Шесть дорог к тебе

«Ты всё ещё играешь в шашки, друг мой, а мы уже давно в покер». Фэлл нервно теребит в руках бумажку с эскизом для очередной тату. Его брови сведены к переносице, губы поджаты, а в голове, словно маленький кусочек заевшей киноленты, снова и снова прокручиваются слова Санса, что он сказал ему в баре. Что он имел ввиду? Эта фраза, брошенная комиком с ленивой, всезнающей усмешкой, впилась под кожу похлеще любой татуировочной иглы. Шашки. Простая, прямолинейная игра. Ходи вперёд, бей очевидного противника. Всё на виду. Он всегда так жил — видел цель, шёл напролом, говорил, что думал, чувствовал, что хотел. Он злился — он кричал. Ему было больно — он огрызался. Ему нравилась девушка — он неуклюже пытался быть рядом. Всё просто. Всё, как в шашках. А покер… Покер — это совсем другое. Это игра лжи, блефа и стальных нервов. Игра, где нужно читать людей, а не доску. Где нужно скрывать свою сильную руку и заставлять всех верить, что у тебя на руках мусор. Где нужно поднимать ставки, рисковать всем ради призрачного шанса. Санс, Кэррот… они играли в покер. А он, Фэлл, сидел за их столом со своими дурацкими шашками и думал, что он в игре. Какой же он идиот. Он встал с кровати, нервно взъерошив волосы. Комната, которую они делили с Эджи, казалась невыносимо тесной. Его брат спал на своей половине, но даже во сне от него веяло контролем и порядком. А у Фэлла внутри бушевал хаос. Он подошёл к стене над своей кроватью. Пустой, серой, безликой. Пора было это исправить. Татуировка — это не просто рисунок. Это клятва самому себе. Метка, которая будет напоминать о принятом решении. Он больше не будет играть в шашки. Ему нужна была стратегия. Своя собственная. Фэлл достал из папки четыре эскиза, которые подобрал за последние дни. Четыре дороги. Четыре возможных хода в этой проклятой игре, где главный приз — внимание девушки, которая сама не знала, чего хочет. Он взял первый лист и приколол его к стене. Эскиз первый: Луна. Рисунок был выполнен в стиле неотрадишнл, с тонкими, изящными линиями. Полумесяц, хрупкий и светлый, словно вырезанный из перламутра. Рядом с ним — одна-единственная крошечная, но яркая звезда. Фэлл смотрел на эскиз, и его собственное, вечно мечущееся сердце на миг затихало. Этот путь был самым простым и самым сложным одновременно. Путь, где не нужно просчитывать ходы и прятать карты. Где нужно просто идти вперёд, ведомым не холодным разумом, а чем-то древним, первобытным, что сидит глубоко внутри. Перестать оглядываться на других игроков и просто следовать за единственным светом, который имеет значение в этой всепоглощающей тьме. Может, это и есть единственный способ победить в игре — просто перестать в неё играть? Он отвернулся и приколол рядом второй эскиз. Атмосфера в комнате тут же изменилась. Эскиз второй: Дракон. Японский стиль. Мощный, змееподобный дракон, обвивший своими кольцами одну-единственную, сияющую жемчужину. Его чешуя была прорисована до мельчайших деталей, каждая пластинка — как лезвие. Когтистые лапы не просто держали жемчужину — они впивались в неё, защищая, владея. Глаза дракона были полны ярости, жадности и огня. Фэлл почувствовал, как по телу пробежала знакомая, тёмная дрожь. Этот путь был ему понятен. Есть сокровища, за которые не торгуются. Есть то, что не отдают. То, что принадлежит тебе по праву сильного. Можно долго выстраивать сложные комбинации, а можно просто одним огненным выдохом смести с доски все чужие фигуры и забрать то, что считаешь своим. И пусть весь мир вокруг горит синим пламенем, главное — сокровище останется в твоих когтях. Третий эскиз был самым странным. Фэлл прикрепил его, и ему показалось, что стена начала смотреть на него в ответ. Эскиз третий: Пять глаз. Это была сюрреалистичная композиция. Пять реалистичных, широко раскрытых глаз, расположенных в форме созвездия. Они не выражали эмоций. Они просто смотрели. Наблюдали. Видели всё. Центральный глаз был самым большим, его зрачок — бездонной чернотой. Фэлл вздрогнул. Этот путь был путём знания. Можно сколько угодно блефовать, но всё это бессмысленно, если твой оппонент видит твои карты насквозь. Чтобы победить, нужно видеть не только то, что происходит сейчас, но и то, что было раньше. Узнать истоки её боли, понять причины её страхов. Увидеть полную картину, со всеми тёмными пятнами и скрытыми шрамами. Только тот, кто знает о человеке всё, может по-настоящему его защитить. Или… контролировать. Он вздохнул и приколол последний эскиз. Самый тёмный и самый тихий из всех. Эскиз четвёртый: Чёрный ворон. Графичный, почти геральдический ворон сидел на сухой ветке. Его перья были угольно-чёрными, без единого блика, а глаз — умной, холодной точкой. Он не был сильным, как дракон, или всевидящим, как глаза. Он был мудрым. Хитрым. Он был настоящим игроком в покер. Фэлл смотрел на него и почти слышал слова Санса. Этот путь был самым сложным и самым долгим. Это игра вдолгую. Не нужно кричать, не нужно нападать. Нужно просто быть рядом. Быть самым умным, самым проницательным. Быть тем голосом разума, который в нужный момент укажет на ошибку другого. Стать единственным, кто освещает путь, но выбирать только те тропы, которые выгодны ему. Это путь гроссмейстера, который жертвует пешками, чтобы в конце партии на доске остался только он и королева. Четыре эскиза. Четыре дороги. Четыре будущих Фэлла. Он отошёл от стены и посмотрел на них. Он протянул руку, его пальцы с татуировками замерли в сантиметре от бумаги. Каким он станет? Кем он должен быть в этой проклятой игре? Выбор нужно было сделать. Прямо сейчас. Его рука дрогнула. Пальцы почти коснулись эскиза с драконом — таким понятным, таким соблазнительным в своей первобытной силе. Взять. Удержать. Не отпускать. Но что-то внутри остановило его. Он посмотрел на свою ладонь, на чёрные узоры, выбитые на коже, и вспомнил её лицо. То, как она смотрела на него всё это время. Без страха. С пониманием. И его пальцы медленно, почти нехотя, потянулись к другому рисунку. К самому простому и самому светлому из всех. Фэлл аккуратно, чтобы не порвать, подцепил ногтем кнопку и снял со стены эскиз Луны. Он сел на край своей кровати, держа в руках этот хрупкий лист бумаги. В тусклом свете ночного города, пробивающемся сквозь жалюзи, тонкие линии полумесяца казались серебряными. Он смотрел на него, и хаос в его голове на мгновение затих. «Покер… — снова всплыли в памяти слова Санса. — Шашки…» «Я и правда играл в шашки. Всю свою жизнь. Думал, что если кричать громче всех, то тебя услышат. Если бить сильнее всех, то тебя будут бояться. Если выглядеть самым опасным, то никто не увидит, какой ты на самом деле слабый и напуганный. Всё так просто. Чёрное. Белое. Бей или беги. Но она… Она видит не фигуры на доске. Она видит игроков. Их боль, их страхи. Она посмотрела на меня в то утро и увидела не агрессивного придурка, а… кого? Кого она там увидела?» Фэлл вспомнил её тихий голос, рассказывающий о своём прошлом. О матери. Об Альфреде. О том, как её всю жизнь пытались загнать в рамки, контролировать, сломать. И он с ужасом понял, что эта их «игра» — это то же самое. Просто под другим соусом. Они все, со своей заботой и ревностью, пытались сделать её своей. Выиграть её, как главный приз. «Я люблю её. Чёрт. Вот так просто. Не "хочу", не "нравится". Люблю. И я хочу не "выиграть" её, а… защитить. Чтобы она больше никогда не плакала на террасе, думая, что никто не видит. Чтобы ей больше никогда не пришлось убегать куда-либо криков в собственном доме». Он посмотрел на эскиз Луны в своих руках. Путь искренности. Путь, где нет блефа. А потом его взгляд метнулся к стене, где всё ещё висели остальные три. Дракон. Глаза. Ворон. Стратегии. Инструменты для манипуляции. И его взорвало. Это была не громкая, а тихая, сжигающая ярость. Ярость на них. И на себя. На то, что он вообще посмел думать о ней в таких категориях. Фэлл вскочил, подошёл к стене и одним резким, рваным движением сорвал эскиз Дракона. Бумага затрещала в его руках. Он рвал его. Снова и снова. Превращая мощного зверя в жалкую кучу бумажных ошмётков. Следом полетели всевидящие Глаза. За ними — хитрый Ворон. Он рвал их на мелкие, бессмысленные кусочки, тяжело дыша, и бросал на пол. «К чёрту вашу игру! — мысленно кричал он, стоя над этим бумажным пеплом. — К чёрту покер, к чёрту ставки! Что она, вещь? Приз, который достанется самому хитрому? А её кто-нибудь спросил, чего хочет она?! Она хочет стать свободной! Отпустить свои травмы! Простить! А мы, как стая стервятников, кружим над ней и ждём, кому достанется самый лакомый кусок! Бесчеловечно. Это, блядь, бесчеловечно по отношению к ней». Фэлл решил. Он выходит из игры. Но не для того, чтобы сдаться. А для того, чтобы сделать свой, собственный ход. Тот, который никто из них не ожидает. «Она поверила в меня. Она дала мне шанс. И я… я верну ей этот долг. Я не буду играть. Я помогу ей стать свободной. Помогу ей найти то, что она ищет. И если после этого она выберет кого-то другого… что ж. Так тому и быть. Но я хотя бы буду