. Он не заметил, как асфальт впереди превратился в лунный пейзаж. — Осторожно! — успел крикнуть Санс, но было поздно. Фургон влетел в серию глубоких выбоин с грацией бегемота, пытающегося станцевать на льду. Раздался оглушительный грохот. Машину тряхнуло так, что Николь взлетела со своего сиденья, едва не ударившись головой о потолок. С полок посыпались какие-то коробки, бутылка с водой, которую Кэррот поставил на пол, опрокинулась и покатилась, разбрызгивая воду. Но самым громким звуком был не лязг металла или крики. Это был звук взрыва. Пачка чипсов в руках Фэлла, сжатая в его напряжённом кулаке, лопнула с оглушительным «ХРУМС!». На долю секунды в салоне воцарилась невесомость. А потом на них обрушился дождь. Дождь из мелких, зелёных, пахнущих искусственным укропом картофельных ошмётков. Они были повсюду: в волосах Николь, на безупречной толстовке Кэррота, на обивке сидений, на лице Санса. — ПАПАЙРУС! — первым очнулся Фэлл. Его голос был полон такой трагической ярости, будто он потерял не пачку чипсов, а смысл жизни. — Ты что творишь?! Ты нас убить решил?! Папайрус, выровняв машину и судорожно вцепившись в руль, посмотрел в зеркало заднего вида. Его глаза расширились от ужаса.  — Я не виноват! Это была… яма! Коварная и внезапная! — он попытался оправдаться. — И вообще, я говорил, что нездоровая пища до добра не доведёт! Вот! Это карма! Карма за чипсы! — Какая к чёрту карма?! — Фэлл пытался отряхнуть с себя зелёные крошки, но они, кажется, только глубже въедались в ткань его чёрной футболки. — Это твоё вождение! Ты ведёшь так, будто пытаешься одновременно и рулить, и дирижировать оркестром! — Я веду идеально! — обиженно возразил Папи. — Я соблюдаю скоростной режим и правила дорожного движения! — Да ты бы и на гоночном треке соблюдал скоростной режим! — не унимался Фэлл. Санс медленно открыл один глаз. На его щеке прилипла чипсина. Он лениво снял её, отправил в рот, прожевал и с философским видом изрёк:  — Хм. Укропная ситуация, не находите? Папайрус застонал. Фэлл бросил на него испепеляющий взгляд. А Николь, которая в момент толчка практически упала на Блу и теперь сидела, опираясь на его плечо, не выдержала. Она рассмеялась. Сначала тихо, давясь от смеха, а потом — в полный голос. Её смех, чистый и заразительный, нарушил гнетущую тишину. Блу, на которого она опиралась, замер. Он чувствовал тепло её тела, запах её волос, и от этого его сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Он видел, как она смеётся, и не мог не улыбнуться в ответ.  — Кажется, у нас теперь салон с ароматом летнего огорода, — тихо сказал он. — Вот именно! — подхватила Николь, пытаясь отряхнуть волосы. — Теперь мы будем привлекать не только комаров, но и огородных вредителей. — Я не вредитель! — тут же возмутился Фэлл, но в его голосе уже не было злости. — А кто сказал, что это про тебя? — с самой невинной улыбкой спросил Кэррот, который до этого с интересом рассматривал чипсину, прилипшую к его рукаву, словно это был редкий вид бабочки. Он аккуратно снял её и сдул. — Хотя, если подумать… — Так, всё! Хватит! — скомандовал Папайрус. — Никакого веселья! У нас чрезвычайная ситуация! Полная антисанитария! Мы должны немедленно всё убрать! Николь и Блу, переглянувшись, начали собирать разлетевшиеся по салону чипсы. Их руки несколько раз случайно соприкоснулись, и каждый раз они оба отдёргивали их, краснея. Но эта неловкость была уже другой. Не холодной и отчуждённой, а тёплой и смущённой. — Вот видишь, к чему приводит твоя беспечность, — продолжал ворчать Фэлл, обращаясь к Папайрусу, но уже беззлобно. — А если бы у меня там не чипсы были, а… кот? — Кот?! — Папс чуть не свернул с дороги от удивления.  — Зачем тебе везти кота в пачке из-под чипсов?! Это же жестокое обращение с животными!  — Это метафора, гений, — закатил глаза Фэлл. — Не думаю, что кот оценил бы такую метафору, — снова вставил Санс, который, к всеобщему ужасу, начал подбирать и есть чипсы прямо с пола. — Правило пяти секунд ещё никто не отменял.  — САНС! — в один голос вскрикнули Папайрус и Николь.  — Что? — он невинно посмотрел на них. — Они почти не испачкались. К тому же, это белок. Почти. Поездка превратилась в весёлый балаган. Они спорили о том, какая музыка лучше для дороги (Папайрус настаивал на диско, Фэлл требовал тяжёлый рок, а Санс предложил включить аудиокнигу с анекдотами). Они играли в «города», и игра закончилась, когда Кэррот на город «Амстердам» назвал «Монастырище», поставив всех в тупик. Они рассказывали истории. Папайрус — героические байки из академии. Блу — смешные случаи со съёмок их студенческих фильмов. Даже Фэлл, поддавшись общему настроению, сквозь зубы рассказал, как в детстве пытался научить Эджи кататься на велосипеде, и тот, вместо того чтобы крутить педали, составил бизнес-план по оптимизации процесса и рассчитал траекторию падения. Николь сидела посреди этого хаоса, и ей было невероятно хорошо. Она смотрела на них всех: на сосредоточенного Папайруса за рулём, на лениво улыбающегося Санса, на задумчивого Кэррота, на ворчащего, но явно довольного Фэлла, на смущённого, но счастливого Блу. Они были такими разными. Такими невыносимыми. И такими родными. Она чувствовала, как лёд в её душе, который сковывал её весь последний месяц, медленно, но верно тает под лучами этого их общего, немного сумасшедшего, но такого тёплого солнца. Фургон катил дальше, увозя их от города, от проблем, от сессии. Впереди было озеро, три дня свободы и целая жизнь, чтобы разобраться в своих чувствах. Но сейчас, в эту самую минуту, в этом старом, тарахтящем фургоне, пахнущем укропом и счастьем, всё было на своих местах. Папайрус, воодушевлённый всеобщим перемирием, снова включил свой плейлист «Лучшие хиты для дороги!», и салон наполнился бодрыми ритмами A-ha. Он даже начал подпевать, громко и не всегда попадая в ноты, но с таким заразительным энтузиазмом, что Николь невольно начала отбивать такт ногой. Блу достал фотоаппарат и начал щёлкать всё подряд: пейзажи за окном, сосредоточенное лицо Папса в зеркале заднего вида, Кэррота, который с интересом разглядывал собственную ладонь, словно видел её впервые. — Слушайте, а давайте сыграем в игру! — предложил Папи, когда песня закончилась. — Я буду называть животное, а вы должны сказать, с кем из нас оно у вас ассоциируется! — О, нет, — простонал Санс, сползая ниже на своём сиденье. — Только не это. В прошлый раз ты сравнил меня с ленивцем, и я потом неделю не мог отмыться от этого образа. Хотя, если честно, было лениво даже пытаться.  — Это потому что ты и есть ленивец! — не унимался Папайрус. — Ладно, я начну! Щенки! Маленькие, милые, пушистые щенки! — Это Блу, — не задумываясь, сказала Николь, и тут же покраснела, поняв, что сказала это вслух. Блу, услышав это, тоже залился краской и смущённо спрятал лицо за фотоаппаратом.  — Согласен, — кивнул Кэррот. — Такой же наивный и всем доверяет.  — И вечно лезет, куда не просят, — проворчал Фэлл, но в его голосе не было злости. — Так, хорошо! — Папс был в восторге. — А… чёрная пантера! Грациозная, опасная, себе на уме!  — Это Кэррот, — тут же ответил Санс. — Никогда не знаешь, когда он на тебя прыгнет из засады со своей философией.  Кэррот в ответ лишь загадочно улыбнулся. — Ладно, моя очередь, — вмешался Фэлл. — Ворчливый, колючий ёж.  Все, не сговариваясь, посмотрели на него.  — Что? — нахмурился он.  — Ничего, — усмехнулась Николь. — Просто очень… самокритично. Именно в этот момент, когда салон наполнился смехом, на дорогу прямо перед фургоном вышло оно.  Это была коза. Но не простая деревенская коза. Это была королева всех коз. Огромная, белая, с длинной, ухоженной бородой, как у мудрого старца, и с такими наглыми, умными жёлтыми глазами, что казалось, она знает все тайны мироздания. Она вышла на середину дороги, остановилась и посмотрела на них с видом владелицы этого шоссе. — КОЗА! — заорал Папайрус и резко ударил по тормозам. Фургон встал как вкопанный. В этот раз обошлось без взрыва чипсов, но последствия были не менее катастрофичными. Большой стакан с вишнёвой колой, который Санс предусмотрительно держал между ног, полетел вперёд, описал в воздухе красивую дугу и приземлился точно на белоснежную толстовку Кэррота, превратив её в произведение современного искусства в стиле Джексона Поллока. — Моя… толстовка… — выдохнул Кэррот, глядя на липкое, тёмно-красное пятно на своей груди с таким трагическим выражением, будто ему прострелили сердце. — Ой, — только и сказал Санс. — Кажется, у нас тут липкая ситуация.  — САНС, ЭТО НЕ СМЕШНО! — в один голос взвыли Папайрус и Кэррот.  — Я заплачу за химчистку, — лениво пообещал комик. — Когда-нибудь. Но все их споры потонули в звуке, который издала коза. Она подошла к капоту фургона, подняла голову и громко, требовательно проблеяла: «Ме-е-е-е!». — Кажется, она требует дорожный налог, — предположил Блу, осторожно выглядывая из-за плеча Николь. Папайрус осторожно посигналил. Коза даже ухом не повела. Он посигналил громче. Коза в ответ мотнула головой и с силой боднула бампер.  — ОНА АТАКУЕТ! — запаниковал Папс. — ЭТО БОЕВАЯ КОЗА! САНС, ДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ!  — Что я? — удивился Санс. — Я эксперт по каламбурам, а не по переговорам с рогатым спецназом. Хотя… коз-о-о-о-л он, конечно, что мешает нам проехать. — Может, её нужно чем-то угостить? — предположила Николь. — У нас есть что-нибудь?  — У меня были чипсы, — с укором сказал Фэлл, бросая взгляд на Папайруса.  — У меня есть спагетти! — радостно вспомнил Папс. — Но они сухие!  — Идея! — Блу достал из своего рюкзака яблоко. — Вот! Козы же любят яблоки! — Отличный план, — кивнул Кэррот, который, кажется, уже смирился со своей судьбой и теперь с философским спокойствием наблюдал за происходящим. — Отправьте нашего самого смелого рыцаря на переговоры. Папайрус, полный решимости, осторожно приоткрыл дверь.  — Не бойся, маленькое животное! — громким шёпотом обратился он к козе. — Я друг! Я принёс тебе дар!  Он медленно, как сапёр, протянул яблоко. Коза посмотрела на яблоко, потом на Папайруса, снова на яблоко. Пожевала свою бороду. А потом открыла рот и снова громко проблеяла, но уже как-то вопросительно. — Мне кажется, она спрашивает, есть ли у нас карамель, — прокомментировал Санс из машины. — А что, если она не одна? — вдруг предположил Фэлл. — Что, если это разведчик? А сейчас из-за холма выйдет целая армия боевых коз и возьмёт нас в заложники?  — Зачем им брать нас в заложники? — удивилась Николь.  — Чтобы потребовать выкуп, — логично ответил Фэлл. — Еду. Все наши запасы спагетти. — Никогда! — вскрикнул Папайрус. — Я буду защищать наши макаронные изделия до последнего! — Слушайте, а что, если это не просто коза? — задумчиво протянул Кэррот, глядя на животное. — Что, если это дух этой дороги? Хранитель. И он проверяет нас. Он хочет увидеть, достойны ли мы проехать дальше.  — И что мы должны сделать, чтобы доказать, что достойны? — спросил Блу.  — Станцевать ритуальный танец? — предположил Санс.  — Нет, — Кэррот покачал головой. — Мы должны ответить на его вопрос.  — Но он же не говорит! — возмутился Папайрус.  — Он говорит, — загадочно улыбнулся Кэррот. — Просто мы его не слышим. Они сидели в этом старом фургоне посреди пустынной дороги и полном серьёзе обсуждали, как им вести переговоры с козой. И это было так абсурдно, так глупо и так… весело. Николь снова рассмеялась, и на этот раз её смех подхватили все. Даже Фэлл не сдержал кривой ухмылки. Они смеялись до слёз, глядя на эту невозмутимую козу, которая устроила им дорожный блокпост, и на Папайруса, который всё ещё пытался вести с ней дипломатические переговоры. — Ладно, — вытирая слёзы, сказала Николь. — А давайте серьёзно. Если бы у вас была одна суперспособность, какая бы это была? И этот простой вопрос открыл шлюзы.  — Умение готовить идеально силой мысли! — тут же выпалил Папайрус.  — Телепортация, — не задумываясь, сказал Санс. — Чтобы можно было перемещаться с дивана на кухню, не вставая.  — Невидимость, — буркнул Фэлл. — Чтобы все от меня отвалили.  — Умение понимать животных, — мечтательно сказал Блу, глядя на козу.  — Останавливать время, — тихо произнёс Кэррот. — Чтобы успеть прочитать все книги. Они посмотрели на Николь.  — А ты?  — Я? — она задумалась. — Наверное, умение летать. Чтобы можно было просто… подняться над всем этим. И посмотреть на всё сверху. Они замолчали, каждый думая о её словах. И в этот момент коза, которая, видимо, решила, что представление окончено, лениво зевнула, развернулась и неспешно потрусила в сторону поля, помахивая хвостом. — Она нас отпустила! — радостно закричал Папайрус. — Мы прошли проверку!  — Ага, — хмыкнул Санс. — Или ей просто надоело на нас смотреть. Папайрус сел за руль, и фургон снова тронулся. Они ехали дальше. Салон был липким от колы, пах укропом и пылью, но воздух в нём был лёгким и чистым. Они спорили, смеялись, делились глупыми мечтами. Они были просто компанией друзей в старом фургоне, едущих навстречу приключениям. И в этот момент не было ничего важнее. Фургон катил дальше, увозя их от города, от проблем, от сессии. Внутри, после взрыва чипсов и дебатов о боевой козе, воцарилась атмосфера лёгкого, дружелюбного безумия. И в этой атмосфере, под звуки старой, весёлой музыки, они наконец свернули с асфальтированной трассы на узкую, ухабистую дорогу, которая змеёй уходила вглубь густого, соснового леса. Солнечный свет, до этого заливавший салон, сменился изумрудным полумраком. Огромные, вековые сосны сомкнулись над фургоном, образуя живой, зелёный туннель. Воздух мгновенно стал другим — прохладным, влажным, пахнущим хвоей, смолой и прелой листвой. Машина подпрыгивала на корнях деревьев, и каждая кочка сопровождалась дружным «Ой!» и весёлым смехом. Николь смотрела в окно, и ей казалось, что они въезжают в какой-то сказочный, зачарованный мир, оставляя всю свою прошлую жизнь позади. И вот, после очередного поворота, лес внезапно расступился. Перед ними, в ослепительном сиянии солнца, открылся вид, от которого захватило дух. Огромное, тёмно-синее озеро лежало в чаше из поросших лесом холмов. Его поверхность была такой гладкой и неподвижной, что казалась куском отполированного сапфира, в котором отражались небо и медленно плывущие по нему облака. На берегу, на небольшой, аккуратно подстриженной поляне, стоял дом. Это был не современный коттедж, а большой, основательный сруб из тёмного, просмолённого дерева, с широкой верандой, опоясывающей его по всему периметру, и высокой крышей, покрытой мхом. Дом выглядел старым, но не заброшенным. Он казался надёжным, уютным, словно добрый лесной великан, присевший отдохнуть у воды. — Мы приехали! — торжественно провозгласил Папайрус, и его голос был полон гордости, будто он лично построил этот дом и создал это озеро. Он заглушил мотор, и их окутала тишина. Не городская, а настоящая, живая тишина, сотканная из пения птиц, шелеста листвы и едва слышного плеска воды. — Так, команда! — Папи хлопнул в ладоши, и его энтузиазм вырвал всех из оцепенения. — План такой! Я, Блу и Николь разгружаем вещи! А вы, — он строго посмотрел на Фэлла и Кэррота, — отвечаете за стратегически важный объект! Мангал и зона отдыха! Николь улыбнулась. Она осталась у открытой двери фургона, выполняя роль диспетчера, пока Папайрус и Блу начали таскать сумки и пакеты к дому. Она подавала им вещи и наблюдала. И ей нравилось то, что она видела. Неловкость между ней и Блу, которая висела в воздухе весь прошлый месяц, кажется, окончательно растворилась где-то по дороге, среди подсолнухов и взорвавшихся чипсов. Блу двигался легко, на его лице была спокойная, мягкая улыбка. Он больше не шарахался от неё. Когда их руки случайно соприкоснулись, когда девушка передавала ему тяжёлую сумку с продуктами, он не отдёрнул свою, а лишь на мгновение сжал её пальцы и благодарно кивнул. И от этого простого жеста у Николь на душе стало тепло и спокойно. Тем временем Фэлл и Кэррот приступили к своей миссии. Они вытащили из багажника большой, ещё не распакованный мангал и старый, гигантский пляжный зонт. Николь прислонилась к фургону, наблюдая за ними. Это был театр абсурда.  — Так, инструкция для слабаков, — заявил Фэлл, отбрасывая в сторону книжечку-руководство. — Разберёмся сами.  — Интересно, — задумчиво протянул Кэррот, разглядывая горсть винтиков на своей ладони. — Является ли сборка мангала метафорой построения общества? Каждый винтик важен, каждая деталь имеет своё предназначение. Если мы ошибёмся хоть в одном шаге, вся конструкция рухнет.  — Просто закрути уже эту хрень, философ, — прорычал Фэлл, пытаясь приладить ножку к основной части. — Иначе мы будем жарить шашлыки на твоих лекциях. Санс, тем временем, отогнал фургон чуть дальше, под тень деревьев, и, зевая, присоединился к наблюдателям, то есть, к Николь.  — Ставлю пять баксов на то, что они сначала соберут его вверх ногами, — лениво прокомментировал он, прислоняясь рядом с ней к деревянному забору вокруг домика. Фэлл и Кэррот справились с мангалом на удивление быстро, хоть и спорили над каждой деталью. Но потом настал черёд зонта. Это был старый монстр с проржавевшим механизмом. И он не поддавался. Фэлл, рыча от натуги, пытался применить грубую силу, уперевшись ногой в основание и таща на себя рычаг. Зонт не двигался.  — Давай я, — сказал Кэррот. — Здесь нужен не напор, а интеллект. Нужно понять логику механизма.  Он обошёл зонт со всех сторон, нажимая на какие-то кнопки, дёргая за верёвочки. Зонт в ответ лишь угрожающе скрипел. В какой-то момент Фэлл снова попытался помочь, и они умудрились запутаться в спицах, оказавшись в ловушке под куполом, как два неуклюжих зверя в клетке. Николь, глядя на это, не выдержала и рассмеялась. Санс рядом с ней хмыкнул. Он подошёл к барахтающимся парням.  — Тяжёлый случай, да? — спросил он с сочувствием.  — Он заколдован! — выпалил Фэлл, пытаясь высвободить свою куртку, зацепившуюся за спицу.  — У него сложная душевная организация, — добавил Кэррот. Санс вздохнул. Он обошёл зонт, наклонился, посмотрел на механизм снизу, а потом просто протянул руку и нажал большим пальцем на маленький, почти незаметный, покрытый ржавчиной рычажок, который Фэлл и Кэррот в пылу борьбы просто не заметили. Раздался громкий, сытый щелчок, и огромный, разноцветный купол зонта с триумфальным «ФУХ!»распахнулся над их головами. Фэлл и Кэррот вылезли из-под него, ошарашенно глядя то на зонт, то на Санса.  — Я почти это сделал, — проворчал Фэлл, отряхиваясь.  — Очаровательно, — сказал Кэррот, задумчиво глядя на рычажок. — Самые сложные проблемы часто имеют самые простые, неочевидные решения.  — Ага, — зевнул Санс, потягиваясь. — Иногда просто нужно знать, куда ткнуть. Пойду вздремну на веранде. Разбудите, когда будете делить шашлык. Он ушёл, оставив их переваривать своё поражение. Николь смотрела на всю эту сцену, и её переполняло какое-то невероятно тёплое, почти материнское чувство. Она смотрела на Папайруса и Блу, которые, как два муравья, слаженно таскали вещи, на Фэлла и Кэррота, только что проигравших битву с зонтом, на уходящего спать Санса. Они были такими разными. Громкий, восторженный идеалист. Тихий, ранимый художник. Мрачный, колючий бунтарь с добрым сердцем. Загадочный, отстранённый философ. Ленивый, но гениальный шутник. Все они были такими… настоящими. Со своими шрамами, страхами, странностями. Она думала о том, как сильно изменилась её жизнь с их появлением. Она хотела тишины и порядка, а получила — хаос, шум и постоянные эмоциональные качели. И, к своему собственному удивлению, она понимала, что никогда ещё не чувствовала себя такой живой. Девушка улыбнулась. Кажется, операция «Спасение рядового Осло» проходила успешно. Солнце начало медленно клониться к горизонту, окрашивая верхушки сосен в медовый цвет. Воздух стал прохладнее, и от озера потянуло свежестью. Папайрус, решив, что момент для главного священнодействия настал, с видом полководца вынес из дома большое эмалированное ведро, в котором в ароматном маринаде томилось мясо.  — Внимание, команда! — торжественно провозгласил он. — Приступаем к фазе номер один операции «Ужин»! Разжигание огня! Фэлл, который до этого с умным видом ковырял палкой землю, тут же оживился. Это была его стихия.  — Отойди, повар, — проворчал он, отстраняя Папайруса. — Тут нужна грубая сила, а не твои рецепты. То, что началось дальше, Николь, наблюдавшая за этим с веранды, мысленно окрестила «Битвой за огонь». Папайрус пытался выстроить из поленьев идеальную, как в учебнике, конструкцию «колодец». Фэлл же просто навалил всё в кучу и щедро полил жидкостью для розжига. Блу, вдохновлённый идеей, притащил откуда-то огромный кусок картона и начал им махать, создавая ураганный ветер и раздувая искры во все стороны. А Кэррот стоял чуть поодаль и с философским видом комментировал:  — Интересно, а отражает ли наш способ розжига огня наше отношение к жизни? Папайрус ищет порядок, Фэлл — страсть, а Блу — новые ощущения. Классический психоанализ у мангала. Через десять минут споров, кашля от дыма и одного небольшого, но быстро потушенного возгорания ближайшего куста, угли в мангале наконец-то были готовы. Папайрус с гордостью нанизал мясо на шампуры и приготовился водрузить их на огонь.  — Так, запоминайте! — начал он инструктаж. — Угли должны быть идеально серыми, с тонким слоем пепла! И переворачивать нужно ровно каждые две с половиной минуты! Я засеку на таймере! — Да какой таймер, мясо чувствовать надо! — тут же вмешался Фэлл, отбирая у него два шампура. — Огонь должен быть больше, чтобы корочка была! Его надо сначала «запечатать» на сильном жаре! — Вы ничего не понимаете! — вклинился Блу, подбегая с маленькой мисочкой. — А давайте польём его апельсиновым соком! Я читал в одном блоге, это придаст пикантную цитрусовую нотку! И ещё я принёс секретную смесь прованских трав! Они столпились у мангала, три высоких фигуры, и начали яростно жестикулировать, каждый отстаивая свою единственно верную теорию приготовления шашлыка. Папайрус размахивал щипцами, доказывая важность равномерного прогрева. Фэлл тыкал пальцем в угли, требуя больше жара. А Блу пытался прорваться к мясу со своей мисочкой, полной оранжевой жидкости. Николь, видя, что дело пахнет сожжённым ужином, решила вмешаться. Она подошла к ним.  — Ребята, может, просто…  — Не лезь, женщина, — не оборачиваясь, отрезал Фэлл. Но в его голосе не было злости или пренебрежения. Это прозвучало… по-старомодному заботливо. — Иди отдыхай, мы тебя накормим. Это мужская работа. Николь замерла. Потом посмотрела на Папайруса, который согласно кивнул с серьёзным видом, и на Блу, который был слишком увлечён спором, чтобы что-то заметить. Она пожала плечами. Ну, как скажете. Она развернулась и пошла к озеру, которое находилось буквально в паре метрах от их лагеря. На берегу был небольшой деревянный мостик, уходящий на пару метров в воду. Ника села на его край, сняла сандалии и опустила ноги в прохладную, кристально чистую воду. Блаженство. Солнце садилось, и на водной глади заплясали золотые и розовые блики. С её места была идеально видна вся сцена у мангала. Осло обняла колени и стала смотреть, чувствуя, как на её губах появляется тёплая улыбка. «Боже, они как дети, — подумала она, глядя, как Фэлл и Папайрус устроили перетягивание шампура. — Четыре взрослых парня не могут поделить кусок мяса. И почему это так… мило?» Она видела, как Блу, воспользовавшись моментом, всё-таки плеснул на мясо своим апельсиновым соком, отчего угли возмущённо зашипели, а Фэлл и Папайрус тут же набросились на него с упрёками. «Фэлл… "Не лезь, женщина". Кто так вообще говорит в двадцать первом веке? — усмехнулась она про себя. — Но в его устах это прозвучало не как оскорбление, а как… забота? Странный он. Весь колючий снаружи, а внутри, кажется, что-то совсем другое. Что-то тёплое и, может быть, даже мягкое. Хотя он меня убьёт, если узнает, что я так о нём думаю». Она перевела взгляд на Блу. Он больше не выглядел потерянным. Он с азартом доказывал что-то Фэллу, размахивая пустой мисочкой. Его глаза горели, щёки раскраснелись от жара и спора. Он был живым. «Слава богу, он снова улыбается, — с облегчением подумала Николь. — После всего этого месяца… видеть его таким, увлечённым, даже если это спор о шашлыке — это такое облегчение. Может, Мишель и права, и я действительно на него как-то по-особенному действую. Или это просто свежий воздух». Её взгляд скользнул дальше. Кэррот не принимал участия в баталии. Он сидел в шезлонге рядом с дремлющим Сансом и с интересом наблюдал за происходящим, как за театральной постановкой. Когда их взгляды встретились, он едва заметно ей подмигнул. В итоге их коллективное творчество привело к предсказуемому результату. Первая партия шашлыка была безнадёжно испорчена. С одной стороны мясо подгорело до состояния угля, а с другой — осталось почти сырым. Папайрус снял шампуры с мангала и посмотрел на своё творение с таким трагическим выражением, будто это были руины Карфагена.  — Он… он мёртв, — прошептал он.  — Ты убил его своим таймером! — тут же обвинил его Фэлл.  — Нет, это твой варварский огонь!  — А я говорил, что нужен апельсиновый сок! — не сдавался Блу. И тут, словно почувствовав запах катастрофы, проснулся Санс. Он открыл один глаз, посмотрел на почерневшее мясо, потом на расстроенные лица спорщиков и издал долгий, театральный вздох.  — Дилетанты, — сказал комик, поднимаясь со своего шезлонга. Он подошёл к столу, взял оставшиеся шампуры с сырым мясом и баночку с каким-то тёмным соусом, которую он, оказывается, всё это время держал у себя под боком. — Смотрите и учитесь, дети, — он с видом гуру водрузил шампуры на мангал. — Шашлык — это не спринт, а медитация. Он требует терпения. И правильного соуса. Который я, кстати, предусмотрительно захватил. Следующие пятнадцать минут они молча, как заворожённые, наблюдали за его священнодействием. Он не суетился. Он плавно переворачивал шампуры, смазывал их соусом, что-то тихо напевая себе под нос. И, о чудо, через четверть часа у них на тарелках лежал идеально прожаренный, сочный, ароматный шашлык. Они сидели вокруг догорающего костра, когда на озеро уже опустились сумерки, и ели. Забытая первая партия так и лежала на отдельной тарелке, как памятник их кулинарному провалу. Все молчали, потому что говорить с набитым ртом было невозможно. Это было невероятно вкусно.  — Ладно, — первым нарушил молчание Фэлл, прожевав кусок. — Признаю. Ты, может, и ленивый мешок костей, но готовишь божественно. Санс лишь самодовольно хмыкнул. А Николь сидела рядом с ними, чувствуя, как тепло от костра и вкусной еды разливается по телу. Она смотрела на их перепачканные соусом, но счастливые лица и думала о том, что, наверное, именно так и ощущается дом. Не место, а чувство. Чувство, что ты среди своих. Даже если они немного сумасшедшие. Когда последняя порция божественного шашлыка от Санса была съедена, а солнце окончательно скрылось за тёмной кромкой леса, Папайрус с видом фокусника, достающего кролика из шляпы, извлёк из своих запасов огромный пакет маршмеллоу и длинные, заострённые на концах палочки.  — А теперь, — торжественно провозгласил он, — гвоздь программы! Десерт чемпионов! Над озером опустилась прохладная ночная тишина, нарушаемая лишь треском костра, стрёкотом сверчков и довольным сопением компании, устроившейся вокруг огня. Небо, чистое после грозы, было усыпано тысячами ярких, холодных звёзд. Они сидели на брёвнах и старых пледах, протягивая палочки с насаженными на них зефирками к огню. Пламя костра отбрасывало на их лица тёплые, пляшущие блики, делая их черты мягче, а тени — глубже. В этом магическом свете даже колючий Фэлл казался не таким уж и грозным, а в глазах Кэррота плясали озорные огоньки. — Мой сейчас сгорит! — вдруг в панике вскрикнул Папайрус, чей маршмеллоу действительно вспыхнул, как маленький факел. Он с ужасом посмотрел на почерневший комочек. — Я снова потерпел неудачу!  — Не расстраивайся, Папс, — лениво протянул Санс, медленно вращая свою палочку и добиваясь идеального, золотисто-коричневого цвета. — Некоторые рождены, чтобы созидать. А некоторые — чтобы эффектно всё сжигать. В этом тоже есть своя эстетика. — Ага, эстетика кремации, — подхватил Фэлл, который, к всеобщему удивлению, оказался мастером этого дела. Его зефирка была идеальной — с хрустящей карамельной корочкой снаружи и тягучей, расплавленной лавой внутри.  — Ух ты, Фэлл, как у тебя так получается? — искренне восхитился Блу, чей маршмеллоу был бледно-жёлтым и едва тёплым.  — Секрет в терпении, — неожиданно серьёзно ответил Фэлл, глядя на огонь. — Нужно держать его не в самом огне, а над ним. В зоне самого сильного жара. И постоянно вращать. Чтобы он не сгорел, а закалился. Николь слушала его и улыбалась.  «Закалился, а не сгорел. Кажется, это девиз всей его жизни», — подумала она, отправляя в рот свою собственную, вполне удачную, хоть и не такую аппетитную, как у Санса или Фэлла, зефирку. — А давайте рассказывать истории! — предложил Папайрус, уже насаживая на палочку новую жертву. — Только не страшные! А… смешные! Расскажите про самый глупый поступок, который вы совершали в своей жизни! — О, это легко, — тут же отозвался Санс. — Поехать в эту поездку.  — САНС! — возмущённо вскрикнул Папи.  — Ладно-ладно, шучу. На самом деле, самый глупый поступок — это когда я устроился работать живой статуей в торговом центре. Мне нужно было стоять в позе мыслителя три часа подряд. Я уснул через пятнадцать минут. Говорят, туристы потом ещё полчаса делали со мной селфи, думая, что так и было задумано. Проснулся я от того, что какой-то ребёнок пытался засунуть мне в нос монетку на удачу. Все рассмеялись. Фэлл сверкнул улыбкой в 32 зуба. — Твой ход, Кэррот, — сказал Санс, кивая на кузена. — Уверен, у тебя в запасе есть что-то по-настоящему экзистенциальное. Кэррот, который до этого с задумчивым видом наблюдал, как плавится его зефирка, хитро прищурился.  — Ну, раз уж мы заговорили о работе… Однажды я решил проверить на практике теорию Сократа о том, что истинное знание — это знание о собственном незнании.  — О, господи, — простонал Фэлл.  — Я тогда работал бариста, — невозмутимо продолжал Кэррот. — И когда очередной клиент попросил у меня «просто хороший кофе», я, вместо того чтобы сварить ему эспрессо, начал задавать ему наводящие вопросы. «А что для вас "хороший"?», «Уверены ли вы, что ваши представления о хорошем кофе истинны, а не навязаны обществом потребления?», «Что есть кофе в своей платоновской идее?».  — И что? — с интересом спросил Блу.  — Меня уволили через десять минут, — с улыбкой закончил Кэррот. — Но клиент, кажется, действительно задумался о своей жизни. Так что я считаю это успехом. — Так, моя очередь! — вмешался Блу. — Однажды в старой школе я решил, что лучший способ признаться девочке в симпатии — это организовать в её честь флешмоб. Я собрал двадцать человек, мы две недели репетировали танец под песню Backstreet Boys…  — О, нет, — простонала Николь, уже предчувствуя катастрофу.  — О, да! — сиял Блу. — И вот, в день икс, мы выбегаем на большой перемене во двор, музыка включается, мы начинаем танцевать… А она смотрит на всё это с ужасом, а потом просто разворачивается и уходит. Оказалось, она ненавидела Backstreet Boys. И флешмобы. И меня, после этого случая. Они хохотали до слёз. Папайрус даже уронил в костёр свою очередную, уже почти идеальную зефирку.  — Ладно-ладно, а теперь ты, Ника! — сказал он, вытирая слёзы. — Уверен, у тебя тоже есть что-то! Николь задумалась.  — Ну… однажды на первом курсе я пошла на свидание с парнем с философского факультета. Он весь вечер рассказывал мне про Ницше и сверхчеловека. А когда мы пошли в кино, он, вместо того чтобы купить попкорн, достал из рюкзака два сырых брокколи. Сказал, что попкорн — это пища для толпы, а мы должны питать свой дух и тело чистой энергией.  — И что ты сделала? — в ужасе спросил Папи.  — Я съела свою брокколи, — вздохнула Николь. — Я была слишком вежливой, чтобы отказаться. Хруст стоял на весь зал. Кажется, меня возненавидел весь кинотеатр. Их снова накрыла волна смеха. В этой атмосфере всеобщего веселья и глупых историй, казалось, не было места для старых обид и недомолвок. Они жарили маршмеллоу, перебивали друг друга, спорили о том, какая история была самой нелепой. Фэлл рассказал, как однажды пытался покрасить волосы в чёрный цвет дешёвой краской и в итоге три дня ходил с фиолетовой шеей. Папайрус поведал трагическую историю о том, как в детстве пытался сварить для Санса суп, но перепутал соль с сахаром. Николь сидела между ними, и её сердце было переполнено таким тёплым, таким светлым чувством. Она смотрела на их лица, освещённые пляшущим пламенем костра. На то, как Кэррот и Санс, эти два шута, устроили соревнование, кто расскажет самый несмешной анекдот. На то, как Фэлл, слушая их, пытался сохранить лицо, но уголки его губ всё равно предательски ползли вверх. На то, как Блу и Папайрус, два светлых лучика, искренне смеялись над каждой глупостью. «Слушая их, я понимаю… — думала она, глядя на огонь. — У каждого из них есть своя история, своя боль, своя глупость. Они не просто набор характеров. Они… настоящие. И я… я, кажется, тоже становлюсь настоящей рядом с ними». Она наблюдала за Сансом и Кэрротом, которые теперь затеяли какой-то абсурдный спор о том, можно ли считать маршмеллоу, сгоревшее в костре, жертвоприношением богу огня. «Они похожи, — вдруг поняла она. — Оба прячутся за стеной шуток, только у Санса она ленивая и уютная, а у Кэррота — острая и интеллектуальная. Два шута при одном беспокойном дворе». Вечер продолжался. Они сидели у костра ещё долго, пока поленья не превратились в тлеющие угли, а на небе не зажглись все звёзды. И в этой ночной тишине, нарушаемой лишь их смехом и треском огня, Николь почувствовала, что наконец-то нашла то, что так долго искала. Не место. А людей. Своих людей.