знать, что отплатил ей за всё. А не плясал перед ней, как шут, в надежде на подачку». — Ты можешь быть потише? Некоторые люди пытаются спать. Холодный, заспанный голос Эджи из темноты заставил его вздрогнуть. Брат сидел на своей кровати, и его красные глаза в полумраке сверкали, как два раскалённых угля. Фэлл посмотрел на брата, потом на разорванные эскизы на полу, на одинокую Луну в своей руке. Он ожидал от себя привычного, едкого ответа. Но слов не было. Он просто молча развернулся, подошёл к своей кровати и лёг, отвернувшись к стене. Эджи удивлённо хмыкнул, но ничего больше не сказал. Фэлл лежал, глядя на стену. Решение было принято. Но как? Как помочь ей стать свободной, если он даже не знает, от чего именно она бежала? Он знал только обрывки. Ему нужны были факты. Он должен был понять, кто тот ублюдок Альфред. Что за «плохая компания» была в её прошлом. Что на самом деле произошло с её семьёй. Фэлл тихо сполз с кровати, достал из-под неё свой старый, потрёпанный ноутбук и вернулся под одеяло. Яркий свет экрана ударил в глаза. Он убавил яркость до минимума. Пальцы быстро забегали по клавиатуре. Социальные сети. Он ненавидел их, но сейчас это был единственный инструмент. Он нашёл её старую, почти заброшенную страницу. Листал фотографии. Вот Ника с друзьями, которых он не знал. Вот на каком-то празднике. Фэлл искал зацепки. Имена. Места. Он листал, уходя всё глубже в её прошлое, чувствуя себя одновременно и грязным вуайеристом, и рыцарем, ищущим ключ к спасению своей принцессы. Большинство фотографий были закрыты, но некоторые — старые, забытые — были в открытом доступе. И вот, почти в самом конце ленты, он нашёл её. Фотография, сделанная лет пять назад. Выпускной. Она стояла в дурацком форменном платье, с лентой через плечо, и натянуто улыбалась в камеру. Её глаза, даже на старом, нечётком снимке, выглядели грустными. А за её спиной, на кирпичной стене, виднелась табличка. Фэлл увеличил изображение до предела. Буквы были немного размыты, но он смог прочитать. «Средняя общеобразовательная школа №211». Сердце Фэлла забилось быстрее. Это была зацепка. Настоящая. Он тут же открыл поисковик. «Школа №211». Десятки ссылок. Он начал открывать их одну за другой, сравнивая фотографии зданий с той, что была на снимке. Пять минут. Десять. Пятнадцать. И вот… он нашёл. Та же самая кирпичная кладка. То же самое крыльцо. Татуированный кликнул на адрес. Школа №211 находилась в городе под названием Мильтбрук. Фэлл замер, глядя на это слово на экране. Мильтбрук. Он быстро вбил его в поиск. Городок-курорт. Тихий, зелёный, на берегу моря. В двух сутках езды на поезде от их города. Он нашёл. Он нашёл её точку отсчёта. Её дом. Её прошлое. Фэлл откинулся на подушки, и его дыхание, до этого прерывистое от напряжения, вырвалось из груди долгим, судорожным вздохом. Комната была погружена в густую, предрассветную тишину, нарушаемую лишь ровным дыханием Эджи и тихим гудением ноутбука. Экран отбрасывал на лицо Фэлла холодный, голубоватый свет, в котором его черты казались ещё более резкими и сосредоточенными. Он нашёл город. Но что дальше? Просто поехать туда? Ворваться в эту школу и крикнуть: «Эй, кто тут знает где семья Николь Осло?» Бред. Это был путь шашек, не покера. Прямолинейный и глупый. Ему нужно было больше информации. Что-то, что станет его козырем. Что-то, что даст ему право вмешаться. Его пальцы, словно сами по себе, открыли мессенджер. Он нашёл их с Николь переписку. Длинное полотно их странной, колючей дружбы, состоящее из сотен коротких сообщений, саркастичных шуток, редких моментов уязвимости и долгих пауз. Он чувствовал себя последней сволочью, вторгаясь в её личное пространство, но в то же время им двигала какая-то новая, холодная решимость. Он должен был понять. Он ввёл в строку поиска слово «сестра». Сообщений было немного, но каждое из них было как маленький осколок, из которых он теперь пытался собрать целую картину. [2 месяца назад] Фэлл: Мелкая, ты чего не спишь? Третий час ночи. Ника: Да так. Смотрю дурацкую комедию. Моя младшая сестра обожала такие. Мы раньше с ней могли до утра смотреть. Фэлл: У тебя есть сестра? Ника: Была. Это короткое, отрубленное «была» тогда показалось ему странным, но он не стал давить. Теперь оно звучало зловеще. Он листал дальше. Он помнил, как она рассказывала ему о своей семье. В общих чертах. Про властную мать, про отца, который ушёл. Но про сестру — почти никогда. Это была запретная, самая больная тема. [1 месяц назад] Фэлл: Ты какая-то тихая сегодня. Босс опять мозг вынес? Ника: Нет. Просто… вспомнила кое-что. У Полины сегодня день рождения. Ей уже пятнадцать. А я даже не могу её поздравить. Фэлл: Полина? Это она? Сестра что ли? Ника: Да. Фэлл: Почему не можешь? Ника: Потому что. Полина. На пять лет младше. Значит, сейчас ей действительно пятнадцать. Старшие классы. Фэлл почувствовал, как азарт охотника смешивается с горечью от её боли. Он продолжал искать. И нашёл то самое, длинное сообщение, которое она прислала ему однажды поздно ночью, после особенно тяжёлой смены. Он помнил, как читал его, и в груди тогда что-то неприятно сжалось. Ника: Я иногда думаю, может, я зря сбежала. Я бросила её там одну. С матерью… Это так эгоистично. Единственное, что я могу сделать — это отправлять ей деньги. Передаю через отца. Он даже не спрашивает, где я. Ему плевать. Он просто выполняет свою часть сделки, чтобы загладить вину за то, что ушёл. Иногда мне кажется, что я покупаю собственное спокойствие. Мне так стыдно перед ней, Фэлл. Я боюсь ей даже написать. Боюсь посмотреть ей в глаза. Боюсь, что она меня ненавидит. И, наверное, правильно делает. «Страх, — подумал Фэлл, глядя на эти слова на экране. — Не стыд. Страх. Она не стесняется своей семьи. Она их до смерти боится. Вот и ответ на загадку из той игры». Теперь всё сходилось. Полина. Ей пятнадцать. Она, скорее всего, всё ещё живёт в Мильтбруке. И, если верить словам Ники о том, что её сестра — такая же умница, как и она сама, то каков шанс, что она учится в той же школе? В лучшей школе города? Фэлл снова открыл сайт школы №211. Он нашёл раздел «Наша гордость» — списки победителей олимпиад, отличников, активистов. Он ввёл в поиск фамилию «Осло». Ничего. Он выругался сквозь зубы. «Чёрт. Видимо, я идиот и ищу не там. Или… или её фамилия никогда и не была Осло». Фэлл задумался. Осло — довольно редкая фамилия. Может, это фамилия отца? Но тот ушёл из семьи. Тогда чья? Он снова открыл поиск по спискам и начал делать то, что казалось безумием. Он не искал фамилию. Он искал имена. Двух девочек — Полину и Николь, — у которых в списках за разные годы была бы одна и та же фамилия. Это была иголка в стоге сена. Он листал списки за прошлые годы, его глаза уже начинали болеть от мелкого шрифта. И вдруг он замер. Список победителей олимпиады по литературе пятилетней давности. Хёрд, Николь Дейви.Список отличников за этот год. Хёрд, Полина Эмбер. Хёрд. Фэлл почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он смотрел на эти два имени, на эту одну фамилию. Но добило его не это. А второе имя. Дейви. Он как сейчас помнил тот вечер, когда они сидели у неё в гостиной, и она, смеясь, показывала ему своё фото в паспорте, доказывая, что ей действительно уже двадцать лет. И он помнил, как его взгляд зацепился за странную, необычную строку. Николь Дейви Осло. «Таких совпадений не бывает, — пронеслось в его голове. — Она взяла себе другую фамилию, когда уезжала. Но второе имя… она оставила второе имя. Хёрд. Значит, это её настоящая фамилия. Фамилия её матери. Или отца…». Теперь у него было всё. Имя. Фамилия. Город. Школа. Он, повинуясь инстинкту, вбил в поисковик соцсети: Полина Эмбер Хёрд. Несколько пустых профилей и… один. Один-единственный открытый, но с ограниченным доступом. На аватарке — фотография. Фэлл кликнул на неё, увеличивая изображение. На него смотрела девушка. Совсем ещё юная, лет шестнадцати. Она стояла на фоне моря, и ветер трепал её длинные, светлые, почти белые волосы. Лицо было детским, с россыпью веснушек на носу, но в его чертах, в форме губ, в линии подбородка, безошибочно угадывалась Николь. Они были невероятно похожи. Но глаза… Глаза у неё были ярко-голубыми, почти как у Блу. И в них, несмотря на широкую, счастливую улыбку, была та же затаённая грусть, что и у её старшей сестры. В профиле было указано местоположение: город Мильтбрук. Аккаунт был закрыт. Написать ей было нельзя. Но Фэлл и не собирался. Он откинулся на подушки, закрыв ноутбук. Комната погрузилась в темноту. Но в его голове было светло, как днём. Все кусочки пазла сошлись. Фэлл принял решение. Он поедет туда. Один. Он рискнёт. Он найдёт эту девочку, Полину. Он просто… посмотрит. Поговорит. Попытается понять, что на самом деле происходит в их семье. Это был безумный, иррациональный, абсолютно безрассудный план. Но, глядя в тёмный потолок, Фэлл впервые за долгое время чувствовал, что поступает правильно. Он больше не играл в покер. Фэлл выходит из игры, для того чтобы у Николь была возможность создать свою.

***

Пол в комнате Блу был залит тёплым, медовым светом послеполуденного солнца. Воздух был густым и пах летом — открытым окном, свежескошенной травой и едва уловимым, сладковатым запахом графита от карандашей. Они лежали на животах на мягком ковре, совсем как дети, склонившись над большими листами плотной бумаги. Вокруг них был устроен живописный беспорядок: россыпь разноцветных карандашей, баночки с акварелью, стаканчики с водой, перепачканные кисти. Тихо играла какая-то лёгкая, ненавязчивая музыка. Этот день был островком спокойствия посреди бушующего океана их общей, сложной истории. После поездки на озеро лёд между ними окончательно растаял, и теперь они навёрстывали упущенное, проводя вместе почти всё своё свободное время. — Нет, так нечестно! — возмутилась Николь, пытаясь заглянуть в листок Блу. — Ты точно подглядывал! — Искусство требует жертв, — с самым серьёзным видом ответил Блу, своим телом закрывая рисунок. — И иногда этими жертвами становятся правила. К тому же, я не подглядывал. Я… вдохновлялся оригиналом. — Вдохновлялся он, — проворчала она, возвращаясь к своему собственному творению. — Ты просто нарисовал мне три подбородка, признайся. Они рисовали карикатуры друг на друга. Это была идея Блу, и она оказалась гениальной. Вся неловкость, которая ещё могла остаться между ними, испарялась в этом потоке добродушных подколов и смеха. Блу, со своей лёгкой рукой, умудрялся делать её смешной, но при этом невероятно милой. А она, не обладая его талантом, мстила, как могла, пририсовывая ему эльфийские уши или пиратскую повязку на глаз. — Это не подбородки, — с видом знатока пояснил Блу, откладывая карандаш. — Это художественный приём. Я подчёркиваю твою мудрую задумчивость. Тень от твоего острого, как бритва, интеллекта. — Мой острый интеллект отбрасывает тень в виде двух лишних подбородков? — она прищурилась. — Звучит сомнительно. — Ты просто не понимаешь в искусстве, — он театрально вздохнул и перевернул свой лист. — Та-дам! Николь посмотрела на рисунок и расхохоталась. Он нарисовал её в виде мультяшной принцессы, которая сидит на стопке книг, как на троне, и держит в руке вместо скипетра огромный карандаш. И да, подбородка было всё-таки два. Именно в этот момент их смех был прерван резким, громким хлопком входной двери на первом этаже. Звук был таким неожиданным, что они оба вздрогнули. Блу бросил взгляд на часы, висевшие на стене. Простые, круглые, с котиками вместо цифр. — Половина пятого, — задумчиво протянул он. — Это либо Папайрус вернулся с тренировки раньше, либо Кэррот — со своей таинственной работы. — А кто ещё дома? — спросила Николь, инстинктивно понижая голос, словно боялась кого-то разбудить. — Да все, в общем-то, — Блу пожал плечами, возвращаясь к своему рисунку и выбирая нужный оттенок синего для её воображаемой короны. — Санс дрыхнет у себя в комнате, это святое. А… ну да. Все, кроме Эджи и Фэлла. Николь нахмурилась. Она помнила их недавний разговор с Фэллом, когда он жаловался на график, который ему составил Эджи. — Погоди, — сказала она, — но ведь у Фэлла вроде как длинные выходные. Пятница, суббота, воскресенье, понедельник, вторник… Он же работает всего пару раз в неделю. А сегодня суббота. Где он? Блу на мгновение замер, его карандаш завис над бумагой. Он посмотрел на Николь, и в его глазах промелькнуло что-то странное. — А, — он снова опустил взгляд и с преувеличенным усердием начал раскрашивать корону. — Ты не знаешь? Он вчера заявил Эджи, что увольняется. Николь замерла. — Что? — Ну да, — Блу говорил это так небрежно, будто сообщал, что на ужин будут макароны. — Был скандал, конечно. Эджи орал так, что, мне кажется, в соседнем доме стёкла дрожали. Говорил что-то про безответственность, про то, что Фэлл его подставляет. А Фэлл… он просто стоял и молчал. Странно так. Обычно он бы уже полдома разнёс. А тут — просто стоял и слушал, — голубоглазый обмакнул кисточку в стакан с водой, смывая синюю краску. — А потом случилось самое странное. Эджи вдруг замолчал на полуслове. Посмотрел на Фэлла, вздохнул так, будто у него внутри что-то сломалось, и сказал: «Делай что хочешь». Развернулся и ушёл к себе в кабинет, — Блу пожал плечами. — В тот же вечер Фэлл просто собрал дорожную сумку и куда-то уехал. Мы пытались спросить, куда он, но он только отмахнулся, сказал, что не наше дело. И всё. Николь сидела, оглушённая этой новостью. Фэлл. Уволился. Уехал. После их поездки, после того, как он принял какое-то своё, только ему понятное решение. Её сердце сжалось от дурного предчувствия. Это из-за неё? Его татуировка, его странное, задумчивое поведение… Это всё было звеньями одной цепи, и она, кажется, была её началом. «Куда он поехал? — билась в голове тревожная мысль. — Он же такой… импульсивный. Что, если он влип в неприятности? А я даже не знала. Сижу тут, рисую карикатуры… А он…» Она почувствовала, как к горлу подступает знакомый комок вины. — Эй, ты чего? — Блу обеспокоенно посмотрел на неё, заметив перемену в её настроении. — Да так… задумалась, — Ника заставила себя улыбнуться. — Просто неожиданно. Девушка отвернулась, делая вид, что ищет нужный карандаш. Пока Блу был отвлечён своим рисунком, она быстро достала из кармана джинсов телефон. Её пальцы, слегка дрожа, набрали короткое сообщение и отправили его в пустоту. Контакту «Колючка». «Ты в порядке?» Она тут же заблокировала телефон и убрала его. На всё ушло не больше пяти секунд. Она снова повернулась к Блу с такой широкой и беззаботной улыбкой, на какую только была способна. — Ну что, художник, твоя принцесса готова увидеть свой портрет? Блу, ничего не заподозрив, счастливо закивал и с гордостью развернул к ней свой лист. На неё смотрела не карикатура. Это был настоящий портрет. Он нарисовал её такой, какой увидел в поле подсолнухов — растрёпанной, смеющейся, с солнцем в волосах. А вокруг неё, на заднем плане, он нарисовал не цветы, а россыпь далёких, сияющих звёзд. Николь смотрела на этот рисунок, на эту идеализированную, счастливую версию себя, и её сердце сжималось от сложной смеси нежности, благодарности и глухой, подспудной тревоги за другого, самого мрачного и самого непредсказуемого из всех этих странных братьев.

***

Поезд дёрнулся и с протяжным, усталым вздохом замер. Металлический голос из динамиков, искажённый помехами, объявил десятиминутную стоянку на станции с непроизносимым названием, которое тут же потонуло в шипении. Фэлл, не дожидаясь, пока вагонная суета утихнет, грубо растолкал дремавшего соседа и вышел в тамбур. Холодный, влажный воздух ударил в лицо, принося с собой запах мокрого асфальта и чего-то горького, похожего на мазут. Он стоял на продуваемом всеми ветрами перроне крошечной, забытой богом станции. Облупившаяся жёлтая краска на здании вокзала, одинокий, тускло горящий фонарь, хотя до заката было ещё далеко, и бесконечные, уходящие в серую дымку рельсы. Идеальное место для того, чтобы почувствовать себя абсолютно, тотально одиноким. То, что нужно. Он прислонился к шершавой кирпичной стене, достал из кармана помятую пачку сигарет и закурил. Первая затяжка обожгла горло, но принесла с собой привычное, минутное успокоение. Он смотрел на серые, низкие облака и думал. Думал о том, какого чёрта он вообще здесь делает. Два дня в поезде, впереди — неизвестность. И всё из-за одного решения, принятого в полумраке своей комнаты. В кармане завибрировал телефон. Он достал его, ожидая увидеть очередное гневное сообщение от Эджи или спам. Но на экране светилось её имя. Ника. А под ним — короткое, но такое тяжёлое сообщение. «Ты в порядке?» Фэлл замер. Он смотрел на эти два простых слова, и его сердце, которое, как он думал, давно превратилось в кусок льда, сделало неуклюжий, болезненный кульбит. Она волнуется. Там, дома, посреди их общего хаоса, она нашла секунду, чтобы подумать о нём. О том, в порядке ли он. Это было так просто. И так… невыносимо. «Что я должен ей ответить? — пронеслось в его голове. — "Нет, мелкая, я не в порядке. Я окончательно съехал с катушек и еду в какой-то сраный городишко, чтобы найти твою сестру, о существовании которой я узнал от тебя два месяца назад, потому что я решил, что это единственный способ искупить все свои грехи и, может быть, заслужить твоё внимание?" Бред. Она решит, что я псих». Он сделал ещё одну глубокую затяжку. «Нужно ответить что-то простое. Что-то в моём стиле. Чтобы она не волновалась. Чтобы не задавала лишних вопросов. Чтобы… чтобы просто знала, что я жив». Его пальцы, покрытые шрамами и татуировками, медленно набрали ответ. [В норме. Просто решил сменить обстановку. Не кипишуй]. Он перечитал. Грубо. Отрывисто. Идеально. Фэлл нажал «отправить», тут же заблокировал телефон и сунул его обратно в карман, словно боясь, что она напишет что-то ещё. Что-то, на что у него не будет ответа. Протяжный гудок поезда возвестил об окончании стоянки. Фэлл бросил окурок в ржавую урну и зашёл обратно в вагон, в тёплый, пахнущий чужими жизнями полумрак. Поездка была долгой. Бесконечной. Два дня Фэлл существовал в этом отдельном, изолированном мире, который жил по своим законам. Мире, где время измерялось не часами, а стуком колёс и станциями, названия которых он тут же забывал. Его соседями по купе были словоохотливая старушка, которая постоянно пыталась угостить его пирожками и расспросить про его «ужасные картинки на руках», и молодой, стриженный под ноль солдат, который почти всю дорогу молча смотрел в окно своими испуганными, восемнадцатилетними глазами. Фэлл большую часть времени просто лежал на своей верхней полке, уткнувшись лицом в стену и слушая музыку в наушниках. Но мир всё равно просачивался. Он слышал, как старушка рассказывала солдату о своих внуках. Он видел, как проводница приносила парню горячий чай в граненом стакане, и тот держал его, как величайшую драгоценность, пытаясь согреть замёрзшие пальцы. И в какой-то момент, когда старушка уснула, а солдат так и сидел, глядя в темноту за окном, Фэлл, повинуясь внезапному порыву, спустился, молча положил на его столик нераспечатанную бутылку воды и плитку шоколада, которую ему в дорогу всучил Папайрус, и так же молча залез обратно. Он не знал, зачем он это сделал. Просто… сделал. Ночью, когда вагон погружался в темноту, нарушаемую лишь тусклым светом ночника, он не спал. Он лежал и смотрел, как за окном проносятся огни далёких городов, и думал. Вспоминал. Фэлл вспомнил драку с отцом. Ту самую, последнюю. Ему было семнадцать. Отец, пьяный и злой, в очередной раз пытался ударить Эджи за какую-то мелочь. И Фэлл вновь ударил его в ответ. Сильно. Он помнил это ощущение — хруст костяшек о челюсть отца, его удивлённые, полные боли глаза, то, как он мешком осел на пол. С того дня отец их больше не трогал. Но что-то изменилось. Мать, которая до этого всегда пыталась их защитить, стала