***

Утро второго дня встретило их прохладной, звенящей тишиной. Николь проснулась от того, как настойчивый солнечный луч, пробившийся сквозь щель в деревянных ставнях, нарисовал на её щеке тёплую полоску. Она открыла глаза и несколько секунд просто лежала, глядя на дощатый потолок и вдыхая незнакомый, но уже ставший почти родным запах дома — смесь сосны, остывшего камина и чего-то неуловимо-сладкого, как вчерашний маршмеллоу. Впервые за долгое время в её голове не было роя тревожных мыслей. Была только тишина. Спокойная, умиротворённая пустота. Она тихонько встала, стараясь не скрипеть половицами. Гостиная была похожа на поле боя после мирного сражения подушками. Санс спал на диване, свернувшись калачиком и обнимая подушку, как давно потерянного друга. Фэлл и Кэррот расположились на полу на надувных матрасах, которые предусмотрительно захватил Папайрус. Они спали так крепко, что, казалось, их не разбудил бы даже рёв дракона. Николь на цыпочках пробралась на кухню за стаканом воды. И замерла на пороге. Ранние пташки уже проснулись. Папайрус и Блу сидели за большим кухонным столом и тихо разговаривали. Папайрус, даже с утра, был полон энергии и что-то с жаром чертил на салфетке — кажется, план идеального завтрака. Блу, подперев щёку рукой, слушал его и улыбался. Спокойно, без тени той боли и неловкости, что была между ними ещё вчера. Увидев Николь, они оба подняли головы. — Доброе утро! — прошептал Папайрус, чтобы не разбудить остальных. — Ты как раз вовремя! Мы тут с Блу решили, что нет ничего лучше, чем утреннее купание в озере, чтобы окончательно проснуться! Ты с нами? Николь на мгновение замялась. Озеро. Купание. А значит… купальник. На виду у них. Внезапно, вся её утренняя безмятежность испарилась, сменившись знакомой, липкой волной неуверенности. Но, глядя на их открытые, полные ожидания лица, она не смогла отказать.  — Да, — кивнув, ответила Ника, стараясь, чтобы её голос звучал как можно беззаботнее. — Отличная идея. Она вернулась в свою маленькую спальню и закрыла за собой дверь. На стуле лежал её купальник. Простой, цельный, тёмно-зелёного, почти изумрудного цвета. Она купила его в прошлом году, поддавшись минутному порыву, но так ни разу и не надела. Он был красивым, с элегантными тонкими бретельками и открытой спиной, но для неё он был сродни выходу на сцену без грима и костюма. Абсолютно голой. Она медленно разделась и натянула на себя влажную от утренней прохлады ткань. А потом повернулась к большому, старому зеркалу в потемневшей от времени раме, которое висело на стене. И посмотрела на себя. По-настоящему. «Ну, привет, — пронеслось в её голове. — Вот она я. Без одежды, без слоёв защиты». Её взгляд скользнул вниз, к бёдрам. Кожа там была неидеальной. Тонкие, серебристо-белые полоски растяжек расходились по ней, как русла высохших рек. Она провела по ним пальцами. Они были гладкими, почти шёлковыми на ощупь. «Карта моей жизни, — с горькой усмешкой подумала Ника. — Карта того, как я менялась, росла… и ломалась. Каждый раз, когда я набирала вес от стресса, а потом снова худела. Каждая линия — это напоминание. Ненавижу эту карту». Она потыкала пальцем в низ живота. Он не был идеально плоским, как у девушек с обложек журналов. Он был мягким и немного, но ощутимо выпирал. Особенно сегодня утром. Отёк. Её вечный спутник. Организм, который так боялся обезвоживания, что цеплялся за каждую каплю воды. «Проклятая вода. Почему она не может просто уйти? Вечно выгляжу так, будто съела на завтрак маленький арбуз. Идеально. Просто идеально». Она вспомнила, как тщательно, почти с маниакальной одержимостью, брила ноги и руки перед этой поездкой. Как боялась пропустить хоть один волосок. Она провела рукой по голени. Кожа была гладкой, но у самой лодыжки она нащупала то, чего боялась. Маленькая, но отчётливая полоска пропущенных волосков. Короткая, колючая щетина. «Ну конечно. Вся работа насмарку из-за одной дурацкой полоски. Теперь они только на неё и будут смотреть. "Смотрите, у Николь на ноге растёт ёжик!"». К этому добавился маленький, бледный шрам в форме полумесяца на коленке — память о падении с велосипеда в десять лет. И, конечно же, длинный, сантиметров десять, шрам на правом бедре — напоминание о том, как ещё в десять лет Ника пыталась залезть на крышу гаража, но поскользнулась и расчертила на бедре глубокую и длинную царапину.  Осло была готова. Готова развернуться, натянуть обратно свои шорты и футболку и сказать парням, что у неё вдруг разболелась голова. Это было так просто. Так привычно. Спрятаться. Но потом она вспомнила вчерашний вечер. Костёр. Их смех. Их истории. То, как Фэлл признался, что боится высоты. Как Блу рассказал про свой провальный флешмоб. Как она сама говорила о своей семье. Они видели её израненную, запутавшуюся душу. Они слышали её самые стыдные и смешные истории. И они не отвернулись. Она снова посмотрела на себя в зеркало. Но в этот раз она видела не просто набор недостатков. Ника видела своё тело. Единственное, которое у неё было. Тело, которое вынесло так много.  «Да, вот она я. С растяжками, с животом, с дурацкой полоской волос и шрамом на коленке. И что? Они вчера слышали истории похуже. Они видели меня изнутри. Неужели они испугаются моих бёдер?» Она сделала глубокий вдох. Нет. Хватит прятаться. Но смелости шагнуть на улицу вот так, абсолютно беззащитной, ей всё-таки не хватило. Это был слишком большой шаг. Она нашла в своей сумке лёгкий, полупрозрачный платок-парео с цветочным узором и повязала его на бёдра. Он скрывал ровно столько, чтобы она почувствовала себя чуть увереннее. Это был компромисс. Её маленькая, тонкая броня. Она взяла полотенце, снова глубоко вдохнула и вышла из комнаты. Утро у озера было волшебным. Лёгкая, почти невидимая дымка тумана ещё стелилась над идеально гладкой поверхностью воды. Солнце, уже поднявшееся над верхушками сосен, заливало поляну тёплым, золотистым светом. Воздух был чистым и прохладным, пах мокрой травой и сосновой корой. Где-то в лесу настойчиво стучал дятел. Папайрус и Блу уже ждали её у кромки воды. Они сняли футболки и стояли в одних плавательных шортах, весело переговариваясь и брызгая друг в друга водой. Николь остановилась на мгновение, глядя на них. Они были такими разными. Папайрус — высокий, статный, с широкими плечами и рельефными, но не перекачанными мышцами. Тело человека, который много тренируется не для красоты, а для силы и выносливости. На его спине и руках виднелись несколько старых, бледных шрамов — немых свидетелей его бурного и полного приключений детства. Блу был тоньше, изящнее. Его телосложение было более лёгким, «художественным» — длинные конечности, гладкая кожа, рельефный, но не массивный пресс. Он был похож на танцора или пловца. Они увидели её и замолчали, улыбаясь.  — Ну что, вода, наверное, ледяная? — спросила Ника, подходя ближе и стараясь, чтобы её голос звучал как можно беззаботнее.  — Бодрящая! — с энтузиазмом ответил Папайрус. — Идеально для утреннего пробуждения!  Девушка подошла к самой воде. Она всё ещё чувствовала себя скованно, осознавая, что на ней сейчас минимум одежды. Но, глядя на их простые, дружелюбные лица, на которых не было и тени осуждения или насмешки, она почувствовала, как её неуверенность медленно отступает. Ника решительно развязала парео, бросила его на мостик вместе с полотенцем и, сделав глубокий вдох, шагнула в ледяную, обжигающую воду. — А-а-ах! — вырвался у неё сдавленный писк. Вода была холодной, но невероятно бодрящей.  — Ха-ха-ха! — рассмеялся Папайрус. — Привыкай, солдат! Это лучше любого кофе! Первые несколько минут они просто привыкали к температуре, смеясь и вздрагивая. Но потом, когда тело привыкло, началось настоящее веселье. Папайрус, как огромный, добродушный кит, поднимал тучи брызг, пытаясь догнать Блу, который, ловкий и быстрый, как дельфин, уворачивался от него с весёлым смехом. Николь сначала держалась в стороне, но долго оставаться сухой ей не дали. Папайрус, решив, что она недостаточно «взбодрилась», подкрался к ней и окатил огромной волной. — Папи! — взвизгнула она, смеясь. — Ну всё! Теперь держись! Началась настоящая водная баталия. Они втроём, как дети, брызгались, визжали, ныряли, пытаясь утащить друг друга под воду. Николь давно не чувствовала себя такой свободной. Вся тяжесть последних недель — всё это растворилось в прохладной, чистой воде озера и их общем, беззаботном смехе. Она даже на время забыла о своих комплексах. Здесь, в воде, её тело было просто телом — сильным, быстрым, способным радоваться движению. Они устроили гонку до небольшого деревянного буйка, плавающего метрах в тридцати от берега. Блу, со своей грацией, приплыл первым. Николь, к своему удивлению, почти не отстала. А Папайрус, который создавал вокруг себя больше волн, чем моторная лодка, приплыл последним, но был доволен собой больше всех.  — Я просто поддавался! — важно заявил он, отфыркиваясь. Они плыли обратно, уже не соревнуясь, а просто наслаждаясь моментом. И вот тут, в пылу очередной шутливой потасовки, это и случилось. Папайрус, пытаясь увернуть от щекотки Блу, сделал неловкое, размашистое движение рукой под водой. И его большая ладонь случайно зацепила застёжку на спине купальника Николь. Она почувствовала это раньше, чем осознала. Лёгкий щелчок. И внезапное, незнакомое ощущение холодной воды на всей спине. Верхняя часть её купальника, больше ничем не сдерживаемая, ослабла. Паника ударила в голову, как разряд тока. Она тут же инстинктивно скрестила руки на груди, прижимая к себе влажную ткань, и замерла, боясь пошевелиться. — О, боже! — первым понял, что произошло, Папайрус. Его лицо в одно мгновение стало пунцовым. Он отшатнулся, словно его ударили, и тут же отвернулся, зажмурившись. — НИКОЛЬ! ПРОСТИ! Я НЕЧАЯННО! Я НЕ СМОТРЕЛ! КЛЯНУСЬ! Я ВООБЩЕ НИЧЕГО НЕ ВИДЕЛ! Его голос дрожал от ужаса и раскаяния. Он был так напуган и смущён, что Николь, несмотря на собственную панику, стало его немного жаль. Блу тоже замер. Его лицо залила краска, отчего веснушки на носу стали почти невидимыми. Он видел панику в глазах Николь, видел, как она пытается дрожащими, мокрыми пальцами нащупать за спиной проклятую застёжку. Он тоже отвёл взгляд, но потом, сделав глубокий вдох, шагнул к ней.  — Давай… я помогу, — пробормотал он, не глядя ей в лицо. «Господи, какой позор, — думала Николь, её сердце колотилось где-то в горле. — Просто провалиться сквозь землю. Или, лучше, утонуть прямо здесь и сейчас. Почему я? Почему всегда со мной?» Она почувствовала, как Блу подошёл сзади. Его близость была почти осязаемой. Он был таким тёплым. Ника кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она чувствовала, как его прохладные, мокрые пальцы осторожно, почти невесомо, коснулись её спины. Блу не смотрел. Она это знала. Он действовал наощупь, и от этого ситуация была ещё более интимной и неловкой. Его пальцы на мгновение запутались в тесёмках, и по её коже пробежали мурашки. «Так близко, — стучало в висках у Блу. — Она такая… хрупкая. Главное — не смотреть. Главное — просто помочь. Просто завязать. Господи, почему у меня так трясутся руки?» Наконец, после нескольких мучительно долгих секунд, он справился. Блу завязал тесёмки на узел — возможно, слишком крепкий, но надёжный.  — Всё, — тихо сказал он, тут же отступая на несколько шагов назад. Они втроём стояли в воде посреди озера в оглушительной, неловкой тишине, нарушаемой лишь пением птиц. Папайрус всё ещё стоял к ним спиной, боясь пошевелиться. Николь не знала, куда девать глаза. Блу смотрел куда-то в сторону леса. И в этот момент тишину разорвал дикий, первобытный вопль.  — БАНЗА-А-А-АЙ! Из-за кустов на берегу вылетела высокая фигура и, пробежав по мостику, с оглушительным всплеском прыгнула в воду «бомбочкой». Огромная волна накрыла их с головой.  Когда Николь вынырнула, кашляя и отплёвываясь, перед ней, стряхивая с белых волос воду, стоял смеющийся Фэлл. — Доброе утро, сони! — прорычал он, и его голос был хриплым ото сна. — Как тут спать, когда вы под окнами орёте, как стая дельфинов на стероидах? Он стоял по пояс в воде, и утреннее солнце освещало его фигуру. Николь невольно засмотрелась. Она и раньше видела его без футболки, но не так. Не так близко. Вода стекала по его широким плечам, по рельефным мышцам груди и пресса. Его тело было не просто накачанным. Оно было телом бойца — сильным, поджарым, покрытым сеткой старых, бледных шрамов и тёмными узорами татуировок, которые извивались по его рукам, груди и шее, как живые змеи. Её взгляд задержался на его правом предплечье, которое было обмотано свежей, плотной повязкой. — Фэлл! Ты нас до смерти напугал! — первым опомнился Папайрус, который от неожиданности забыл про своё смущение.  — А нечего было так орать, — ухмыльнулся тот. — Я думал, тут кого-то топят. Решил помочь. Он посмотрел на Николь, и в его глазах блеснули озорные огоньки. — А ты чего, мелкая? Призрака увидела? — Почти, — ответила она, приходя в себя и улыбаясь. Его появление, такое резкое и бесцеремонное, как ни странно, полностью разрушило остатки неловкости. — Думала, это Лох-несское чудовище решило к нам заглянуть.  Фэлл расхохотался.  — Близко, но нет. Я страшнее. Он вдруг нырнул и, вынырнув прямо перед ней, окатил её волной.  — Ах так! — вскрикнула Ника.  