другой. Тихой. Отстранённой. Словно он, взяв на себя роль защитника, сломал что-то в ней. Раньше это воспоминание вызывало в нём только жгучую, праведную ярость. Фэлл был горд тем, что дал отпор. А сейчас… сейчас, глядя на проносящиеся мимо тёмные поля, он чувствовал только горечь. Он видел не свой триумф, а начало конца их семьи. Он не победил. Они все проиграли. Фэлл думал о Николь. О её рассказе про подсолнухи. О том, как она убегала от криков. Он понимал её, как никто другой. Его полем подсолнухов был чердак их старого дома, где он прятался, зажав уши, и читал украденные из библиотеки книги. Он думал об Эджи. Вспоминал, как брат, уже после смерти отца, работал на трёх работах, чтобы прокормить их обоих. Как он приходил домой поздно ночью, худой, злой, с тёмными кругами под глазами, и молча ставил на стол пакет с едой. Фэлл тогда ненавидел его. Ненавидел за его контроль, за его вечные упрёки, за то, что он пытался занять место отца. А сейчас, в этом тарахтящем вагоне, он впервые подумал: «А ведь ему было всего шестнадцать. Он был просто ребёнком, на которого свалился весь мир». И ненависть, которую он лелеял годами, вдруг показалась ему глупой, детской обидой. На второй день пейзаж за окном начал меняться. Бесконечные леса и поля сменились холмами, а потом в воздухе появился он. Едва уловимый, но безошибочный запах соли и водорослей. Запах моря. Фэлл сел, прижавшись лбом к холодному стеклу. Он смотрел на серые, свинцовые волны, которые лениво накатывали на песчаный берег. И думал о своей миссии. «Что я делаю? Я веду себя как грёбаный сталкер. Врываюсь в её прошлое без спроса. Она меня возненавидит, если узнает. Но как иначе? Как помочь ей, если она сама не знает, от чего бежит? Она заперта в своей травме, как в клетке. И я… я должен найти ключ. Даже если для этого придётся взломать замок». Фэлл не был героем. Не был спасителем. Он был просто парнем, который устал от шашек и решил сделать свой, единственный возможный ход в этой дурацкой игре. Ход напролом. Но не от злости, а от… чего-то другого. От чувства, которому он всё ещё боялся дать имя. — Следующая станция — Мильтбрук. Поезд прибывает на первый путь. Металлический голос вырвал его из раздумий. Он медленно поднялся, закинул на плечо свою старую дорожную сумку. Попрощался со старушкой, кивнул солдату. И пошёл к выходу. Двери вагона с натужным шипением открылись, и в лицо Фэллу ударил густой, солёный воздух. Он был таким плотным, таким живым, что, казалось, его можно было пить. Воздух пах морем, раскалённым на солнце асфальтом, жареной кукурузой и какой-то сладкой, приторной выпечкой. Фэлл сделал глубокий вдох и поморщился. Этот запах свободы и беззаботного счастья был ему чужд. Он был как инородное тело, как яд, который его организм отторгал. Он сошёл с поезда на залитый солнцем перрон. Мильтбрук. Город-курорт, как услужливо подсказал ему интернет. И он не врал. Это место было кричаще, почти неприлично живым. Яркое, беспощадное солнце отражалось от белых стен вокзала, заставляя щуриться. В воздухе стоял непрерывный гул — смесь криков чаек, смеха детей, зазывных криков торговцев и шума прибоя, который доносился откуда-то совсем рядом. Высокие, лохматые пальмы лениво качали своими веерами на ветру. Фэлл стоял посреди этой суеты в своих тяжёлых ботинках, чёрных джинсах и чёрной футболке, с дорожной сумкой на плече, и чувствовал себя… инопланетянином. Вокруг него текла река жизни — загорелые, счастливые люди в шортах и цветастых рубашках, с надувными кругами и плетёными сумками. А он был чёрной, мрачной скалой посреди этого бурного, весёлого потока. «И она выросла здесь? — пронеслось в его голове. — Среди всего этого… света? Не сходится. Что-то здесь не так». Его первым делом было найти жильё. Не отель на первой линии с видом на море и заоблачными ценами. Ему нужно было логово. Место, где можно затаиться. Он отошёл от вокзала, углубляясь в улицы, уходя от туристической суеты. Через полчаса поисков он нашёл то, что искал — старый, трёхэтажный гостевой дом в частном секторе, зажатый между двумя более новыми отелями. Вывеска «Свободные комнаты» была написана от руки и уже выцвела на солнце. Хозяйкой оказалась полная, добродушная женщина в переднике, которая смерила его с ног до головы подозрительным взглядом, но, услышав, что он готов заплатить за неделю вперёд наличными, тут же расплылась в улыбке. Комната была маленькой, со старой, скрипучей кроватью, шатким столом и окном, выходящим на заросший виноградом задний двор. Пахло сыростью и чем-то сладким, кажется, вареньем, которое варили этажом ниже. Идеально. Никто не будет задавать лишних вопросов. Он бросил сумку на пол, принял ледяной душ, смывая с себя двухдневную дорожную пыль, и, переодевшись во всё то же чёрное, вышел на улицу. У него была цель. Школа №211. Следующие два дня он провёл в засаде. Он нашёл школу — большое, старое здание из красного кирпича, окружённое высоким забором и старыми тополями. И нашёл идеальный наблюдательный пункт — маленькое, потрёпанное кафе напротив, с пластиковыми столами на улице и вывеской «Чебуреки и Кофе». Он садился за самый дальний столик, заказывал себе самый дешёвый, горький кофе и ждал. Фэлл чувствовал себя идиотом. Часами он сидел, делая вид, что увлечён своим телефоном, а сам, из-под козырька бейсболки, не отрываясь, смотрел на школьные ворота. Он видел, как утром к школе стекаются ученики — весёлые, шумные, в одинаковой синей форме. Он видел их лица, слышал обрывки их разговоров. Они говорили об экзаменах, о предстоящих каникулах, о том, кто в кого влюблён. Обычная, нормальная школьная жизнь. «Она была одной из них, — думал он, наблюдая за стайкой смеющихся девчонок. — Она тоже носила эту дурацкую форму? Тоже сидела на уроках? Смеялась с подругами? Или… или она была такой же, как я? Одиночкой, которая сидит на задней парте и ненавидит весь мир?» Он вспоминал свою школу. Грязные коридоры, вечные драки за углом, учителя, которые давно махнули на него рукой. Он не учился. Он выживал. А она, по её словам, была отличницей. Олимпиадницей. Фэлл пытался представить её здесь, в этой роли, и не мог. Образ не сходился. В ней было слишком много боли, слишком много тьмы для простой «девочки-отличницы». Он ждал Полину. Фэлл не знал, как он её узнает. Он просто надеялся на какое-то чудо, на интуицию. Он ждал девушку с белыми волосами и голубыми глазами, похожую на Николь. На второй день, после обеда, когда летние элективы, посвященные подготовке к экзаменам на девятый класс, кончились, и из ворот хлынул поток учеников, он её увидел. Полина была в компании двух других девчонок, и они о чём-то оживлённо спорили, смеясь. Светлые, почти платиновые волосы, собранные в высокий хвост. Ярко-голубые глаза, которые, казалось, светились даже в тени деревьев. И улыбка… Та же самая, что и у Николь, — широкая, искренняя, но с какой-то едва уловимой ноткой грусти в уголках губ. Это была она. Полина Эмбер Хёрд. Фэлл почувствовал, как по спине пробежал холодок. Одно дело — видеть фото в интернете. И совсем другое — видеть её вживую. Она была настоящей. Она была ключом. Фэлл осторожно, стараясь не привлекать внимания, пошёл за ними. Девчонки шли, весело болтая, и свернули с главной улицы в сторону набережной. Фэлл держался на расстоянии, прячась за спинами туристов. Он видел, как они купили себе по шарику мороженого, как сели на скамейку с видом на море. Он сел неподалёку, делая вид, что читает новости в телефоне, и слушал. Они говорили о каком-то экзамене, о новом фильме, о парне из параллельного класса. И о работе. — …достало уже, — жаловалась одна из подруг. — Родители заставляют летом работать. Говорят, иди хоть куда-нибудь. А куда идти? Везде либо скукота, либо платят копейки. — Ага, — подхватила вторая. — В «Морском бризе» официанткой — это ад. Туристы вечно недовольные. — А я слышала, в «Парусе» помощника на кухню ищут, — сказала Полина. — Посуду мыть, овощи чистить. Платят неплохо, говорят. И от дома близко. — Кстати о «Парусе»… — вдруг оживилась одна из девочек. — Сегодня мы туда не заходили. Нельзя нарушать традиции. — Я уже думала, что вы не спросите, — с облегчением вздохнула Полина. Фэлл заметил, как загорелись её глаза. Девочки встали, а татуированный тут же натянул бейсболку поближе к лицу, ткнулся носом в экран телефона. Они прошли мимо, весело болтая. Фэлл чувствовал, как ускорился его пульс, как дрогнуло сердце, как вспотели ладони… В ушах предательски зазвенело. «Боже блять, что я делаю?.. — если бы не ужас быть обнаруженным, который сковал тело, парень непременно ударил бы себя по лицу. — Слежу за маленькими девочками, как маньяк какой-то, — он несмело приподнял хмурые глаза вслед школьницам». Девочки прошли буквально пару метров, а затем свернули в заведение. Фэлл тут же вскочил, не веря своим глазам. Пробежал за ними, встал прямо у дверей. На стеклянных дверях красиво выведено «Парус». Внутри — какофония из учеников, в основном 16ти и 18ти летних на вид. У тех, что помладше, уже начались каникулы. А эти бедолаги вынуждены ходить на элективы до середины июля, чтобы наконец сдать все свои экзамены и, возможно, забыть о школе навсегда. Глазами парень тут же нашёл заветную троицу, которая уже выбирала себе что-то в меню, а Полина болтала с официанткой. «Кажется, они часто тут бывают… — Фэлл хмуро оглядел набережную, пробежался глазами по глади моря, такого безмятежного и обволакивающего, что сердце невольно замедляло свой бит, повинуясь притокам и оттокам волн. — Ну конечно… Школа неподалёку, набережная красивая, много молодёжи, пляж… Думаю, я бы и сам в такое ходил, если бы не лежал большую часть своей школьной жизнь лицом на асфальте, — он усмехнулся». Потом глаза парня падают на табличку, прилепленную под названием. Надпись на ней, выведенная большими красными буками, гласила: «ТРЕБУЮТСЯ СОТРУДНИКИ». «А мне — деньги, — вновь хмыкнул Фэлл, хмуро вспомнив о том, как этим утром зашёл в свой онлайн-банк и ужаснулся с того, как же сильно эта его выходка с увольнением и поездкой ударила по кошельку. — Приеду домой и устроюсь на нормальную работу, — несмотря на серьезное намерение под рёбрами неприятно заныло от одного воспоминания о работе. — А пока что… — взгляд снова упал на яркую вывеску «ТРЕБУЮТСЯ РАБОТНИКИ» на заведении». На следующий день, в десять утра, Фэлл уже стоял перед дверью «Паруса». Он был одет в самую простую футболку и джинсы, свою обычную «броню» из чёрной кожи он оставил в номере. На лице татуированный постарался изобразить самое несчастное и отчаянное выражение, на которое был способен. Хозяином оказался усатый, загорелый мужчина лет пятидесяти, который смерил его татуировки подозрительным взглядом. — Мест нет, — буркнул он, протирая стойку. — Мне не нужно место, — сказал Фэлл, и его голос прозвучал на удивление смиренно. — Мне нужна работа. Любая. Я только приехал в город, денег почти нет. Готов на всё. Мыть, чистить, таскать. Хозяин ещё раз осмотрел его. — Руки покажи, — Фэлл протянул руки. — Драться умеешь? — неожиданно спросил мужчина. — Бывает, — честно ответил Фэлл. — Отлично, — кивнул хозяин. — По вечерам у нас тут бывает весело. Туристы, сам понимаешь. Если что — поможешь вышибале. А днём — на кухню. Чистить картошку. Идёт? — Идёт, — не раздумывая, согласился Фэлл. Так он стал работником пляжного кафе «Парус». Это было унизительно. Это было абсурдно. Днём парень стоял на душной, жаркой кухне, в дурацком переднике, и чистил бесконечные горы картошки и лука, от запаха которого слезились глаза. Вечером он помогал выносить мусор и иногда хмуро смотрел на особо разбушевавшихся отдыхающих. Его руки пахли луком и рыбой. Но он терпел. Потому что каждый день, после обеда, за один и тот же столик у окна приходила она. Полина. Иногда с подругами, иногда одна. Она заказывала себе молочный коктейль и читала книгу. Фэлл наблюдал за ней. Он видел, как она смеётся. Видел, как она грустит, глядя на море. Видел, как она сосредоточенно грызёт кончик ручки, делая пометки в учебнике. Он собирал эти маленькие кусочки пазла, пытаясь понять, какая она. Счастлива ли? Или ей также одиноко, как и её старшей сестре, которая сейчас за тысячи километров отсюда и не знает, что он здесь, чистит картошку и смотрит на её самое дорогое сокровище. Полина наматывала локоны волос на пальцы, закручивала их в узелок, а затем отпускала, и так по кругу. Также, как это делала Николь, когда была в хорошем настроении. Полина кривила губы вбок, сжимая их до неестественно маленького размера, если шутка, сказанная её подругой была скорее обидной, чем смешной. Также делала Ника, чтобы скрыть обиду — поджимала и без того маленькие губы, а затем уводила их куда-то вбок, в пародии на игривую усмешку. Полина без умолку говорила. То и дело рассказывала что-то о себе, жестикулировала, жмурила глаза, когда было смешно, прикрывала рот рукой, поправляла рубашку…Также, как это делала Ника. Всегда. И Фэлл не понимал, отчего он ужаснулся больше: от того, насколько они похожи в своих привычках, или оттого, насколько хорошо он сам знает Осло? Парень работал уже третий день. Полина снова сидела за своим столиком. Одна. Она выглядела расстроенной, почти не притрагиваясь к своему коктейлю. Фэлл смотрел на неё из кухонного окошка. «Пора, — решил он. — Хватит наблюдать. Пора делать ход». Он снял передник, вытер руки о джинсы, сделал глубокий вдох и вышел в зал. Его сердце колотилось, как барабан, на котором он когда-то умел играть. Он подошёл к её столику. Полина не подняла головы. — Что-нибудь ещё заказывать будете? — спросил он, и его голос прозвучал хрипло и незнакомо. Она вздрогнула и подняла на него свои огромные, заплаканные голубые глаза. — Нет, спасибо, я… — девочка замерла, вглядываясь в его лицо. — Мы… знакомы? Фэлл смотрел в эти глаза, так похожие и не похожие на глаза Николь, и понимал, что его безумный, иррациональный план только что перешёл в самую опасную и непредсказуемую стадию. — Не совсем… — парень замешкался. Вся его уверенность начала сыпаться, как карточный домик. «Что я вообще делаю?! — разум бил тревогу. — Надо было подойти ещё в первый день. А теперь объяснить труднее. Ну вот и нахер я такой тупой?.. Хотел впервые в жизни поступить по совести и логике, а в итоге получается не пойми что…» — Я Вас не понимаю, — Полина принялась активно вытирать слёзы с глаз, а после вытирать руки о юбку. Фэлл почувствовал, как его сердце сжимается при виде этого беспомощного маленького существа с огромными и такими знакомыми глазками и детским, ещё нетронутым личиком. — Вам, наверное, нужно, чтобы я ушла и не занимала место? — Нет! — вскрик получился громким, почти отчаянным. Девочка вздрогнула, а посетители повернули на Фэлла головы, осматривая татуированного подозрительными взглядами. — Давай выйдем, — вдруг выпалил он, оборачиваясь. На кассе на него уже кидал скептичный взгляд новоиспеченный босс. Но Фэлл лишь выудил из кармана пачку сигарет, указал на неё пальцем, мол, я выйду покурить, а мужчина со вздохом закатил глаза и отвернулся. — Не бойся, — повернувшись, татуированный заметил, как девочка куда-то засобиралась, видимо, испугавшись непрошенного гостя за своим столиком. — Тебя ведь Полина зовут? Девочка остановилась. Её руки замерли на молнии сумки, которую она судорожно пыталась застегнуть. Полина повернула голову на Фэлла, но теперь в её глазах были не слёзы, а опасение. — Откуда вы знаете? «Да похуй, гори оно всё синим пламенем, — вдруг подумалось парню, и он, тяжело выдохнув, выпалил всё, как есть». — Я знаю твою сестру. Николь Дейви Ос-.. Хёрд. Нику. Она… — татуированный замешкался, подбирая слова, которые из-за волнения просто не лезли в голову. — Она моя соседка. Полина замерла, её голубые глаза расширились от изумления, и в них, как в чистой воде, отразился весь шумный зал кафе. Слово «Николь», произнесённое этим огромным, татуированным, пугающим незнакомцем, прозвучало для неё, как выстрел в оглушительной тишине. Она смотрела на него, и её губы дрогнули, беззвучно повторяя имя, которое она, кажется, не произносила вслух уже целую вечность. — Ника?.. — прошептала девочка, и в этом одном слове было столько боли, надежды и недоверия, что у Фэлла свело скулы. — Да, — кивнул он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно спокойнее, хотя внутри у него всё грохотало, как поезд, сошедший с рельсов. — Послушай, я понимаю, как это выглядит. Но я… я не маньяк. Честно. Я просто… — он запнулся. «Что я? Пришёл вернуть твоей сестре долг? Пришёл спасти её? Пришёл, потому что люблю её до чёртиков и не знаю, что с этим делать?» — Я просто хочу поговорить. Не здесь. Пожалуйста. Пять минут. На набережной. Я расскажу всё, что знаю. А потом, если захочешь, я исчезну, и ты меня больше никогда не увидишь. Фэлл говорил, и в его голосе, обычно грубом и насмешливом, прорезались какие-то новые, непривычные нотки. Почти умоляющие. Он смотрел на неё, на эту маленькую, хрупкую копию Николь, и понимал, что если она сейчас откажется, если она испугается и убежит, весь его дурацкий, отчаянный план рухнет, не успев начаться. Полина смотрела на него. Долго. Изучающе. Она видела его татуировки, змеями обвивающие шею и руки. Видела его хмурый, тяжёлый взгляд. Видела его потрёпанную одежду. Он был именно таким парнем, от которых мама велела ей держаться подальше. Но она также видела что-то ещё. В его глазах. Она видела там не угрозу. А какую-то глубокую, застарелую усталость. И отчаяние. Такое же, как у неё самой, когда она вот так сидела одна за столиком и плакала, думая, что её никто не видит. — Хорошо, — тихо сказала она, и её голос дрогнул. — Пять минут. Они вышли из прохладного, пахнущего выпечкой и кофе зала на залитую солнцем, шумную набережную. Жаркий, влажный воздух тут же окутал их. Вокруг кипела жизнь: кричали чайки, смеялись дети, играла музыка из открытых дверей соседних кафе. Фэлл отошёл чуть в сторону, к каменному парапету, чтобы их не сносил бесконечный поток туристов в цветастых шортах. Он опёрся о тёплые, нагретые солнцем камни и достал сигарету, но, взглянув на Полину, которая стояла рядом, обняв себя за плечи, убрал её обратно в пачку. — Она… она в порядке? — спросила Полина, и этот вопрос, который она, видимо, носила в себе годами, вырвался из неё с такой силой, что у Фэлла защемило в груди. — Да, — кивнул парень, глядя на ослепительные блики на воде. — В относительном. Она… она скучает. — Тогда почему она не пишет? Не звонит? — в её голосе девочки прозвучали слёзы, которые она так старательно сдерживала в кафе. — Она хоть знает, что я… что мама… Она не договорила, всхлипнув. — Она знает, что у тебя был день рождения, — тихо сказал Фэлл, вспоминая то её сообщение. — Она говорила мне. Она хотела поздравить. Но не смогла. — Почему? — Полина смотрела на него, и в её голубых глазах была целая буря. — Она нас ненавидит? Меня? «Вот оно, — подумал Фэлл. — Вот тот самый вопрос, на который я должен ответить. И если я сейчас совру, если я скажу что-то не то… всё будет кончено. Нужно сказать правду. Ту правду, которую я сам понял из её слов». — Нет, — он покачал головой, всё так же глядя на море. — Она не ненавидит. Она боится. — Боится? Чего? — Вернуться, — сказал он. — Боится, что если она сделает хоть один шаг назад, в эту жизнь, то её снова затянет. Боится снова увидеть вашу мать. И… — он сделал паузу, подбирая самые сложные слова. — Боится, что ты её не простишь. Полина молчала, переваривая его слова. А Фэлл продолжал, и слова, которые он никогда не думал, что скажет вслух, полились сами собой. — Послушай, я не знаю всей вашей истории. Я знаю только то, что видел. А видел я девушку, которая приехала в наш город абсолютно одна, без денег, без друзей, и пыталась выжить. Которая работала на моего брата-тирана и терпела его характер. Которая плакала по ночам, думая, что никто не слышит. И которая, несмотря на всё это, умудрялась заботиться о куче таких же придурков, как я. Она… она сильная. Сильнее всех, кого я знаю. Но даже самым сильным иногда нужна помощь. Фэлл замолчал, поражённый собственным монологом. Он никогда в жизни не говорил так много. И так… откровенно. Полина смотрела на него, и её губы дрожали. — Вы… вы с ней… встречаетесь? — тихо спросила она. Фэлл усмехнулся. Горько, без капли веселья. — Нет. Мы… соседи. Друзья. Наверное. Всё сложно. — Эй, Шекспир! — раздался сзади грубый голос их усатого босса, который вышел на порог кафе, вытирая руки о передник. — Перекур окончен! У меня там гора картошки размером с Эверест, она сама себя не почистит! Фэлл почувствовал, как его щёки заливает краска. Вся его напускная крутость, весь его драматизм рухнули в одно мгновение. Он был не рыцарем в сияющих доспехах. Он был мойщиком посуды, который отлынивает от работы. — Прости, — пробормотал он, поворачиваясь к Полине. — Мне… мне надо идти. — Подожди! — девочка сделала шаг к нему, и в её глазах была отчаянная мольба. — Как… как мне с ней связаться? У тебя есть её номер? Фэлл замялся. «Дать ей номер? И что? Она позвонит, Ника испугается, снова замкнётся, и всё будет зря. Нет. Не так. Я должен всё сделать сам». — Не сейчас, — сказал он. — Ещё не время. Она не готова. Но… я что-нибудь придумаю. Обещаю. Он смотрел в её полные надежды голубые глаза и понимал, что только что взвалил на себя ответственность не только за одну сестру, но и за вторую. И отступать было уже некуда. — ФЭЛЛ! — снова рявкнул босс. — Иду! — крикнул он в ответ, а потом снова повернулся к Полине. — Приходи завтра. В это же время. Я буду здесь. И, не дожидаясь ответа, татуированный развернулся и пошёл обратно в кафе, чувствуя на своей спине её растерянный, но уже не такой испуганный взгляд.