И через секунду они снова брызгались и смеялись, но теперь их было четверо. Фэлл был гораздо более грубым и азартным противником, чем Папайрус. Он не пытался её напугать, он играл с ней, как большой, опасный, но на удивление аккуратный хищник. Он гонялся за ней по озеру, и его смех, глубокий и гортанный, смешивался с их собственным, наполняя утро новой, дикой и весёлой энергией. Они вылезли из воды только тогда, когда у всех от смеха и плавания уже начало сводить мышцы, а губы посинели от холода. Они кутались в полотенца, дрожа, но на их лицах сияли счастливые, дурацкие улыбки. Фэлл, отжав свои шорты, смерил Папайруса критическим взглядом.  — Ну что, капитан, куда дальше плывём? Может, сразу на тот берег за продуктами? А то я после твоего фитнес-утра готов съесть весь наш запас шашлыка. В сыром виде. — Никакого сырого мяса! — тут же возмутился Папс, растирая плечи полотенцем. — Сейчас будет обед! По расписанию! Я приготовил всё для самых лучших в мире сэндвичей! Именно в этот момент на веранде дома, словно два ленивых кота, потревоженных шумом, показались Санс и Кэррот. Они стояли, щурясь от солнца, оба растрёпанные после сна. Санс был, как всегда, в своей худи, а Кэррот — в той самой, теперь уже высохшей, но всё ещё хранящей лёгкий вишнёвый аромат толстовке.  — Что за шум, а драки нет? — лениво протянул Санс, зевая. — Я как раз видел сон, где я выигрываю мировой чемпионат по ничегонеделанию. А вы тут, понимаешь, плещетесь. Нарушаете гармонию.  — О, смотрите-ка, — Кэррот с интересом оглядел их мокрую компанию. — Утренняя секта любителей холодной воды в сборе. Вы уже принесли жертву озерному духу? Судя по вашим крикам, он остался доволен. Николь, кутаясь в полотенце, рассмеялась.  — Почти. Фэлл пытался принести в жертву Папайруса, но тот оказался слишком костлявым.  — Я не костлявый! У меня просто… атлетическое телосложение! — обиженно буркнул Папи. Через полчаса, переодевшись в сухую одежду, они все собрались на большой деревянной веранде. Папайрус действительно превзошёл себя. На длинном столе он организовал настоящий «сэндвич-бар». Здесь было всё: несколько видов свежего хлеба, горы нарезанной ветчины, сыра и овощей, листья салата, оливки, и целая батарея соусов — от простого майонеза до какого-то экзотического манго-чили, который, очевидно, был принесён Кэрротом. Это простое занятие — сборка сэндвича — превратилось в настоящее шоу, идеально демонстрирующее характер каждого. Папайрус, как архитектор, выстраивал свой шедевр. Два идеально ровных куска цельнозернового хлеба, лист салата, точно повторяющий форму хлеба, кружок помидора, кружок огурца, ломтик сыра. Всё было выложено с математической точностью.  — Это — эталон! — гордо заявил он, демонстрируя своё творение. — Идеальный баланс белков, жиров и углеводов! Фэлл посмотрел на его сэндвич с презрением.  — Это не сэндвич. Это оскорбление. Вот, — он взял два огромных куска белого хлеба и начал наваливать на них начинку с яростью берсерка. — Ветчина. Ещё ветчина. Сыр. Ещё сыр. Острые перчики. И залить всё это барбекю соусом!  В итоге у него в руках оказалась шаткая, многоэтажная башня, которая грозила развалиться в любую секунду. Он с вызовом посмотрел на остальных и откусил огромный кусок. Блу подошёл к делу творчески. Он аккуратно вырезал из хлеба и сыра звёздочки, выложил их на тарелке и украсил веточкой укропа. Его сэндвич был не просто едой, а маленьким произведением искусства.  — Вау, — только и смогла сказать Николь.  — Я художник, я так вижу, — скромно улыбнулся он. Кэррот создал нечто странное и концептуальное. Он взял тонкий лаваш, намазал его хумусом, положил сверху пару оливок, кусочек сыра с плесенью и щедро посыпал всё это какими-то семенами.  — Это деконструкция классического сэндвича, — пояснил он, заметив недоумённые взгляды. — Игра на контрасте текстур и вкусов. Солёное, горькое, мягкое, хрустящее. Это не просто еда, это — опыт.  — Похоже на опыт, который я не хочу переживать, — пробормотал Фэлл с набитым ртом. Санс, как и ожидалось, подошёл к столу, взял два куска хлеба, щедро полил их кетчупом, соединил и с довольным видом сел на своё место.  — А где начинка? — в ужасе спросил Папайрус.  — Это она и есть, — невозмутимо ответил Санс. — Идеально. Ничего лишнего. Наконец, настала очередь Николь. Она взяла простой ржаной хлеб, положила на него лист салата, несколько ломтиков индейки, кружок помидора и… кусочек ананаса из банки, которую притащил Папи.  — Ананас? — Фэлл посмотрел на неё так, будто она совершила преступление против человечества. — Ты что, из этих? Из тех, кто кладёт ананасы в пиццу?  — А что, нельзя? — улыбнулась она. — Мне нравится.  — Это… это неправильно, — он покачал головой с трагическим видом. — Я разочарован в тебе, мелкая. Я думал, мы друзья. Они сидели на этой залитой солнцем веранде, ели свои такие разные сэндвичи и болтали. Воздух был наполнен смехом, дружелюбными подколками и ощущением абсолютного, безмятежного счастья.  — Слушайте, а давайте придумаем себе супергеройские имена! — вдруг предложил Блу. — Ну, раз уж мы такая команда!  — Я — Капитан Справедливости! — тут же выпалил Папайрус.  — А я тогда — Человек-Кетчуп! — подхватил Санс. — Моя суперспособность — делать любую еду съедобной.  — Я — Доктор Хаос, — ухмыльнулся Фэлл, откусывая от своего монструозного сэндвича.  — А я — Наблюдатель, — пожал плечами Кэррот. — Я просто смотрю, как вы все разрушаете мир, и делаю выводы.  — А ты, Блу? — спросила Николь.  — Я? — он задумался. — Я — Ловец Моментов. Они посмотрели на Николь. Она улыбнулась.  — А я… я, наверное, просто Ника. Мне кажется, с вами и без суперспособностей не соскучишься. Именно в этот момент, когда ей показалось, что эта минута идеального, хрупкого счастья может длиться вечно, мир решил напомнить о себе. Первым знаком был ветер. Он налетел внезапно, без предупреждения. Ещё секунду назад воздух был тёплым и неподвижным, а теперь холодный, резкий порыв пронёсся по веранде, сорвав с перил полотенце Николь и заставив затрепетать бумажные салфетки на столе. Где-то в лесу тревожно и глухо зашумели сосны.  — Ого, — сказал Папайрус, поднимая голову к небу. — Кажется, погода решила поиграть в драму. Небо на горизонте, ещё пять минут назад бывшее ясным, на глазах меняло цвет. Оно темнело, наливаясь тяжёлой, свинцовой синевой, которая с неестественной скоростью ползла в их сторону, пожирая солнечный свет. Далёкий, едва слышный гул, который они до этого принимали за звук проезжающего по трассе грузовика, стал громче и отчётливее. Это был гром. — Так, — Санс, до этого лениво дремавший в шезлонге, сел и потёр глаза. Вся его сонливость исчезла. — Мне не нравится этот спектакль. Предлагаю перенести наши тушки в помещение. Не успел он договорить, как с неба упали первые капли. Редкие, но тяжёлые, как монеты. Они оставляли на сухих досках веранды тёмные, быстро растущие пятна.  — Быстрее! — скомандовал Папайрус, и его голос больше не был шутливым. — Убираем всё внутрь! Начался хаос. Весёлый, но суматошный. Они вскочили со своих мест, хватая тарелки, стаканы, остатки еды. Фэлл, не раздумывая, подхватил ещё тёплый мангал и понёс его под навес. Блу и Николь работали в паре, собирая пледы и подушки. Кэррот с удивительной ловкостью свернул проклятый зонт, а Папайрус пытался спасти остатки хлеба. И тут хлынуло. Не дождь, а настоящий тропический ливень. Стена воды обрушилась на них, и мир за пределами веранды исчез в серой, бурлящей пелене. Оглушительный треск грома заставил их всех вздрогнуть и с криками ввалиться в дом, захлопнув за собой дверь. Они стояли в полумраке гостиной, мокрые, запыхавшиеся, и смеялись от адреналина и облегчения. Гроза бушевала снаружи, но здесь, в этом старом, надёжном доме, им было безопасно.  — Ух! — выдохнул Папи, отряхивая мокрые волосы. — Кажется, пронесло! Мы спасены! Именно в этот момент лампочка под потолком моргнула раз. Другой. А потом с тихим, печальным щелчком погасла. Дом погрузился в почти абсолютную темноту. Единственным источником света теперь были яростные, сине-белые вспышки молний за окном, которые на долю секунды выхватывали из мрака их застывшие, растерянные силуэты.  — Вот теперь точно пронесло, — с философским спокойствием констатировал Санс из темноты. Наступила тишина, нарушаемая лишь шумом ливня и раскатами грома.  — Никому не двигаться! — раздался в темноте напряжённый голос Папайруса. — Я найду свечи! Где-то здесь должны быть свечи! У меня всё под контролем!  Тут же послышался глухой удар и сдавленное «Ой!».  — Кажется, контроль столкнулся с креслом, — прокомментировал Кэррот. — Успокойся, герой, — раздался низкий голос Фэлла. Вспыхнул яркий луч фонарика от его телефона. — Сначала свет, потом спасение мира. В свете фонарика они увидели Папайруса, который потирал ушибленную ногу.  — Я почти нашёл! — не сдавался он. — У меня есть кое-что получше, — сказал Санс. Раздался знакомый щелчок, и маленькое, тёплое пламя зажигалки осветило его лицо. — Всегда ношу с собой. На случай, если придётся поджечь очередной скучный разговор. — Так, отлично, — Николь взяла инициативу на себя. — Блу, посвети мне телефоном. Посмотрим, что в этом комоде. Они с Блу, работая в паре, начали обыскивать старый комод у стены, в то время как Фэлл зажёг камин, а Папайрус, вооружившись зажигалкой Санса, отправился на поиски свечей. Кэррот же, найдя в темноте кресло-качалку, с комфортом в нём устроился.  — Любопытно, — произнёс он в темноту. — В отсутствие искусственного света люди инстинктивно собираются вокруг огня. Возвращение к первобытным инстинктам. Мы всего лишь напуганные обезьяны, ищущие тепла. Через несколько минут гостиная преобразилась. В камине весело потрескивали поленья, отбрасывая на стены живые, оранжевые тени. По всей комнате, в стаканах и на блюдцах, горели разномастные свечи, создавая невероятно уютную, почти интимную атмосферу. Гроза всё ещё бушевала снаружи, но теперь её звуки казались не угрожающими, а убаюкивающими. Они все собрались на полу, на пледах, вокруг камина.  — Ну что, — сказал Блу, и его голос в этой новой тишине звучал особенно мягко. — Раз уж мы застряли в девятнадцатом веке, предлагаю развлечение того времени. Театр теней! Он сложил руки и, поднеся их к стене, освещённой камином, изобразил летящую птицу.  — Гениально! — тут же подхватил Папайрус. — Театр теней Великого Папайруса представляет… Героя!  Он с энтузиазмом сложил руки, но на стене вместо героя получилось какое-то бесформенное, дёргающееся нечто.  — Это больше похоже на умирающую амёбу, — констатировал Санс, вызывая всеобщий смех. Санс, в свою очередь, изобразил собаку, которая лаяла без звука, а потом, к восторгу Папса, превращалась в хот-дог. Кэррот создал изящную, сложную фигуру из переплетённых пальцев.  — Что это? — спросила Николь.  — Тщетность бытия, — ответил он с серьёзным лицом.  — Похоже на кролика, — заметил Блу.  — В этом и смысл, — загадочно улыбнулся Кэррот. Все посмотрели на Фэлла, ожидая, что он откажется. Но тот, немного поколебавшись, хмуро вытянул руки. И на стене, к всеобщему изумлению, появился идеальный, воющий на луну волк. Фигура была такой чёткой и выразительной, что все на секунду замолчали.  — Вау… — выдохнула Николь. Фэлл, смутившись от такого внимания, тут же опустил руки. Они играли, как дети, пока не устали. А потом просто сидели, глядя на огонь, и разговаривали. Обо всём и ни о чём. О книгах, о фильмах, о мечтах. Николь сидела, прислонившись спиной к тёплому боку дивана, и обнимала колени. Она слушала, как Папайрус и Блу затеяли какой-то дурацкий спор о том, кто бы победил в драке — Кинг-Конг или Годзилла, как Санс лениво подкидывал аргументы то за одного, то за другого, а Кэррот пытался свести их спор к противостоянию природы и технологий. Фэлл молчал, но Николь видела, как в его глазах пляшут отблески огня, и на его губах играет тень улыбки. Ей было так спокойно, так хорошо, как не было уже очень, очень давно. И тут, сквозь вой ветра и шум дождя, она услышала это. Сначала это был просто неразборчивый крик, который можно было принять за скрип старого дерева или порыв ветра в дымоходе. Но потом, в короткой паузе между раскатами грома, он прозвучал снова. Громкий, яростный, отчаянный мужской голос, выкрикивающий в темноту замысловатую, полную негодования матерную тираду. Разговоры в гостиной мгновенно стихли.  — Что это было? — шёпотом спросил Блу, его глаза расширились.  — Может, просто ветер? — с надеждой предположил Папайрус.  — Ветер не умеет так виртуозно ругаться, — сухо заметил Кэррот. Они замерли, прислушиваясь. И снова. На этот раз ближе. Кто-то был снаружи. Кто-то был здесь, в их уединённом убежище, посреди леса, в бушующую грозу. Уютная, безопасная атмосфера в комнате лопнула, как мыльный пузырь. Её место занял холодный, липкий страх. Николь почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Они ведь должны были быть здесь одни. — Сидите тихо, — прошипел Фэлл. Он уже не был расслабленным парнем у костра. Он мгновенно преобразился. В его позе, во взгляде появилось что-то хищное, напряжённое. Он бесшумно поднялся на ноги. Снаружи раздался звук ломаемых веток и ещё одна порция отборной ругани, а затем — громкий, яростный стук в дверь. Все вздрогнули. Папайрус схватил тяжёлую кочергу, стоявшую у камина, и встал рядом с Фэллом. Санс, потеряв всю свою леность, тоже поднялся, его взгляд стал острым и внимательным. Они повскакивали со своих мест, подбегая к окнам, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь залитые дождём стёкла. Но видели лишь тьму, качающиеся на ветру деревья и вспышки молний.  — Я посмотрю, кто там, — решительно сказал Фэлл, направляясь к двери.  — Осторожно! — прошептала Николь. Фэлл подошёл к массивной деревянной двери. Он прислушался. С той стороны доносилось тяжёлое, сбитое дыхание. Он жестом показал Папайрусу быть наготове и положил руку на тяжёлую металлическую щеколду. И в тот самый момент, когда его пальцы коснулись холодного металла, дверь содрогнулась от мощного удара снаружи. А затем, подхваченная порывом ураганного ветра, она сама распахнулась внутрь. С оглушительным «ХРЯСЬ!» тяжёлая дубовая створка врезалась Фэллу прямо в лоб. Он отшатнулся назад, издавая сдавленный, полный боли и удивления звук, и рухнул на пол, зажимая руками ушибленное место. А на пороге, в прямоугольнике бушующей ночи, стоял он. Это был Эджи. Но это был не тот Эджи, которого они знали. Не безупречный, холодный бизнесмен. Это был какой-то первобытный дух шторма. Он был мокрый с головы до ног, его дорогой костюм превратился в грязную, промокшую тряпку, облепленную листьями и хвоей. Идеально уложенные белые волосы были спутаны и прилипли ко лбу, с них стекали струйки дождевой воды. Но страшнее всего было его лицо. Бледное, перепачканное грязью, с горящими в полумраке красными глазами. Он тяжело дышал, опираясь рукой о дверной косяк, и смотрел на них с выражением абсолютной, всепоглощающей ярости. В комнате на несколько секунд воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь стонами Фэлла, лежащего на полу.  — Ты… — прохрипел Фэлл, приподнимая голову. — Ты мне чуть череп не проломил!  — Я звонил тебе двадцать семь раз! — проигноровав его, прорычал Эджи, и его голос был похож на скрежет металла. Он обвёл взглядом их освещённую свечами гостиную, их уютные пледы, их ошарашенные лица. — Почему никто не брал трубку?! — Потому что, босс, — раздался из угла спокойный голос Санса, — тут нет связи. Вообще. С самого вечера. Мы отрезаны от мира. Разве это не прелесть? — он лениво поднял свой телефон, демонстрируя отсутствие сигнала на экране. Эджи перевёл на него свой яростный взгляд.  — У меня сгорел сервер! — выпалил он, делая шаг внутрь и оставляя на полу грязные лужи. — Все данные! Все резервные копии! Единственный полный бэкап был на внешнем диске, который этот идиот, — он ткнул пальцем в сторону Папайруса, — по ошибке запаковал в сумку с вашими дурацкими палатками! Я ехал сюда два часа под этим проклятым ливнем! Именно в этот момент, когда Эджи говорил, телефон в руке Санса вдруг издал громкий, пронзительный «ПИНЬ!». Сообщение. Оно чудом пробилось сквозь грозовые тучи. Санс посмотрел на экран. И медленная, хитрая, почти злорадная улыбка расползлась по его лицу.  — О, нет, — сказал он, поднимая глаза на Эджи. — Не «ехал». А «приехал», — комик развернул телефон экраном к ним и громко, с театральными паузами, зачитал: — «Внимание, штормовое предупреждение. Из-за проливных дождей и поваленных деревьев дороги в районе Чёрного озера полностью перекрыты. Движение будет восстановлено не ранее завтрашнего утра. Рекомендуем всем, находящимся в данном районе, оставаться в безопасном месте», — Санс опустил телефон и посмотрел на Эджи с выражением чистого, незамутнённого восторга. — Ну что, босс. Похоже, ты застрял. Добро пожаловать в безопасное место. Эджи замер. Николь видела, как ярость на его лице медленно сменяется чем-то другим. Неверие. Осознание. И, наконец, — тихий, холодный ужас. Он был в ловушке. Заперт. Здесь. С ними. В этом доме, посреди бушующего леса, до самого утра. Гром за окном снова оглушительно рявкнул, словно подписывая ему приговор. Эджи медленно, как в замедленной съёмке, повернул голову и обвёл их всех взглядом. Папайрус смотрел на него с испуганным сочувствием. Блу — с затаённой обидой, смешанной со страхом. Фэлл, который уже поднялся с пола и потирал ушибленный лоб, на котором медленно наливался багровый синяк, — с откровенным, злорадным вызовом. Кэррот и Санс — с нескрываемым интересом учёных, наблюдающих за редчайшим природным явлением. И она, Николь, — со странной смесью страха и неуместной, но такой острой жалости. — Я буду спать в машине, — его голос был глухим и безжизненным.  — Не будешь, — лениво возразил Санс, кивая на окно, по которому стеной хлестал дождь, с такой силой, будто кто-то бросал в стекло горсти гравия. — Если не хочешь к утру превратиться в русалку. К тому же, там холодно. А здесь, — он указал на весело потрескивающий камин, который вдруг показался единственным островком безопасности в этом бушующем мире, — есть огонь. И пледы. И даже компания сомнительного качества. Эджи ничего не ответил. Он молча снял промокший до нитки, безнадёжно испорченный пиджак, с отвращением бросил его на пол у порога, словно это была дохлая крыса, и, подойдя к камину, встал к нему спиной, скрестив руки на груди. Он смотрел на них, и его взгляд был взглядом зверя, запертого в клетке. Он не сел. Он просто стоял, высокий, напряжённый, отбрасывая на стены длинную, дрожащую тень. Следующий час был настоящей пыткой. Они все сидели в гостиной, освещённой лишь свечами, которые Папайрус всё-таки нашёл, и огнём в камине, и молчали. Тишина была такой густой и тяжёлой, что, казалось, её можно потрогать. Она давила, заставляла вслушиваться в каждый звук: в яростный вой ветра снаружи, в треск поленьев в огне, в нервное покашливание Блу, в тихое, размеренное дыхание Санса, который, казалось, мог уснуть даже во время апокалипсиса. Николь сидела на диване, обняв колени, и чувствовала, как напряжение, исходящее от Эджи, заполняет собой всё пространство, заставляя воздух вибрировать. Она не решалась пошевелиться, боясь нарушить это хрупкое, звенящее равновесие. Девушка смотрела на него. Вода стекала с его волос, оставляя на воротнике белоснежной, но теперь уже полупрозрачной рубашки тёмные разводы. Он стоял абсолютно неподвижно, и только плотно сжатые челюсти выдавали бурю, которая бушевала у него внутри. «Он ненавидит это, — подумала Ника. — Ненавидел бы даже если бы здесь были только мы с Папсом. Но быть запертым со всеми сразу… с Фэллом, который смотрит на него, как на врага, с Сансом, который видит его насквозь, со мной… Это для него хуже, чем сгоревший сервер. Он потерял контроль. Полностью. И он не знает, что с этим делать». Папайрус, верный своей натуре, пытался бороться с тишиной. Он суетился, подкладывал дрова в камин, предлагал всем чай, на что Санс резонно заметил, что без электричества их ждёт разве что чай со вкусом холодной воды. Тогда Папи достал откуда-то старую настольную игру, но, взглянув на лица присутствующих, молча убрал её обратно. Его попытки создать уют разбивались о стену ледяного молчания Эджи. Фэлл сидел в кресле, из которого наблюдал за разговорами, и точил небольшим ножом палку. Он делал это медленно, методично, и тихий, скребущий звук действувал всем на нервы. Его взгляд не отрывался от Эджи. Это была немая дуэль. Вызов. Блу сидел на полу, как можно дальше от всех, и делал вид, что рассматривает узоры на старом персидском ковре. Но Николь видела, как напряжены его плечи и как он время от времени бросает быстрые, тревожные взгляды то на Эджи, то на неё. Наконец, Папайрус не выдержал.  — Так! — он хлопнул в ладоши так громко, что все, кроме Санса и Кэррота, вздрогнули. — Всё! Я так больше не могу! Раз уж мы тут все застряли, сидеть и смотреть друг на друга, как волки, — глупо! Это нелогично! И непродуктивно! — Эджи медленно повернул на него голову. Если бы взглядом можно было испепелять, от Папайруса бы осталась лишь горстка пепла и его неугомонный оптимизм.  — И что ты предлагаешь? — прошипел он. — Спеть хором у камина? — Нет! — не сдавался Папи, и в его голосе прозвучали отчаянные нотки. — Я предлагаю… поговорить! Но не просто так! А… в игровой форме! Чтобы было не так страшно! Предлагаю сыграть в игру! — Какую ещё игру? — Эджи прищурился.  — «Две правды и одна ложь»! — выпалил Папайрус, и его глаза умоляюще посмотрели на Николь, ища поддержки. — Мы будем говорить о себе факты, и… и это поможет нам… э-э… скоротать время! И узнать друг друга получше! — Я не играю в детские игры, — отрезал Эджи, снова отворачиваясь к огню. — А я — играю, — неожиданно подал голос Фэлл, откладывая свою палку и нож. Он посмотрел на Эджи с откровенной насмешкой. — Мне скучно. Давайте. Кэррот, который до этого сидел в кресле-качалке, медленно кивнул.  — Любопытная идея. Особенно в замкнутом пространстве. Я за.  Санс лениво пожал плечами.  — Почему бы и нет. Всё лучше, чем слушать, как Фэлл строгает Буратино. Все посмотрели на Николь. Она чувствовала на себе взгляд Эджи, хоть и стоял он к ней спиной. Она понимала, что это глупо, что это может закончиться ещё большим скандалом. Но она также понимала, что Папайрус прав. Эта тишина была невыносима.  — А почему бы и нет? — тихо сказала Ника. Эджи остался в меньшинстве. Он медленно выпрямился, и Николь почти физически ощутила волну холода, исходящую от него.  — Ты боишься? — просто спросил Фэлл, и в его голосе прозвучал чистый яд. — Боишься, что мы узнаем какой-нибудь твой грязный секретик, босс? Эджи медленно развернулся. Его красные глаза в свете огня сверкнули, как два раскалённых угля.  — Хорошо, — процедил он, и в его голосе было столько льда, что, казалось, огонь в камине на мгновение затрещал тише. — Играем. Но только если начнёт этот идиот. Он кивнул на Папайруса. Игра была объявлена. И это была уже не просто игра. Это было поле боя. Папайрус, оказавшись в центре всеобщего внимания, тут же выпрямился, словно был не в гостиной загородного дома, а на сцене. Он откашлялся, принял театральную позу, уперев одну руку в бок, а другой указав в потолок, и торжественно произнёс:  — Итак! Великий Папайрус начинает эту интеллектуальную дуэль! Слушайте внимательно, ибо каждый мой факт — это жемчужина мудрости! Факт номер один! — он загнул один палец. — Я знаю весь полицейский устав наизусть, от первой до последней буквы, включая все сноски мелким шрифтом! Он сделал драматическую паузу, обводя всех гордым взглядом. Фэлл что-то неразборчиво проворчал, а Санс лениво зевнул, но Папи этого, казалось, не заметил.  — Факт номер два! — он загнул второй палец. — Мой главный кумир и пример для подражания — это мой учитель в академии, несравненная Андайн! Она — воплощение силы, чести и справедливости! — Папс произнёс это с таким благоговейным придыханием, что Николь невольно улыбнулась. — И, наконец, факт номер три! — Папайрус набрал в грудь побольше воздуха и с лицом мученика, идущего на эшафот, произнёс: — Я… я ненавижу пироги, которые готовит Ника. Но я ем их исключительно из вежливости, потому что я слишком хороший друг, чтобы ранить её чувства. В комнате на долю секунды повисла тишина. А потом Фэлл громко, почти неприлично, фыркнул.  — Да ладно? — протянул он с ехидной ухмылкой. — Тот самый пирог, который ты пару дней назад умял в три куска за десять минут? Тот, из-за которого ты чуть не подрался со мной за последнюю крошку?  — Я просто был очень вежлив! И очень голоден! — попытался оправдаться Папайрус, но его щёки предательски зарделись. — Папи, — мягко сказала Николь, давясь от смеха. — Ты, когда его ел, издавал звуки, похожие на мурчание очень довольного и очень большого кота.  — Это были звуки вежливого пережёвывания! — не сдавался он. — Третье — ложь, — лениво констатировал Санс, даже не открывая глаз. — Очевидно, как дыра в моём носке. Ты любишь её выпечку больше, чем свои спагетти. Почти.  — Ладно! — сдался Папайрус, картинно рухнув на плед. — Вы меня раскусили! Но я всё равно был очень вежлив! Его простая, незамысловатая игра немного разрядила обстановку. Даже Эджи, стоявший у камина, кажется, чуть расслабил плечи.  — Хорошо, теперь моя очередь! — встрепенулся Блу. Он сел поближе к огню, и его глаза, отражая пламя, казались двумя яркими звёздочками. Он был явно вдохновлён примером Папса, но его волнение было почти осязаемым. Он нервно теребил край своей футболки. — Итак, — он сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями. — Первое: в прошлой школе я был президентом студенческого совета. Все удивлённо посмотрели на него. Папайрус даже присвистнул.  — Ого, Блу! Президент? Это так… ответственно!  Блу смущённо улыбнулся.  — Второе, — продолжил он, и его голос стал чуть тише. — Моя привычка всё фотографировать… она появилась из-за моего лучшего друга со школы. У него были проблемы с памятью после аварии. И я… я начал фотографировать для него. Каждый день. Чтобы он мог вечером посмотреть на снимки и вспомнить, что с ним было. Чтобы он не терял свои дни. В комнате снова стало тихо. Но эта тишина была уже другой. Не напряжённой, а… тёплой. Николь смотрела на Блу, и её сердце сжалось от нежности. Эта простая, грустная история вдруг объяснила так много. Его вечную камеру, его желание запечатлеть каждый момент. Это была не просто привычка. Это была забота.  — И… третье, — Блу запнулся, его взгляд метнулся к Николь и тут же опустился в пол. — У меня… у меня замечательная самооценка. Он сказал это так тихо, что его едва было слышно за шумом дождя. И эта фраза прозвучала в уютной гостиной, как звон разбитого стекла. Она была такой очевидной, такой болезненной ложью. Все это поняли. Они видели, как он замыкался в себе весь последний месяц, как он избегал её взгляда, как он страдал. Папайрус хотел что-то сказать, подбодрить его в своей обычной манере, но Санс едва заметно качнул головой. Некоторые раны не лечат громкими словами.  — Хм, сложный выбор, — протянул Кэррот, нарушая неловкую тишину и делая вид, что он всерьёз размышляет. — С одной стороны, президент студсовета — это звучит слишком ответственно. Но с другой… замечательная самооценка? В нашей компании? — он обвёл всех ироничным взглядом. — Это звучит как самая невероятная фантастика. Я бы скорее поверил, что Фэлл начал писать стихи, — и Фэлл что-то неразборчиво прорычал в его сторону. — Ладно, сдаюсь, — Кэррот поднял руки. — Ложь — это третье. Слишком уж неправдоподобно. Блу лишь слабо кивнул, не поднимая глаз. Он сидел, ссутулившись, и теребил в руках воображаемую камеру. Николь смотрела на него, и ей отчаянно хотелось подойти, обнять его, сказать, что он самый замечательный, и что его самооценка должна быть выше звёзд. Но она понимала, что сейчас любые её слова прозвучат либо как жалость, либо как ложная надежда. И она просто молчала, посылая ему всё своё тепло и сочувствие. — Мой ход, — раздался из угла спокойный голос Санса, и все, словно по команде, с облегчением повернулись к нему. Он умел, как никто другой, разряжать обстановку одним своим ленивым, но полным скрытого смысла видом. Он потянулся так, что его кости хрустнули, как сухие ветки, и с хитрой ухмылкой посмотрел на компанию. — Ну что, детки, готовы к настоящим загадкам? — он загнул один палец. — Факт номер раз: я знаю наизусть ровно пятьдесят отборных, идиотских анекдотов про скелетов. И могу рассказать их все прямо сейчас. Папайрус тут же схватился за голову.  — Нет! Пожалуйста, только не это! Мы этого не выдержим!  — Значит, это правда, — констатировал Фэлл. — Только ты способен хранить в голове столько бесполезной информации. Санс проигнорировал их, загибая второй палец.  — Факт номер два: меня выгнали из университета за то, что я подменил все учебники в библиотеке на сборники анекдотов.  Николь невольно улыбнулась. Это было так похоже на него, так абсурдно и в то же время так правдоподобно. Папайрус посмотрел на брата с укором и восхищением одновременно.  — И… факт номер три, — Санс зевнул, прикрывая рот рукой. — Однажды, когда Папс заболел, я проработал на трёх работах одновременно в течение месяца, чтобы оплатить его лечение. В комнате повисла тишина. Три факта. Один смешной и очевидный. Второй — смешной и хулиганский. А третий… третий был совершенно из другой оперы. Он не вязался с образом ленивого, беззаботного Санса. Он был о жертвенности, об ответственности. О любви. — Ну, что скажете, детективы? — усмехнулся Санс, но в его глазах больше не было привычных искорок. Был лишь отблеск огня и какая-то глубокая, застарелая усталость. — Третье — ложь, — тут же уверенно сказал Фэлл. — Работать на трёх работах? Ты? Да ты с дивана встаёшь только в случае пожара или если кетчуп закончился. Это самая нелепая выдумка, которую я слышал.  — А я думаю, ложь — это второе! — возразил Папайрус. — Ты бы никогда не стал портить книги! Ты любишь читать! Хоть и делаешь вид, что нет! А вот работать ради меня… ты бы смог! Я в тебя верю, брат! Николь молчала, вглядываясь в лицо Санса. Она вспомнила, как он приносил ей еду, когда она готовилась к сессии. Как он всегда оказывался рядом в самый нужный момент. Его лень была маской, она это давно поняла. Но история с университетом… Она тоже казалась слишком идеальной, слишком… кинематографичной.  — Ложь — это второе, — тихо сказала Ника, соглашаясь с Папи. — Это слишком в твоём стиле, Санс. Слишком просто. Настоящая причина, я уверена, была куда сложнее… и не такая смешная. Санс посмотрел на неё, потом на Папайруса, и его улыбка стала немного грустной.  — Бинго, — сказал он. — Вы правы. Я действительно работал на трёх работах. А вот из университета я ушёл сам. Причина была… скучной.  Он не стал вдаваться в подробности, но эта недосказанность повисла в воздухе новой, тяжёлой тайной. — Мой черёд, — раздался весёлый голос Кэррота, и он, словно перехватывая эстафету, придвинулся ближе к огню. Его глаза блестели азартом. Он явно наслаждался этой игрой. — Мои факты будут проще, — с улыбкой сказал он. — Итак, номер один: я нигде не работаю. Живу на наследство, дышу воздухом и философствую. Папайрус тут же нахмурился.  — Кэррот! Но так же нельзя! Человек должен трудиться!  — Это мы ещё выясним, правда это или нет, — подмигнул ему Кэррот. — Номер два: я люблю курить именно под окнами в комнату Фэлла и Эджи, потому что они очень смешно ругаются, когда им в окно тянет дым. Фэлл, который до этого расслабленно сидел в кресле, резко выпрямился.  — Ах ты, гад! — прорычал он. — Я так и знал, что это ты! Я думал, это Санс!  — У меня слишком тонкий художественный вкус для такого примитивного троллинга, — зевнул Санс. — Я бы подсунул вам под дверь говорящего хомяка.  — Так, значит, второе — это правда! — торжествующе произнёс Блу. — И номер три, — Кэррот проигнорировал гневные взгляды Фэлла. — Я люблю раз в месяц зайти в казино, особенно — поиграть там в покер. Он замолчал, с интересом глядя на их озадаченные лица.  — Ну-с? Где же ложь?  — Очевидно, первое! — тут же заявил Папайрус. — Ты не можешь не работать! Это безответственно!  — А я думаю, ложь — это про казино, — задумчиво сказала Николь. — Ты не похож на азартного игрока. Ты слишком… расчётливый. Я сначала тоже думала, что ты игроман, но сейчас… сомневаюсь.  Кэррот рассмеялся.  — А покер — это и есть игра расчёта, а не азарта, сахарок. И да, Папайрус прав. Ложь — это первое.  Все удивлённо посмотрели на него.  — То есть… ты работаешь? — спросил Блу.  — Конечно, — Кэррот пожал плечами. — Кто-то же должен оплачивать все эти дорогие соусы и счета за электричество, пока вы тут спасаете мир и пишете стихи. Он не сказал, где и кем он работает. И никто не решился спросить. Ещё одна тайна легла в общую копилку этого вечера. — Ладно, моя очередь, что ли, — проворчал Фэлл, и все взгляды обратились к нему. Напряжение снова вернулось в комнату. Игра перестала быть просто весёлой. Настало время для настоящих ставок. Он сидел, откинувшись в своём кресле, и его лицо в полумраке, освещённое лишь камином, казалось высеченным из камня. Он не выглядел расслабленным, как остальные. Он выглядел как игрок, который долго ждал своего хода и теперь готов поставить на кон всё. Он медленно обвёл всех взглядом, задержавшись на Николь, а потом впился глазами в Эджи, который до этого безучастно смотрел на огонь. — Первое, — его голос был низким и ровным, без привычной хрипотцы. — Я умею играть на барабанах. В этом было что-то неожиданное, но абсолютно логичное. Николь легко могла представить его в каком-нибудь тёмном, прокуренном баре, яростно выбивающего сложный ритм. В этом была его энергия — дикая, необузданная, но подчинённая чёткому ритму.  — Второе, — продолжал он, не сводя взгляда с брата. — Я однажды украл для Эджи последнюю порцию шоколадного мороженого из столовой в летнем лагере. Потому что он её хотел, а последний стаканчик забрал какой-то мелкий задира. Эджи вздрогнул. Он резко поднял голову, и на его лице на мгновение промелькнуло что-то, чего Николь никогда раньше не видела. Смесь удивления, смущения и… чего-то тёплого. Воспоминание. Она почти видела эту сцену: маленький, худой Эджи, грустно смотрящий на обидчика, и его старший брат, который без лишних слов идёт и решает проблему так, как умеет.  — И третье, — Фэлл сделал паузу, и его голос стал твёрдым, как сталь. Он смотрел прямо в глаза Эджи. — Я ненавижу своего брата. Слова упали в тишину, как камни. В комнате стало не просто тихо. Воздух, казалось, перестал двигаться. Даже огонь в камине затрещал тише. Папайрус и Блу смотрели на Фэлла с откровенным ужасом. Санс и Кэррот, до этого расслабленные, напряглись, их взгляды стали острыми. Это была уже не игра. Это была дуэль. Николь смотрела на Фэлла, потом на Эджи. Эджи стоял абсолютно неподвижно, его лицо снова превратилось в непроницаемую маску. Но Николь видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих подлокотник кресла. Она видела, как в глубине его глаз, в самом их центре, что-то дрогнуло. Боль.  — Ну? — Фэлл криво усмехнулся, но его усмешка была полна боли. — Где ложь? — Третье, — голос Николь прозвучал неожиданно громко и уверенно в наступившей тишине. Фэлл медленно повернул к ней голову.  — Почему ты так думаешь?  — Потому что ты не ненавидишь его, — она покачала головой, глядя на него с глубоким, почти болезненным сочувствием. — Ты… зол на него. Может, даже боишься его. Иногда. Но не ненавидишь. Всё, что ты делаешь, так или иначе, крутится вокруг него. Твоя татуировка, которую ты прячешь. Твоё решение поехать сюда. Твоя злость. Даже твоя забота. Всё это — о нём. Ненавидят не так. Ненавидят… безразлично. А тебе — не безразлично. Совсем. Фэлл долго смотрел на неё. А потом медленно, почти неохотно, кивнул.  — Ладно, мелкая. Твоя взяла. Он отвернулся к огню, и в комнате повисла такая густая, звенящая тишина, что, казалось, можно было услышать, как потрескивают от напряжения поленья в камине. Все, не сговариваясь, посмотрели на Эджи, который за время заминки уже успел сесть в свободное кресло. Воздух был наэлектризован. После такого прямого, полного боли вызова от Фэлла, все ждали ответного хода. Взрыва. Ледяного ответа. Чего угодно. — Эджи, — тихо, но настойчиво произнёс Папайрус, беря на себя роль ведущего. — Твоя очередь. Эджи сидел абсолютно неподвижно, его лицо было непроницаемой маской. Но Николь видела, как в глубине его глаз, в самом их центре, что-то дрогнуло. Боль. Обида. И что-то ещё, что она не могла расшифровать. Он был загнан в угол, и все в этой комнате это чувствовали. Он медленно поднял голову. Он не выглядел злым. Он выглядел… смертельно уставшим. Словно эта игра отняла у него последние силы. — Хорошо, — его голос был глухим. Он не смотрел ни на кого, его взгляд был устремлён в самое сердце пламени. — Первое. Я хотел быть архитектором, а не бизнесменом. Это было так неожиданно, так… не похоже на него, что Николь почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Архитектором. Человеком, который создаёт. Строит. Проектирует гармонию из хаоса. Она вдруг представила его — молодого, увлечённого, склонившегося над чертежами, и эта картина была такой яркой и такой печальной. — Второе, — он сделал паузу, словно слова застревали у него в горле. — На самом деле… я благодарен Фэллу. За всё. Фэлл, услышав это, резко вскинул голову. Его лицо выражало полное, абсолютное недоверие. Он смотрел на брата, и его губы приоткрылись, чтобы что-то сказать, но он не нашёл слов. Это было признание. Вымученное, брошенное ему в лицо, как подачка, но всё же признание. — И третье, — Эджи наконец поднял глаза от огня и обвёл их всех холодным, тяжёлым взглядом. — Я считаю, что мне никто не нужен. Он сказал это с такой ледяной, непоколебимой уверенностью, с таким вызовом, что у Николь по спине пробежал холодок. Он произнёс это как клятву. Как свой главный жизненный принцип. И в этот момент все всё поняли. В комнате снова повисла тишина. Никто не стал гадать. Никто не произнёс ни слова. Потому что все, абсолютно все в этой комнате, после двух его первых, таких отчаянно честных признаний, знали, где была ложь. Она была такой оглушительной, такой отчаянной, такой пронзительно-болезненной, что указать на неё было бы равносильно тому, чтобы ударить лежачего. Санс, который до этого с интересом наблюдал за дуэлью, лениво потянулся, нарушая всеобщее оцепенение. Он намеренно отвёл взгляд от Эджи и посмотрел на следующего человека в их кругу.  — Что ж… — протянул он, и его голос прозвучал в тишине оглушительно громко. — Остался последний игрок. Николь. Твой ход. И в этот момент шесть пар глаз, до этого направленные на Эджи, как шесть прожекторов, разом повернулись и сфокусировались на ней. Николь почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Она вдруг оказалась в центре сцены, под самым ярким светом. После всех этих откровений, после всей этой обнажённой, кровоточащей боли, которую она только что наблюдала, настала её очередь. Её черёд выложить свои карты на стол. Она чувствовала их взгляды на себе. Любопытный взгляд Кэррота. Сочувствующий — Папайруса. Тревожный — Блу. Уставший и понимающий — Санса. Тяжёлый, почти нечитаемый — Фэлла. И самый страшный — ледяной, опустошённый взгляд Эджи, который, кажется, впервые за вечер нашёл, на ком сорвать своё напряжение. Она сделала глубокий вдох, чувствуя, как колотится сердце. Игра продолжалась. И теперь был её ход. Ника подняла глаза и посмотрела на каждого по очереди. Её голос, когда она заговорила, был тихим, но в наступившей тишине его слышал каждый.  — Первое, — сказала она, глядя на свои руки. — Иногда по ночам, когда я не могу уснуть, я перечитываю сообщения от своего бывшего.  В комнате повисла тяжёлая пауза. Николь почувствовала, как изменилась атмосфера. Она не смотрела на них, но ощущала их реакцию: тревогу Папайруса, боль Блу, напряжение Фэлла.  — Второе, — её голос не дрогнул. — Раньше, в старших классах, я состояла в очень плохой компании. Мы делали… глупые вещи.  