***

— А если добавить сюда… хм… — Ника в очередной раз ткнула в, казалось бы, безжизненные макароны на сковородке вилкой. — Паприку?.. Папайрус обреченно вздохнул. — Их не спасти. Это преступление в мире пасты. Блу, зачем? Ты меня добить решил? — и Папс повернулся на виновника торжества. Блу стоял позади с шаловливо-пристыженным видом и стучал фалангами пальцев по поверхности стола. Ведь это была именно его инициатива приготовить Эджи и Папсу, как самым трудолюбивым пташкам этого дома, ужин. Ника отвлеклась лишь на десять минут, чтобы посмотреть с Кэрротом и Сансом выступление какого-то стендап комика по телевизору. Но когда она вернулась, то с ужасом поняла, что Блу решил сварить макароны прямо в сковороде… Без масла. Зато со стаканом воды. — Я это предвидел, — спокойно заметил Эджи. Троица тут же обернулась на него, сидящего за столом в своих домашних штанах и огромной футболке. Эд с невозмутимым выражением лица листал что-то в телефоне. И если раньше его присутствие было для всех чем-то вроде утяжелителя ситуации, то сейчас, после всех прошедших событий, Эджи воспринимался спокойно и с тёплой, понимающей улыбкой. Да и появляться он начал чаще. — Я заказал доставку. Будет через пятнадцать минут. — А мои нервные клетки эта твоя доставка не вернёт, — взвыл Папс, отходя от плиты и оседая на стул. Ника и Блу, переглянувшись, тут же начали прибираться на кухне, чтобы ненароком не расстроить Папса ещё сильнее. — То есть, паста и коричный пирог не вернут тебе настроение?.. — Эджи приподнимает брови, но от телефона не отрывается. — Странно, а я думал, что ты это любишь… Мне отменить заказ? — НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ! — тут же взвизгнул Папс, отчего Николь чуть не уронила кастрюлю на ноги Блу, вздрагивая и подхватывая её в последний момент. — О боже… — голос Папайруса повысился на много тонов, и он вытер с глаз импровизированные слёзы. — Ты помнишь. Всё-таки отличный ты брат, Эджи. — Кузен, — холодно поправил Эд. Но, что удивительно, спорить он не стал. И даже взгляд отвёл, видимо, смутившись. — А кузен — это не брат что ли? — внезапно в дверном проёме показывается как всегда весёлый Санс. Он беспардонно проходит к холодильнику и достаёт оттуда кетчуп и… мёд. Для Кэррота. Эджи лишь сверлит его взглядом. — Тебя ещё тут не хватало, — саркастично вздыхает он. — Итак народу много, дышать уже нечем. — Так пойди в свою комнату и запрись там, — невозмутимо подмечает Санс, пожимая плечами и подталкивая спиной дверь холодильника, чтобы захлопнуть её. — Не хочу, — вдруг огрызается Эджи, тем самым вызывая к себе всеобщий неподдельный интерес. — Мне здесь… нормально. — Ну раз нормально, значит, и воздуха достаточно, — пожимает плечами Санс, делая вид, что его совсем не заинтересовала такая перемена в настроении Эджи. Но Ника замечает, как глаза комика блеснули подозрением и интересом. — БЛУ!! — вдруг раздался из гостиной громкий выкрик Кэррота. Голубоглазый, который до этого задумчиво стоял у плиты, вздрогнул. — Тут один из твоих любимых комиков! Иди послушать! На пару секунд Блу растерялся. Его руки задрожали. Глаза округлились и, кажется даже заслезились. Если раньше Кэррот игнорировал его и избегал, то сейчас пытался привлекать младшего ко всему, что сам делает. Видимо, пытается наверстать упущенное или готовится к серьезному разговору… И ведь Блу даже не нравится никакой такой комик. Просто он с отчаянием отвечал на любую возможность побыть рядом с братом, а потому сказал ему пару дней назад, что нравится ему комик, а потом на вопрос «какой?» от Кэррота ткнул пальцем в первого, кто появился на экране. А он запомнил… И это так грело сердце, что Блу тут же кидает на Нику виноватый взгляд и скрывается где-то за пределами кухни. «Как это мило… — думает Осло, облокачиваясь на раковину. — Они снова… братья, — и почему-то от мысли об этом сердце сначала грелось от облегчения, а потом сжималось от личной, незакрытой травмы на эту же тему». Вот бы тоже увидеть Полину…

***

На следующий день, после обеда, они встретились, как и договаривались. Фэлл отпросился у своего усатого босса в ночную смену, соврав что-то про «семейные обстоятельства». Мужчина лишь хмыкнул, но спорить не стал — Фэлл, при всей своей мрачности, оказался на удивление исполнительным работником, и терять даже временную рабочую силу в разгар сезона ему не хотелось. Они сидели на пляже, чуть поодаль от шумной, забитой туристами центральной части. Здесь было почти безлюдно. Только они, тёплый, золотистый песок, крики чаек и бесконечный, убаюкивающий шёпот волн. Солнце уже не пекло так яростно, оно медленно клонилось к горизонту, окрашивая небо и море в мягкие, пастельные тона. Полина сидела, обняв колени, и смотрела на воду. Фэлл сидел чуть поодаль, прислонившись спиной к огромному, выброшенному на берег бревну, и курил. Тишина между ними была неловкой, но уже не враждебной. Она была наполнена ожиданием. — Какая она… сейчас? — наконец спросила Полина, не поворачивая головы. Её голос был тихим, почти детским. Фэлл затянулся. Он смотрел на огонёк своей сигареты, пытаясь собрать в кучу разрозненные, хаотичные мысли. Как описать Николь? С чего начать? — Она… разная, — хрипло ответил он. — Сильная. Упрямая, как осёл. Иногда бесит так, что хочется придушить. А иногда… Тёплая, — сам от себя того не ожидая, Фэлл выпаливает это слово. Он никогда не был красноречивым или поэтичным. Но почему-то, когда дело касалось Николь, он мог говорить долго, нудно. Он мог привести тысячу примеров того, что и когда она делала, рассказать сотню приятных воспоминаний, сравнить её с самыми приятными вещами в мире, даже если он их никогда не видел и не пробовал. Просто почему-то Фэлл был уверен, что они ощущаются также, как и Николь. — Она успокаивающая. Словно это море, — татуированный кивает на морскую гладь, и девочка тоже смотрит туда, как будто пытаясь зацепиться хоть за что-то, что напомнит сестру. — Она почти никогда не злится. Всё и всегда прощает. Даже то, что не стоило бы. Спокойная, собранная, терпеливая. Слушает меня и… ещё кое-кого. Всегда слушает. И молчит. Когда нужно промолчать — она молчит. Когда нужно говорить — говорит. Например, мы недавно ездили на озеро, — вдруг оживился Фэлл. — И мы с моими братьями начали спорить, как приготовить шашлык, — краем глаза парень замечает, как на лице Полины появляется слабая улыбка. — Я сказал ей, чтобы она не вмешивалась, и она… Отошла в сторону. Наблюдала за нами. Даже не разозлилась, когда мы испортили первую партию шашлыка. Хотя я бы разозлился на её месте. Но она даже не пошутила над нами. И было такое, что мне было очень тяжело, и я даже вспылил, нагрубил ей, собирался уйти, а она… не дала. Фэлл вспомнил, как же хорошо ощущались её ладони на торсе. Какой тёплой была её щека. И как же сильно в тот момент хотелось повернуться и крепко обнять её в ответ. Полина тыкала пальцем в песок, но к концу описаний от своего нового знакомого лишь улыбнулась. Слабо, еле заметно, пряча губы за волосами… «Кажется, он до одури сильно её любит… И, возможно, сам ещё до конца не понимает насколько, — пронеслось в голове девочки». — А какой она была раньше? — вдруг Фэлл вырывает Полину из своих раздумий. — Ты не подумай… Я это так… к сведению, — отмахивается, слабо пиная камень у своих ног. Девочка делает вид, что не заметила его заинтересованности, но послушно отвечает. — Она… героиня. Моя вторая мама, — эти слова выходят так просто, что у Фэлла невольно по спине пробежали мурашки. — Я даже до шести лет где-то называла её так. Мамой. Бабушка на это злилась, говорила, что это неправильно. Ника одевала меня, учила, водила в садик и школу. Она делала со мной уроки, готовила мне, всегда защищала. Ника — очень смелая. Иногда до безрассудства. — Тут не могу не согласиться… — хмыкнул Фэлл, припомнив, как Осло выскочила перед его братом, чтобы отчитать его, словно маленького. — Однажды в школе мы с одноклассниками играли в монеточку. Это когда все в круг ставят кулаки на парту, а потом по очереди бьют по монете, чтобы она отскакивала в костяшки других. И тот, кто продержался дольше всех, выиграл. — Я знаю эту игру, — тут же отзывается Фэлл. — Но не думал, что девочки в такое играют… — ненароком татуированный посмотрел на руки Полины и с ужасом заметил на её левой руке глубокий шрам на костяшке указательного пальца. — Играют. Ника в карточки играла в школе. Там тоже на выдержку, — невозмутимо продолжала девочка. — Ааа… Это когда тыльную часть ладони растирают какой-нибудь плотной бумагой или картой до тех пор, пока не становится невыносимо? — Да. Это. — Так вот откуда этот шрам… — Фэлл вспоминает кривой и рваный белёсый след на левой руке Осло. — А мне соврала, что поранилась на какой-то экскурсии… — Она маме также сказала, — отмахнулась Полина. — Так вот… Мы с одноклассниками играли в монетку. И мне прилетело так, что кровь лилась два урока подряд, не переставая. Мальчики перепугались, что я нажалуюсь, позвали меня за школу… И прижгли мне рану железкой, которую разогрели зажигалкой, — Фэлл хмурится, тут же раздражаясь. Он поворачивает голову на девочку, чтобы разразиться в тираде на этих мальчишек, но Полина не даёт ему и рта открыть. — Ника узнала об этом сразу же. Она тогда… ударила одного из мальчиков. Потом потащила всех к директору и… Через неделю она сама перевела меня в другой класс. Подделала подписи мамы прямо в кабинете завуча, а ей пошли на уступки. Гордость школы как-никак… «Удивительно страшный ты человек, Николь… — невольно усмехнулся Фэлл, оставаясь более чем доволен таким раскладом». — Ещё она постоянно смеялась. И улыбалась. Меня это раздражало. Нам говорили, что мы полные противоположности. Я замкнутая, у меня мало друзей, я мало улыбаюсь и вообще не тактильная. Мне так комфортно. А Ника… — Полина делает многозначительную паузу и вздыхает. — Она постоянно улыбалась, у неё было много друзей. Люди тянулись к ней, а она тянулась ко всем и сразу в ответ. И это тоже меня бесило. Потому что она слишком легко доверяла людям. А потом… Потом у неё случилась первая любовь. И всё изменилось, — девочка цокнула языком одновременно с Фэллом, и они, переглянувшись, улыбнулись. Она — искренне и широко, а он — криво и с горечью. — Вообщем, она перестала улыбаться. Потеряла друзей. И после их расставания вообще ушла в себя. И… сбежала. На последнем слове голос Полины так жалобно задрожал, словно маленькая капелька на кончике листа, что казалось, что она сейчас заплачет. — Мама… изменилась, — вдруг бросила девочка, отчего брови Фэлла поползли вверх. — Она сначала злилась, обвиняла всех вокруг. А потом, когда поняла, что Ника не вернётся, сломалась. Я часто замечаю её в комнате Ники. Мама сидит в её кресле почти каждый вечер, смотрит на её грамоты, гладит руками медали. Убирается в её комнате каждый день. А иногда… я слышу как она плачет. И как она звонила тёте и говорила, что она так виновата перед Никой. Говорила, что… — голос девочки сорвался, а Фэлл, заслушавшись, не заметил, как закончил предложение за неё. — Она скучает… Полина кивает, грустно улыбнувшись и ткнувшись носом в собственные колени. А у Фэлла так всё сжалось внутри, что он не мог вымолвить и слова более. Только жадно глотал воздух носом и облизывал губы. Мать-тиранша, которая на самом деле настолько любит своего ребёнка, что даже в таком взрослом возрасте, когда люди уже не меняются, взяла и пошла всему наперекор: признала свою неправоту. Фэлл затянулся. Глубоко. До боли в лёгких. Дым заполнил его, но не принёс привычного успокоения — наоборот, он словно смешался с тем хаосом, что теперь бушевал внутри, превращая всё в густой, ядовитый туман. Он смотрел на сгорбленную фигурку Полины, на её светлые, растрёпанные ветром волосы, и видел в ней не просто сестру Николь. Он видел в ней отголосок чего-то своего. Отголосок маленького, напуганного Эджи, который прятался за его спиной. Отголосок самого себя, когда он сидел на чердаке, зажав уши, и мечтал, чтобы крики внизу наконец прекратились. — Люди не меняются, — хрипло выдавил он, скорее для себя, чем для неё. Это была его мантра. Его щит. То, во что он верил, чтобы не сойти с ума. Полина подняла на него свои огромные, влажные голубые глаза. В них больше не было слёз, только какая-то тихая, взрослая печаль. — Может… может, иногда меняются? Если им очень больно? «Она врёт, — пронеслось в его голове, как холодный сквозняк. — Просто хочет, чтобы сестра вернулась. Манипулирует». Он почти поверил в эту свою циничную мысль, но, взглянув на её лицо — такое искреннее, такое открытое в своей боли, — понял, что ошибается. Эта девочка не умела врать. Так же, как и её старшая сестра. — Она… она ведь тоже изменилась? — тихо спросила Полина, словно прочитав его мысли. — Ты сказал, она стала… тёплой. Спокойной. Раньше она не была такой. Раньше она была как фейерверк. Яркая, громкая, всегда в центре внимания. А потом… — девочка снова опустила взгляд, ковыряя пальцем песок. — Потом этот… Альфред… он потушил её. Фэлл почувствовал, как желваки на его скулах напряглись. Одно упоминание этого имени вызывало в нём глухую, животную ярость. — Я знаю, — коротко бросил он. — Она тебе рассказывала? — в голосе Полины прозвучало удивление. — Пришлось, — Фэлл выбросил окурок, который обжигал пальцы, и с силой вдавил его в песок. — Она долго держала это в себе. Солнце уже почти коснулось линии горизонта, окрасив облака в кровавые, драматичные тона. Стало прохладнее. Полина поёжилась, плотнее обхватив колени. — Она никому не рассказывала. Даже мне, — прошептала девочка. — Я только видела, как она плачет по ночам. Как она перестала есть. Как она смотрела в зеркало и… ненавидела себя. А я… я ничего не могла сделать. Я была слишком маленькой. И я злилась на неё. Злилась, что она позволила какому-то придурку себя сломать. Злилась, что она стала слабой. А потом… потом она просто исчезла. И я поняла, что злилась не на неё. А на себя. За то, что не помогла. «Вот оно, — подумал Фэлл. — Вот почему Ника так боится, что сестра её не простит. Она думает, что Полина её винит. А эта мелкая винит себя. Два идиота. Два грёбаных, упрямых, благородных идиота». Он тяжело вздохнул. Воздух пах солью и грядущей ночью. — Слушай сюда, мелкая, — начал он, и его голос прозвучал неожиданно твёрдо. Полина подняла на него удивлённый взгляд. — Твоя сестра — самый сильный человек из всех, кого я знаю. И самый упрямый. Она думает, что если сбежала, то решила проблему. Спряталась в своём домике, как в ракушке, и думает, что в безопасности. Но это не так. Всё это дерьмо… — он неопределённо махнул рукой в сторону города, — оно осталось с ней. Оно сидит у неё в голове. И пока она не разберётся с ним, она не будет по-настоящему свободной. Он замолчал, подбирая слова. Это было сложно. Он никогда не умел говорить о чувствах. Но сейчас это было необходимо. — Она думает, что ты её ненавидишь за то, что она тебя бросила. Она думает, что если вернётся, то разрушит ту новую жизнь, которую вы с матерью построили. Она думает, что она — проблема. Понимаешь? Она взвалила на себя всю вину. За себя, за тебя, за вашу мать, за того ублюдка… за всё. И тащит этот груз одна. Полина молчала, но по её щеке снова скатилась слеза. Одна. Медленная и тяжёлая. — Но это не так, — прошептала она. — Это совсем не так. Мама… она ждёт её. Каждый день. Она говорит, что готова на коленях просить прощения. А я… я просто хочу её обнять. Фэлл почувствовал, как что-то внутри него окончательно сломалось. Последний бастион цинизма рухнул под напором этой простой, детской искренности. Он встал. Отряхнул джинсы от песка. И посмотрел на Полину сверху вниз. Его тень, длинная в лучах заката, накрыла её. — Я отвезу тебя к ней. Полина вздрогнула и резко подняла голову. Её голубые глаза расширились от шока. — Что? — Ты слышала, — Фэлл говорил спокойно, почти буднично, словно предлагал сходить за мороженым. — Я куплю билеты. Завтра. Поедем вместе. Ты скажешь своей матери, что едешь к отцу. Или ещё куда-нибудь. Неважно. А я привезу тебя прямо к её двери. Её сердце пропустило удар, а потом заколотилось с такой силой, что, казалось, его стук заглушает шум прибоя. Поехать? С ним? С этим татуированным, хмурым незнакомцем? Обмануть мать? Это было безумие. Абсолютное, чистое, безрассудное безумие. — Но… я… я не могу, — пролепетала она. — А если она… не захочет меня видеть? А если я сделаю только хуже? — Хуже уже некуда, — отрезал Фэлл. — Она сидит в своей клетке и боится выйти. А ты сидишь здесь и боишься войти. Кто-то должен сделать первый шаг. И раз она не может, значит, это будешь ты. Он протянул ей руку. Большую, с мозолями и шрамами, покрытую чёрными узорами. Руку, которая, казалось, могла сломать что угодно. Но сейчас в этом жесте не было угрозы. Только предложение. Шанс. — Решай, мелкая. Либо мы сидим тут и дальше пускаем сопли, жалея себя и друг друга. Либо мы делаем хоть что-то. Полина смотрела на его руку. Потом на его лицо. В его красных, как угли, глазах она видела не злобу. Она видела решимость. И что-то ещё… что-то, что она видела в глазах своей сестры, когда та без раздумий бросалась её защищать. Безрассудство. Она медленно, неуверенно, протянула свою руку и вложила её в его ладонь. Его пальцы сомкнулись вокруг её. Крепко, но не больно. Уверенно. — Договорились, — кивнула Полина, и впервые за весь разговор её улыбка была не грустной, а полной отчаянной, почти безрассудной решимости. — Когда выезжаем? Фэлл криво усмехнулся. Впервые за последние два дня. — Завтра. В семь вечера. Я видел билеты на этот час. Я буду ждать тебя на вокзале. И пришлю тебе парочку фотографий, чтобы ты была уверена в том, что я не маньяк какой-то. Он отпустил её руку. Они стояли на пустом пляже, два заговорщика, заключивших свой тайный, безумный пакт. Солнце окончательно скрылось за горизонтом, оставив на небе лишь фиолетово-розовые полосы. Море потемнело, и его шёпот стал глуше, таинственнее. — Мне… мне пора, — сказала Полина, подхватывая свою сумку. — Иди, — кивнул Фэлл. — И матери ни слова. Отцу можно, подругам там растрещать можешь… но ей — ни в коем случае. Поняла? — Поняла, — она кивнула в ответ и, помедлив секунду, добавила: — Спасибо. — Ещё не за что, — буркнул он, отворачиваясь и снова закуривая. Он смотрел, как её хрупкая фигурка удаляется по тёмному песку, пока не превратилась в точку и не исчезла. Фэлл сделал глубокую затяжку, и горький дым наполнил его лёгкие. Он не знал, правильно ли поступает. Он не знал, чем всё это кончится. Он знал только одно. Шашки остались в прошлом.