Она снова замолчала, давая им время переварить это. Она чувствовала себя абсолютно голой, выставляя на всеобщее обозрение эти два уродливых шрама из своего прошлого. Наконец, она собралась с силами для последнего удара.  — И третье. Я стесняюсь свою семью и в особенности — свою маму. Она замолчала. Теперь их черёд.  — Ну… — начал Папайрус, и в его голосе было столько сочувствия, что Николь стало не по себе. — Я думаю, ложь — это первое. Про сообщения. Ты бы не стала перечитывать слова человека, который сделал тебе больно! Ты ведь… не любишь его больше?  — А я думаю, ложь — второе, — тихо сказал Блу. — Я не могу представить тебя в плохой компании. Ты не такая.  — Третье — правда, — уверенно сказал Фэлл, глядя на неё с новым, почти уважительным выражением. — Сбежать от семьи — для этого нужны веские причины. Стыд — одна из них. Они спорили, перебивая друг друга, каждый строя свои теории, основанные на том образе, который они для себя создали. И только один человек молчал. Эджи. Он сидел, вглядываясь в огонь, но Николь чувствовала его внимание. И в какой-то момент, когда остальные спорили особенно громко, она услышала его тихий, почти беззвучный шёпот, который он пробормотал себе под нос, так, что никто, кроме неё, в этой звенящей тишине, не мог расслышать.  — …Ложь — про мать. Стыд — это не то слово. Николь вздрогнула так, словно её ударили током. Он… понял? Он, единственный из всех, увидел, что это была не исповедь, а очередная стена? — Ну так что, Ника? — нетерпеливо спросил Папайрус. — Кто из нас прав?  Николь медленно обвела их всех взглядом.  — Никто, — тихо сказала она. — Никто из вас не угадал. В комнате снова воцарилась тишина. Но теперь она была наполнена недоумением.  — Но… как? — растерянно пробормотал Блу. — Погоди, — Папайрус нахмурился, его лицо выражало искреннюю тревогу. Он проигнорировал всё остальное, зацепившись за то, что волновало его больше всего. — Но зачем ты тогда перечитываешь его сообщения, Ника? Если это правда… Он… он был хорошим человеком? Ты всё ещё его любишь? — Хорошим человеком?! — Фэлл издал громкий, горький смешок, полный яда.  — Папс, ты ничего не знаешь, — устало вздохнул Санс, качая головой. Они оба — Санс и Фэлл — посмотрели на Николь. В их взглядах был немой вопрос. И она поняла, что устала. Устала носить эту боль в одиночку. Ника посмотрела на Фэлла, в его горящие в полумраке глаза, и молча, едва заметно, кивнула. Разрешение было дано. Фэлл выпрямился. Он посмотрел на Папайруса и Блу, и его голос был низким и полным такой сдерживаемой ярости, что даже огонь в камине, казалось, затрещал громче.  — «Хорошим человеком»? Этот ублюдок Альфред? — он выплюнул это имя, как проклятие. — Этот кусок дерьма говорил ей, что она без него — ничто. Что она тупая, некрасивая, и что единственный, кто готов её терпеть — это он. Он заставлял её отчитываться за каждый потраченный доллар, проверял её телефон, запрещал ей общаться с друзьями! Он, блядь, убедил её, что все её мечты — это мусор! А когда она наконец нашла в себе силы уйти, он сказал ей, что она сдохнет в одиночестве под мостом! Вот такой он, блядь, «хороший человек»! Он говорил, и его слова, грубые, полные мата, падали в тишину комнаты, как удары молота. Папайрус и Блу смотрели на Николь с ужасом и состраданием. Николь сидела, опустив голову, и слёзы медленно катились по её щекам. Ей было больно снова слышать всё это. Но в то же время… она чувствовала, как Фэлл яростно, отчаянно защищает её. Как он злится на её обидчика так, будто это была его собственная боль. И от этого по её телу разливалось странное, горькое тепло. Санс и Кэррот переглянулись. Они видели, что Николь погружается в пучину грустных воспоминаний. И они, как два опытных игрока, решили резко сменить правила игры. Санс вдруг вскочил на ноги, вскинув руки, как конферансье.  — Спасибо, Фэлл, за этот прекрасный, полный праведного гнева разогрев! Аплодисменты нашему первому комику! — он захлопал в ладоши. — А теперь, дамы и господа, на нашей импровизированной сцене — комедийный дуэт «Кофе и Сигареты» с их уморительным номером «Альфред — мудак, и вот почему это смешно»! Все, включая Фэлла, ошарашенно уставились на него. Кэррот тут же подхватил игру. Он поднялся, подошёл к импровизированной «сцене» у камина и с серьёзным видом обратился к воображаемой публике.  — Дамы и господа, вы слышали? Он говорил ей, что она без него ничто! Это так мило. Это как если бы дождевой червь говорил солнцу, что оно без него не сможет светить. Я прям представляю их диалог: «Солнце, ты такое тусклое сегодня. Наверное, это потому, что я ещё не выполз из своей норки». Николь вскинула голову, по её щекам всё ещё текли слёзы, но уголки её губ дрогнули.  — А про деньги! — подхватил Санс, жестикулируя, как заправский стендапер. — Отчитываться за каждый доллар! Это не отношения, это подача налоговой декларации! «Дорогая, я люблю тебя, но предъяви, пожалуйста, чек за тот кофе. И объяснительную, почему капучино, а не эспрессо. Капучино — это нерациональная трата семейного бюджета!» — «И почему ты улыбнулась тому бариста?!» — добавил Кэррот, пародируя ревнивый голос. — «В твоей улыбке было на семь процентов больше радости, чем положено по нашему уставу! Это подозрительно!» — «Я запрещаю тебе общаться с друзьями!» — продолжал Санс, картинно нахмурив брови. — «Потому что они могут случайно сказать тебе, что ты — потрясающая, и это разрушит мою многолетнюю работу по уничтожению твоей самооценки! У меня бизнес-план, а ты его саботируешь!» Они перебрасывались репликами, превращая самые болезненные воспоминания Николь в абсурдные, доведённые до гротеска шутки. Они не высмеивали её боль. Они уничтожали её обидчика, превращая его из страшного монстра в жалкого, смешного идиота. Блу, который до этого сидел с трагическим лицом, фыркнул. Потом хихикнул. Папайрус, сначала шокированный таким кощунством, тоже не выдержал и начал смеяться. Даже Фэлл, глядя на это представление, не смог сдержать кривой ухмылки. А Николь… она смотрела на этих двух идиотов, Санса и Кэррота, которые устроили стендап на руинах её прошлого. Она смотрела на них, и слёзы всё ещё текли по её щекам, но теперь это были слёзы не от боли. Она смеялась. Громко, свободно, почти истерически. Вечер был спасён. Смех затих так же внезапно, как и начался. Он оставил после себя тёплую, звенящую пустоту, в которой, казалось, можно было услышать, как догорают угли в камине. Гроза за окном ушла, уступив место тихому, мерному шуму дождя, который барабанил по крыше, словно убаюкивая. Эмоциональное напряжение, которое держало их всех в заложниках весь вечер, схлынуло, оставив после себя лишь глубокую, всепоглощающую усталость. — Кажется… — Папайрус зевнул так широко, что у него хрустнула челюсть. — Кажется, пора готовить наши гнёздышки. Никто не возразил. Идея просто лечь и закрыть глаза казалась сейчас самой гениальной из всех. Началась тихая, сонная суета. Папайрус, как ответственный организатор, нашёл в шкафу стопку старых, но чистых матрасов и одеял.  — Так, план такой! — уже шёпотом командовал он. — Николь, для тебя есть отдельная комната, самая дальняя и тихая. Мы с Блу займём спальню с двумя кроватями. А остальным… — он виновато посмотрел на остальных, — придётся расположиться здесь. Гостиная превратилась в импровизированный лагерь. Санс, не дожидаясь приглашения, тут же занял самый удобный диван и, свернувшись калачиком, кажется, уснул ещё до того, как его голова коснулась подушки. Кэррот и Фэлл без споров расстелили себе матрасы на полу, в разных углах комнаты. Оставался Эджи. — Я могу посидеть в кресле, — холодно бросил он, когда Папайрус попытался предложить ему последний оставшийся матрас.  — Не будь идиотом, — раздался из своего угла сонный голос Фэлла. — Ноги не вытянешь. Да ложись ты уже, Ваше Величество, корона не упадёт. Эджи бросил на брата испепеляющий взгляд, но спорить не стал. Он молча взял матрас и положил его у самого камина, как можно дальше от всех остальных. Он не стал раздеваться. Просто лёг поверх одеяла, закинув руки за голову, и уставился в потолок. Одинокая, гордая фигура в изгнании. Николь пожелала всем спокойной ночи и ушла в свою комнату. Она легла, укрылась тёплым, пахнущим лавандой одеялом, и закрыла глаза. Но сон не шёл. В голове, словно назойливые пчёлы, гудели события вечера. Игра. Обрывки фраз. Чужие тайны и свои собственные, вытащенные на свет. Её ложь. «Я стесняюсь свою семью…» Это было так просто. И так неправильно. Настоящие чувства — гнев, страх, ненависть — колючим комом стояли в горле. Ей нужен был воздух. Она тихо, стараясь не скрипеть половицами, выскользнула из комнаты. В гостиной было темно, лишь тлеющие угли в камине отбрасывали на стены слабые, багровые блики. Она видела спящие силуэты братьев. Каждый спал по-своему: Санс — свернувшись в клубок, Фэлл — раскинувшись, как морская звезда, Кэррот — в идеальной, почти аристократической позе. Она перевела взгляд на место Эджи. Он не спал. Он лежал с открытыми глазами и смотрел на угасающий огонь. Николь, стараясь не дышать, прокралась мимо них к входной двери. Через несколько секунд она уже стояла на мокрой, холодной веранде. Дождь почти закончился, лишь редкие, тяжёлые капли срывались с крыши, разбиваясь о перила с тихим, меланхоличным стуком. Воздух был невероятно свежим, пах озоном, мокрой хвоей и землёй. Сквозь рваные облака проглядывал бледный диск луны, отражаясь в тёмной, неподвижной глади озера. Она достала из кармана помятую пачку сигарет, чиркнула зажигалкой. Огонёк на мгновение осветил её бледное, уставшее лицо. Она глубоко затянулась, и горький дым наполнил лёгкие, принося с собой минутное, иллюзорное облегчение. Ника не услышала, как он вышел. Он не скрипнул дверью, не топнул ногой. Он просто появился из темноты, как тень, и остановился в нескольких метрах от неё. Тёмный, неподвижный силуэт. Девушка вздрогнула, обернувшись. Это был Эджи. Он стоял, прислонившись плечом к опорному столбу веранды, и молча смотрел на неё.  — Почему ты сказала именно эту ложь? — его голос в ночной тишине прозвучал хрипло и неожиданно тихо. — Про свою маму. Вопрос был таким прямым, таким внезапным, что она растерялась.  — Откуда ты знаешь? — прошептала Николь.  — Потому что я знаю, как выглядят люди, которым стыдно, — он говорил медленно, словно подбирая слова. — Они прячут глаза. Сутулятся. Говорят так, будто просят прощения за своё существование. А ты… — он сделал паузу. — Ты смотришь так, будто готова сжечь весь мир. Это не стыд. Это что-то другое. Его проницательность обезоруживала. Вся её защита, все её стены рухнули в одно мгновение под этим его спокойным, анализирующим взглядом. Она опустила голову, глядя на огонёк своей сигареты.  — Я не стесняюсь её, — её голос дрожал. — Я её боюсь. И ненавижу. А говорить об этом… — она горько усмехнулась. — Говорить об этом страшнее, чем врать. Стыд — это просто… проще. Понятнее для других. Она ожидала чего угодно. Неловкого молчания, холодного осуждения, непрошеного совета. Но он просто стоял и слушал. А потом сказал то, чего она никак не могла ожидать.  — Страх — хороший учитель, — произнёс Эд, глядя на тёмную воду озера. — Он заставляет строить высокие стены.  — И что толку от этих стен, если ты в итоге оказываешься в них заперт один? — спросила Ника, и в её голосе прозвучала горечь. — Зато в безопасности, — ровно ответил он.  — Ты правда в это веришь? — девушка повернулась к нему. — Ты считаешь себя в безопасности?  Эджи долго молчал.  — Ненависть — чистое топливо, — сказал он, уходя от ответа. — На нём можно далеко уехать. Вопрос только — куда. Они стояли в этой ночной тишине, два человека, чьи души были изранены их собственными семьями, и говорили. Говорили не о чувствах. А о том, что бывает после. О стенах, о топливе, о контроле. Он не рассказывал ей о своём отце. Она — о своей матери. Но они оба понимали, что говорят об одном и том же. Он был единственным, кто не пытался её жалеть. Он просто… понимал. Без лишних слов. Ночной воздух был холодным. Николь, стоявшая в одной тонкой футболке, невольно съёжилась и обняла себя за плечи. Эджи заметил это. Он молча отвернулся, зашёл в дом и через секунду вышел, держа в руках свою сухую толстовку, которую, видимо, захватил с собой. Он не протянул её ей. Просто подошёл ближе и накинул ей на плечи. Его движение было быстрым, почти деловым. Но в тот момент, когда его пальцы случайно коснулись её плеча, по её телу пробежал разряд тока. Ника замерла, утопая в огромной, пахнущей его парфюмом и чем-то ещё, только ему свойственным, толстовке. Интимность этого простого, заботливого жеста стала для Эджи, кажется, последней каплей. Он тут же отступил назад, к своей колонне, снова выстраивая между ними дистанцию.  — Холодно, — его голос снова стал резким, почти приказным. — Иди спать, Осло. Эд развернулся и, не дожидаясь её ответа, ушёл в дом, оставив её одну на веранде. Николь стояла, кутаясь в его толстовку. Она смотрела на тёмное, спокойное озеро, на лунную дорожку, дрожащую на его поверхности. Буря прошла. И снаружи, и внутри. Она думала о том, что этот вечер вскрыл столько ран, столько боли. Но он же принёс и облегчение. И самое странное, самое пугающее и самое невероятное открытие этой ночи состояло в том, что человек, который лучше всех понял её тьму, был тот, кто сам жил в самом тёмном и холодном углу этого странного дома.

***

Николь проснулась от тишины. Это была не та сонная, ленивая тишина, что встретила её вчера. Это была тишина иного рода — глубокая, чистая, абсолютная. Словно мир за ночь умылся и затаил дыхание. Гроза ушла, забрав с собой весь шум, всю тревогу, оставив после себя лишь звенящую свежесть. Она открыла глаза. Сквозь незашторенное окно в её маленькую комнату лился яркий, почти осязаемый солнечный свет. В нём, как крошечные бриллианты, танцевали пылинки. Ника чувствовала себя отдохнувшей. Впервые за много недель её сон был глубоким и спокойным, без кошмаров и тревожных мыслей. Она села на кровати, кутаясь в одеяло. Ночные откровения, как ни странно, не оставили после себя чувства стыда или уязвимости. Наоборот, ей было легко. Словно она вытащила из груди тяжёлый, занозистый осколок, который мешал ей дышать. Девушка тихо оделась и вышла в гостиную. Картина, представшая перед ней, была умилительной и до смешного домашней. Санс всё так же спал на диване, обнимая подушку. Фэлл и Кэррот спали на своих матрасах, а Папайрус и Блу уже проснулись. Они сидели за большим столом и, стараясь не шуметь, играли в карты на щелбаны, тихо хихикая, когда кто-то из них проигрывал. Эджи в комнате не было. Увидев Николь, Папайрус приложил палец к губам, а потом жестом пригласил её на кухню. Там, на старой газовой плите, уже кипел чайник.  — Доброе утро! — прошептал он, наливая ей в кружку кипяток. — Как спалось?  — Невероятно, — честно ответила она. — А где…  — Эджи? — закончил за неё Блу, тоже заходя на кухню. На его лице больше не было тени. Только тёплая, дружелюбная улыбка. — Он проснулся час назад и ушёл на улицу. Кажется, проверять, не уплыла ли его машина в озеро. Они позавтракали остатками вчерашних блинов, которые Фэлл, оказывается, испёк с запасом, и разговаривали — тихо, чтобы не разбудить остальных. Говорили о пустяках: о смешных снах, о том, какая из птиц за окном поёт громче всех. И в этой простой, утренней болтовне было столько комфорта, столько исцеляющей нормальности. Наконец, проснулись и остальные. Санс, зевнув, тут же потребовал кофе. Кэррот выглядел так, будто и не спал вовсе, а всю ночь размышлял о вечном. А Фэлл, поднявшись с матраса, первым делом подошёл к окну, выглянул на улицу и издал тихий, но очень выразительный свист.  — Кажется, нашему боссу сегодня не повезло, — сказал он с кривой ухмылкой. Все столпились у окна, а потом вышли на веранду. Мир после грозы был невероятно красив. Воздух был чистым и пах мокрой хвоей. Каждая травинка, каждый лист на дереве был покрыт блестящими каплями росы, которые переливались на солнце всеми цветами радуги. Озеро было спокойным и гладким, как зеркало. Но эта идиллическая картина нарушалась одной деталью. Прямо на капот и лобовое стекло безупречного чёрного седана Эджи рухнула огромная сосновая ветка, которую, очевидно, сломал ночной ураган. Она лежала на машине, как поверженный дракон на своей жертве. Лобовое стекло треснуло и пошло мелкой, изящной паутиной. На идеальном лаковом покрытии капота виднелась глубокая, уродливая вмятина. Рядом с машиной стоял сам Эджи. Он не кричал. Не ругался. Он просто стоял, засунув руки в карманы брюк, и молча смотрел на дело рук стихии. На его лице не было ничего, кроме холодной, белой ярости и абсолютного, тотального бессилия. — Ох, — выдохнул Папайрус, полный сочувствия.  — Что ж, босс, — лениво протянул Санс, подходя и становясь рядом с Эджи. — Похоже, сегодня ты едешь с нами. Эджи даже не повернул на него головы. Он просто кивнул. Один раз. Коротко и резко. Чтобы как-то развеять гнетущую атмосферу, Папайрус предложил последнее развлечение перед отъездом — попускать «блинчики» на озере. Они спустились к воде. Утро было в самом разгаре, и солнце уже начало припекать. Папайрус, как всегда, подошёл к делу с максимальным энтузиазмом. Он находил огромные плоские камни и с воинственным кличем запускал их в воду. Камни летели недалеко, но плюхались с таким громким и весёлым всплеском, что он был в восторге. Блу, наоборот, действовал технично. Он находил маленькие, гладкие камушки и лёгким, изящным движением кисти заставлял их прыгать по воде пять, шесть, а то и семь раз, оставляя за собой расходящиеся круги. Фэлл сначала просто стоял, хмуро глядя на воду. Потом он подобрал тяжёлый, угловатый булыжник и со всей силы швырнул его в озеро. Камень с громким «БУЛЬК!» ушёл на дно, подняв фонтан брызг.  — Что, полегчало? — усмехнулся Санс, который сидел на берегу вместе с Кэрротом, выполняя роль судейской коллегии. Фэлл ничего не ответил, но в его взгляде появилось что-то похожее на азарт. Он нашёл плоский камень и попробовал его запустить. Получилось неуклюже, всего два прыжка, но на его губах промелькнула тень улыбки. Николь тоже присоединилась к ним. Её камни летели криво и почти сразу тонули, но ей было всё равно. Она просто смеялась, наслаждаясь этим простым, детским развлечением, солнцем и хорошей компанией. Эджи не подошёл к воде. Он остался стоять на веранде, наблюдая за ними со стороны. Он смотрел, как они смеются, как спорят, у кого камень прыгнул дальше, как Папайрус пытается научить Николь правильной технике броска, а та, смеясь, только обрызгивает его водой. Он смотрел на эту сцену простого, бессмысленного, но такого настоящего счастья. И чувствовал… ничего. Или, точнее, он пытался убедить себя, что ничего не чувствует. Но где-то глубоко внутри, за стенами его ледяной крепости, что-то шевелилось. Что-то, похожее на зависть. Или на тоску. Он видел их — единых в своей глупой, весёлой игре. И видел себя — одного, стоящего в стороне. И впервые в жизни эта позиция наблюдателя не приносила ему удовлетворения. Она казалась… неправильной. Он смотрел на Николь. На то, как солнце играет в её волосах, на то, как она смеётся, запрокинув голову. И ночной разговор, её тихий, дрожащий голос на тёмной веранде, снова прозвучал у него в голове. Он думал о её словах, о её боли, о её силе. И понимал, что эта девушка, со всеми её несовершенствами и шрамами, была гораздо более цельной и живой, чем он, со своим идеальным, но таким пустым миром. — Ну всё, чемпионы! — раздался голос Папайруса. — Пора собираться! Нас ждёт дорога домой! Они шли от озера к дому, смеющиеся, немного мокрые, полные впечатлений. Николь обернулась и посмотрела на Эджи, который всё так же стоял на веранде. Их взгляды встретились на мгновение. Она ободряюще улыбнулась ему. Он не улыбнулся в ответ. Но и не отвёл взгляд. Сборы были быстрыми и немного грустными. Никому не хотелось уезжать. Они работали слаженно, как настоящая команда, убирая дом и упаковывая остатки вещей. Эджи, к всеобщему удивлению, не стоял в стороне, а молча, но эффективно помогал — вынес мусор, помог Фэллу сложить мангал. Без слов, без эмоций, но он был с ними. Наконец, всё было готово. Они в последний раз окинули взглядом опустевший дом, тихое озеро, лес. Эти три дня казались маленькой, отдельной жизнью. Они попрощались с этим местом и пошли к фургону. Впереди была дорога домой, в привычный мир. Но все они знали, что возвращаются уже немного другими. Они выехали на трассу, и старый фургон Санса, весело тарахтя, взял курс на город. Прощальный ужин из остатков шашлыка и подгоревших блинов Фэлла был съеден, дом — убран, а разбитая машина Эджи осталась на поляне ждать эвакуатор, как раненый солдат, покинутый на поле боя. Разместиться в фургоне всем семерым было отдельным квестом. Это напоминало попытку запихнуть семь разных по форме и характеру предметов в одну маленькую коробку. Папайрус, как самый ответственный, снова сел за руль. Фэлл, к удивлению Николь, уступил переднее сиденье Эджи.  — Тебе нужнее, — только и буркнул он. — Будешь ловить свою драгоценную связь. Эджи ничего не ответил, но сел, тут же достав телефон и начав судорожно что-то печатать. Главный задний диванчик достался Николь и Блу. А вот остальным пришлось проявить чудеса изобретательности.  — Я нашёл нам VIP-лаунж! — раздался довольный голос Кэррота. Николь обернулась. Кэррот и Санс, как два гнома-контрабандиста, устроились в самом хвосте фургона, в небольшом багажном отсеке за задними сиденьями. Они разложили там пледы и подушки, и теперь лежали в обнимку с сумками и пустым кулером из-под напитков. — Отсюда открывается прекрасный вид на удаляющуюся дорогу, — пояснил Кэррот.  — И никто не заставляет меня сидеть прямо, — добавил Санс, тут же устраивая голову на каком-то спальном мешке. — Идеально. Первые полчаса поездки прошли в удивительной гармонии. Эджи был полностью поглощён своим телефоном, решая рабочие проблемы, его голос был тихим и напряжённым. А на заднем сиденье царила своя атмосфера. Блу достал свой фотоаппарат.  — Я скачал всё на ноутбук, — сказал он, ставя небольшой лэптоп между собой и Николь. — Посмотрим, что получилось? Они сидели близко-близко, плечом к плечу, и смотрели на экран. Они смеялись, глядя на смешные, смазанные кадры их водной баталии. Вот Папайрус с выражением ужаса на лице смотрит на свой горящий маршмеллоу. Вот Фэлл, запутавшийся в спицах зонта. Вот Кэррот с пятном от колы на толстовке, смотрящий на него с вселенской скорбью. А вот — целая серия фотографий из подсолнухового поля. Блу быстро пролистал их, задержавшись на том самом, последнем кадре. Том, где она смеётся, запрокинув голову, и солнце путается в её волосах.  — Эта… — тихо сказал он. — Моя любимая.  — Моя тоже, — так же тихо ответила Николь, чувствуя, как краснеют щёки. — Наш отдых был таким насыщенным! — вдруг раздался спереди громкий голос Папайруса, который, очевидно, подслушивал их смех. — Прямо как в кино! Интересно, если бы про нашу поездку сняли фильм, какого бы он был жанра? Этот простой вопрос взорвал тишину.  — Очевидно, это был бы приключенческий фильм! — тут же заявил Папи. — Захватывающий блокбастер! «Папайрус и битва с дикой козой»!  — Нет-нет, — возразил Блу, отрываясь от ноутбука. — Это была бы романтическая комедия. Знаешь, такая, немного грустная. С кучей неловких моментов. Название было бы… «Одно странное лето».  — Какая к чёрту комедия? — раздался из багажника сонный голос Санса. — Это был документальный фильм о миграции комаров. А мы — просто кормовая база. Меня всего искусали. Фэлл, сидевший рядом с Блу, хмыкнул.  — Вы все не правы. Это был хоррор. Триллер. «Шестеро идиотов и одна бензопила, которую мы, к счастью, не нашли».  — Почему шестеро? — обиделся Папи. — Нас было семеро!  — Потому что ты был бы первым, кого убьют, — беззлобно пояснил Фэлл. — А я бы сказал, что это драма, — раздался из темноты багажника голос Кэррота. — Название: «В поисках сигнала». И в прямом, и в переносном смысле.  Николь рассмеялась.  — Мишель сказала бы, что это пилотная серия сериала от HBO. Слишком много сюжетных линий для одного фильма. Сказала бы, что нужно ввести больше драмы и обнажёнки. — Обнажёнка была, — проворчал Фэлл, и Николь тут же вспомнила инцидент с купальником и покраснела. — Когда ты чуть не утопил Нику, пытаясь её раздеть.  — Я НЕ ПЫТАЛСЯ ЕЁ РАЗДЕТЬ! — вскрикнул Папайрус так, что фургон вильнул. — Пока вы тут обсуждаете жанры, — раздался с переднего сиденья ледяной голос Эджи. Он закончил свой разговор. — Эвакуатор будет на месте через три часа. И счёт за него, а также за ремонт машины, будет примерно как бюджет вашего дурацкого «фильма». Его слова должны были убить всё веселье. Но не убили. После всего, что они пережили вместе, его ворчание уже не казалось таким страшным. Оно было… привычным. Частью общего пейзажа.  — Не переживай, босс, — весело крикнул из багажника Санс. — Мы скинемся. Я как раз нашёл под сиденьем два доллара. Это мой вклад.  — Я могу продать несколько своих фотографий! — подхватил Блу.  — А я могу приготовить всем спагетти! Много спагетти! — добавил Папайрус. Эджи ничего не ответил. Он просто отвернулся к окну, но Николь, сидевшая прямо за ним, увидела в отражении, как уголок его губ на долю секунды дрогнул. Она откинулась на спинку сиденья, слушая, как они снова начинают спорить о какой-то ерунде. Ника чувствовала себя невероятно уставшей, но такой счастливой. Поездка, которая должна была стать пыткой, оказалась исцелением. Она посмотрела в окно, на убегающую вдаль дорогу. Фургон катил по узкой лесной дороге, которая вилась между гигантскими, покрытыми мхом валунами и вековыми соснами. Солнце уже садилось, и его последние лучи пробивались сквозь густую хвою, рисуя на пыльном лобовом стекле длинные, золотые полосы. В салоне царила атмосфера умиротворения и приятной усталости. Папайрус включил какую-то тихую, спокойную музыку, Блу и Николь пересматривали фотографии, тихо переговариваясь, а Санс и Кэррот, кажется, наконец-то уснули в своём «VIP-лаунже». Даже Эджи, сидевший впереди, выглядел не таким напряжённым. Он молча смотрел на дорогу, но его плечи были расслаблены, а пальцы не сжимали так крепко телефон. Казалось, что вся драма, все бури остались позади, в том доме у озера. Впереди был только спокойный, тихий вечер и возвращение домой. Именно в этот момент, когда Папайрус выводил фургон из очередного крутого, слепого поворота, он ударил по тормозам. Резко. Отчаянно. Раздался оглушительный визг тормозов, который эхом отразился от деревьев. В салоне всё, что не было прикручено, полетело вперёд. Ноутбук Блу соскользнул с коленей и с глухим стуком упал на пол. Из багажника донеслись два сдавленных «Ой!» и грохот пустого кулера. Николь по инерции подалась вперёд и упёрлась руками в спинку сиденья Эджи. Фургон замер в сантиметрах от… них. Это была не одна коза. Это была не просто стая. Это была, мать её, организованная преступная группировка коз. Их было не меньше тридцати. Огромные, бородатые, с наглыми, умными жёлтыми глазами. Они стояли на дороге плотной, непробиваемой стеной, не выказывая ни малейшего намерения уступить. Во главе их, очевидно, стояла та самая королева, которую они встретили накануне. Она стояла впереди всех, гордо подняв голову, и жевала какой-то листик с видом полководца, оценивающего поле боя. — Я… я же говорил, — прошептал Фэлл, его глаза были размером с блюдца. — Разведчик. Это была засада. Папайрус сидел, вцепившись в руль побелевшими пальцами. Его лицо было бледным, как полотно.  — Я… я чуть их не сбил, — выдохнул он. — Да давить их всех надо было, Папс! — тут же взорвался Фэлл. — Они первые начали! Это самооборона!  — Нельзя давить животных! Это незаконно! И бесчеловечно! — возмутился Папайрус. — Мы должны найти… дипломатическое решение!  — Какое ещё дипломатическое решение?! — Фэлл начал заводиться. — Ты хочешь выйти и зачитать им их права?! Они козы! Они понимают только язык силы! — Может, посигналить? — робко предложил Блу. Папайрус нажал на клаксон. Фургон издал жалкий, крякающий звук. Козы в ответ лишь синхронно повернули головы и посмотрели на них с коллективным презрением. Одна из них, самая маленькая, демонстративно почесала задней ногой за ухом. — Кажется, мы их не впечатлили, — раздался из багажника сонный голос Санса. Он, видимо, только что проснулся. — Что происходит? Мы уже приехали?  — Почти, — ответил Кэррот, который, судя по звуку, уже сидел и с интересом разглядывал сцену. — Мы столкнулись с препятствием на нашем жизненном пути. В форме коз.  — А, — протянул Санс. — Обычное дело. Кажется, мы попали в коз-лотное положение. Даже Фэлл застонал от этой шутки.  — Заткнись, Санс! Не до тебя сейчас! — он повернулся к Папайрусу. — Папс, просто медленно едь вперёд! Они разбегутся!  — А если нет?! А если они бросятся под колёса?! Я не хочу всю жизнь жить с мыслью, что я… козоубийца! — Может, у них предводитель есть? — предположил Блу. — Вон та, самая большая, с бородой. Может, нужно поговорить с ней?  — Отличная идея, — съязвил Фэлл. — Выйди и спроси её, чего они хотят. Может, они просто заблудились и им нужен навигатор. — А что, если Кэррот прав? — вдруг сказала Николь, и все посмотрели на неё. — Что, если они действительно чего-то от нас хотят? В прошлый раз коза ушла, когда мы начали рассказывать о себе. Может… может, им нужна история? — Ты серьёзно? — Фэлл посмотрел на неё, как на сумасшедшую. — Ты хочешь рассказать им сказку на ночь?  — Я могу рассказать анекдот про скелета! — тут же оживился Санс.  — Нет! — хором крикнули все. Эджи, который до этого сидел с абсолютно каменным лицом и, казалось, мысленно покинул этот мир, медленно, очень медленно, повернул голову. Он посмотрел на коз. Потом на своих спутников. Потом снова на коз. Его губы сжались в тонкую, белую линию. А потом он сделал то, чего от него никто не ожидал. Он открыл бардачок, достал оттуда пачку мятных леденцов, открыл её, высыпал несколько штук себе на ладонь и, открыв дверь, вышел из машины. — Эджи, нет! — вскрикнул Папайрус. — Они опасны! Эджи проигнорировал его. Он медленно, не делая резких движений, подошёл к предводительнице козьей банды. Она посмотрела на него своими жёлтыми, немигающими глазами. Он молча протянул ей ладонь с леденцами. Коза понюхала его руку. Подумала. А потом аккуратно, своими мягкими губами, взяла один леденец и начала его с хрустом жевать. Эджи молча стоял, пока она ела. Потом он протянул ей ещё один. Она съела и его. А потом она посмотрела на него почти по-человечески, вздохнула, развернулась и, мотнув хвостом, неспешно потрусила в сторону леса. И вся её армия, как по команде, последовала за ней, освобождая дорогу. Эджи молча вернулся в машину, сел на своё место и захлопнул дверь.  — Всё, — сказал он. — Можете ехать. В фургоне воцарилась оглушительная тишина. Все смотрели на него с благоговейным ужасом и восхищением.  — Но… как? — наконец смог вымолвить Папайрус. — Что ты ей сказал?  Эджи повернулся и посмотрел на него своим ледяным, усталым взглядом.  — Я сделал ей предложение, от которого она не смогла отказаться. Никто не решился спросить, что это было за предложение. Папайрус медленно, всё ещё находясь в шоке, завёл мотор. Фургон тронулся. Они проехали место, где только что стояла целая армия коз. Тишина длилась ещё несколько минут. А потом Фэлл вдруг со всей силы ударил ладонями себе по коленям.  — О господи! — его голос был полон такой вселенской, такой искренней усталости. — Ну почему мы не можем просто спокойно доехать домой?! Почему мы постоянно влипаем в какое-то дерьмо?! И в этот момент их всех прорвало. Они рассмеялись. Не просто рассмеялись — они зашлись в истерическом, всепоглощающем хохоте. Они смеялись до слёз, до боли в животе. Смеялись над козами, над Эджи-дипломатом, над своей собственной нелепостью. Даже Эджи, глядя на дорогу, не смог сдержать кривой, почти незаметной, но такой настоящей усмешки. Фургон катил дальше, увозя их от леса, от озёр, от приключений. В салоне, пахнущем укропом и мятой, стоял счастливый, дружный смех. Буря прошла. И снаружи, и внутри. И впереди их ждал дом.