***

Вечер опустился на маленький домик Николь тихо, почти на цыпочках. Солнце, уставшее за долгий, яркий день, лениво сползло за горизонт, оставив на небе прощальные росчерки — нежно-розовые, лиловые, с золотой каймой по краям облаков. Воздух, до этого звеневший от летнего зноя, стал прохладным и густым, пахнущим пылью, нагретым асфальтом и далёкими, ещё не распустившимися ночными цветами. Николь сидела на диване, поджав под себя ноги. Рисование с Блу, такое лёгкое и беззаботное, оказалось лишь временной анестезией. Как только он ушёл, унося с собой свой скетчбук и заразительный смех, в дом вернулась она. Тишина. Но теперь это была не та умиротворяющая тишина, к которой она привыкла. Это была тишина звенящая, полная недосказанности и тревоги. Её пальцы снова и снова, словно сами по себе, тянулись к телефону, лежавшему на диванной подушке. Экран загорался, освещая её сосредоточенное лицо холодным светом. Переписка с «Колючкой». [Эй, ты там как?..] Сообщение, отправленное несколько часов назад, так и висело в пустоте. Две серые галочки. Доставлено. Не прочитано. Она заблокировала телефон и отбросила его в сторону с глухим стуком. «Хватит, — приказала она себе. — Хватит вести себя, как сумасшедшая. Он не обязан отчитываться перед тобой. У него своя жизнь. Наверное, помирился с Эджи и они уехали куда-нибудь развеяться. Или нашёл себе… компанию поинтереснее». Последняя мысль, ядовитая и непрошеная, заставила её поморщиться. Ника встала и пошла на кухню, чтобы занять себя хоть чем-то. Перемыла и без того чистые кружки. Протёрла столешницу. Переставила баночки со специями в алфавитном порядке. Но руки двигались механически, а мысли, как стая назойливых мух, продолжали кружить вокруг одного и того же. Вокруг его молчания. Она злилась. На него — за то, что заставил её волноваться. И на себя — за то, что она, чёрт возьми, волнуется. За этого невыносимого, грубого, колючего придурка, который ворвался в её жизнь без спроса и теперь занимал в её мыслях непозволительно много места. Именно в этот момент, когда она стояла, оперевшись о раковину, и смотрела в тёмное окно, в котором отражалось её собственное хмурое лицо, в дверь постучали. Негромко, почти деликатно. Два коротких, уверенных стука. Николь вздрогнула. Сердце сделало неуклюжий кульбит и замерло. «Он вернулся», — пронеслось в голове, и она, сама не понимая почему, почувствовала волну облегчения. Осло почти бегом бросилась к двери, на ходу поправляя волосы, и распахнула её. На пороге стояли Санс и Кэррот. Она замерла, глупо моргая. Облегчение сменилось удивлением. — Привет, малая, — лениво улыбнулся Санс. Он был в своей неизменной синей худи, даже несмотря на тёплый вечер. В одной руке он держал пустую бутылку из-под кетчупа, которой помахал, как флагом. — У нас тут… чрезвычайная ситуация. Стратегический запас иссяк. Папс впал в панику и объявил в доме режим строгой экономии макарон. Нам нужен был эвакуационный выход. — Иными словами, — подхватил Кэррот, который стоял чуть позади, прислонившись к дверному косяку, — мы сбежали от домашней тирании и ищем политического убежища. Чайком не угостишь, сахарок? Николь смотрела на них, и её удивление медленно сменилось чем-то другим. Тёплым. Она не была одна. — Заходите, беженцы, — вздохнула девушка, отступая в сторону и пропуская их внутрь. Они прошли в гостиную. Санс тут же, с довольным кряхтением, рухнул в её любимое кресло, закинув ноги в розовых тапках на журнальный столик. Кэррот же, как всегда, не сел. Он начал медленно прохаживаться по комнате, с ленивым интересом разглядывая её книжные полки. — Вид у тебя, — вдруг заметил Санс, прервав молчание, — будто ты пытаешься силой мысли заставить телефон зазвонить. Не работает, да? Николь вздрогнула и отвела взгляд. — Просто задумалась. — Ага, — кивнул он. — О том, почему некоторые колючие растения иногда забывают, что им нужно фотосинтезировать, и уходят в тень. Николь посмотрела на него. Он не шутил. Он просто констатировал факт. Он знал. Чёртов телепат. — Давай лучше посмотрим что-нибудь, — предложил Санс, меняя тему с той лёгкостью, на которую был способен только он. — А то от этой тишины у меня сейчас кости начнут ныть. — Отличная идея, — поддержал Кэррот, выуживая с полки какую-то книгу и лениво перелистывая страницы. — У меня как раз есть предложение. «Унесённые призраками». Николь удивлённо подняла брови. Она обожала этот мультфильм, но никогда не говорила им об этом. — Откуда ты?.. — Интуиция, — усмехнулся Кэррот, возвращая книгу на место. — Сказка о том, как не потерять себя в мире, полном странных правил. Кажется, актуально. Через пять минут они уже сидели на диване перед экраном ноутбука. Санс расположился с одного края, подложив под голову диванную подушку. Кэррот — с другого, в своей излюбленной позе, закинув ногу на ногу. Николь села посередине. Комнату заливал мягкий, переливающийся свет экрана, и знакомая, немного тревожная музыка Миядзаки наполнила воздух. Она пыталась погрузиться в фильм, но мысли о Фэлле продолжали всплывать на периферии сознания, как назойливые субтитры. Она смотрела, как маленькая Тихиро, испуганная и одинокая, попадает в мир духов, и невольно видела в ней себя. Такую же растерянную, брошенную в новую, непонятную жизнь, где нужно заново учиться дышать и бороться за своё имя, за своё право быть. — Видишь? — вдруг тихо прошептал Кэррот, когда на экране родители Тихиро превратились в свиней. — Чтобы выжить, ей пришлось отказаться от своего имени. Иногда, чтобы найти себя, нужно сначала себя потерять. Николь посмотрела на него. Кэрр говорил, не отрывая взгляда от экрана, и в его голосе не было привычной иронии. Была только тихая, холодная констатация. — Этот Безликий… — чуть позже пробормотал Санс, когда жутковатый дух начал пожирать работников купален. — Просто хочет, чтобы его заметили. Даёт всем золото, думает, что так его полюбят. Знакомая история. Николь смотрела на чёрную, ненасытную тень на экране, и у неё по спине пробежал холодок. Она знала это чувство. Эту всепоглощающую пустоту внутри, которую так отчаянно хочется заполнить чужим вниманием, чужой любовью, чужим теплом. Заполнить чем угодно, лишь бы не оставаться с этой пустотой наедине. Фильм закончился. Финальные титры поползли по экрану под тихую, пронзительно-грустную мелодию. В комнате повисло молчание. Но оно было другим. Не тревожным. А полным мыслей. — Ну что, малая, — первым нарушил тишину Санс, потягиваясь. — Кто из этих чудиков тебе больше всего понравился? Николь молчала, перебирая в голове образы. — А тебе? — спросила она. — Мне? — он усмехнулся. — Ну, очевидно, духи редьки. Такие же основательные и невозмутимые. Но если серьёзно… — он на секунду задумался. — Наверное, дедушка Камадзи. Который в котельной. — Почему? — удивился Кэррот. — Потому что, — Санс зевнул, — он просто делает свою работу. Ворчит, жалуется на жизнь, но когда надо — помогает. Молча, без лишних слов. Подкармливает сажей, даёт билет на поезд. Он не герой. Он просто… на своём месте. Николь посмотрела на Санса. И в его ленивой фигуре, в его спокойной улыбке она вдруг увидела этого старого, многорукого кочегара, который в тишине своей котельной поддерживал огонь жизни во всём этом безумном мире. — А ты, Кэрр? — спросила она. — Я? — он криво усмехнулся. — Мне близок Хаку. Дракон, который забыл своё настоящее имя. Который вынужден служить злой колдунье, чтобы выжить. У которого две сущности — одна благородная, другая — жестокая. Который разрывается между долгом и чувствами. Он говорил это легко, почти небрежно, но Николь услышала в его словах такую глубокую, застарелую боль, что у неё защемило в груди. Он говорил о драконе из мультфильма, но на самом деле — о себе. — А ты? — спросил он, переводя взгляд на неё. Его медовые глаза в полумраке казались почти чёрными. Николь глубоко вздохнула. — Я… я, наверное, Тихиро, — тихо сказала она. — Такая же испуганная, неуклюжая. Попавшая в мир, правил которого я не понимаю. Пытающаяся быть смелой, хотя на самом деле хочется просто разреветься и убежать. А иногда… — она запнулась, и её голос дрогнул. — Иногда я чувствую себя, как Безликий. Готовая поглотить всё внимание, всю заботу, потому что внутри — пустота. Она сказала это. Выпустила наружу самую страшную, самую уродливую свою тайну. И замерла, ожидая их реакции. Осуждения. Непонимания. Жалости. Кэррот долго молчал, глядя на неё. А потом медленно кивнул. — Пустоту нельзя заполнить чужим, сахарок, — сказал он, и в его голове не было ни капли насмешки. — Только своим. А Санс… Санс не сказал ничего. Он просто подвинулся ближе и легонько, почти невесомо, сжал её плечо. — Ну, по крайней-мере, ты не предлагаешь нам золотые слитки, — пробормотал он. — Это уже прогресс. И в этом его дурацком, неуместном каламбуре было столько тепла и принятия, что Николь почувствовала, как тугой узел в её груди начал медленно развязываться. Она не заплакала. Она просто сидела между ними, двумя такими разными, такими странными хранителями её тайн, и чувствовала, как тишина перестаёт быть врагом. Они ушли далеко за полночь, оставив после себя запах попкорна и ощущение… покоя. Николь убрала со стола, вымыла посуду. Перед тем, как лечь спать, она в последний раз взяла в руки телефон. Новых сообщений не было. Две серые галочки так и смотрели на неё из пустоты. Тревога не исчезла полностью. Но теперь она была другой. Не всепоглощающей. Теперь рядом с ней было что-то ещё. Тёплое, надёжное, как плечо Санса. И сложное, глубокое, как взгляд Кэррота. Она легла в кровать, укрылась одеялом. Тишина в доме больше не казалась звенящей. Она была наполнена отголосками их голосов, их смеха, их молчаливого понимания. «Куда бы ты ни уехал, придурок… — подумала она, засыпая. — Просто будь в порядке».

***

Двери вагона с натужным, предсмертным шипением закрылись, отрезая Фэлла и Полину от суеты залитого солнцем перрона, от запаха моря, от всей её прошлой жизни. Поезд дёрнулся раз, другой, и медленно пополз вперёд, унося их в неизвестность. Мильтбрук, с его яркими домиками и пальмами, проплыл за окном и растворился, как акварельный рисунок, смытый водой. Они сидели в своём купе. Старом, потрёпанном, пахнущем пылью, чем-то сладким и чужими судьбами. Тишина между ними была такой плотной, что, казалось, её можно было потрогать. Она давила, сгущалась, заполняла собой каждый сантиметр этого крошечного, клаустрофобного пространства. Фэлл бросил свою дорожную сумку на верхнюю полку с таким грохотом, будто хотел напугать саму тишину. Он демонстративно развалился на своём нижнем месте, вытянув ноги в тяжёлых ботинках и уставившись в окно на проносящиеся мимо унылые пейзажи промзоны. Его лицо было непроницаемой маской. Хмурые брови, плотно сжатые губы, тяжёлый взгляд. Броня. «Какого хрена я делаю? — стучало у него в висках в такт колёсам. — Я похитил ребёнка. Меня же посадят. Эджи меня убьёт. Нет, сначала он меня воскресит, а потом убьёт ещё раз, медленно и мучительно. А Ника… она меня возненавидит. Окончательно и бесповоротно». Он чувствовал себя последним идиотом. Его великий, благородный порыв, который казался таким правильным там, на берегу моря, здесь, в этом душном вагоне, выглядел как самая тупая авантюра в его жизни. Полина сидела напротив, съёжившись в углу у окна. Она была похожа на маленького, напуганного зверька, попавшего в ловушку. Её руки мёртвой хваткой вцепились в лямку небольшого рюкзака, лежавшего у неё на коленях. Она не смотрела на Фэлла. Она смотрела на свои руки, на обивку дивана, на пылинки, танцующие в луче света, — на что угодно, только не на него. «Он страшный, — думала она. — Мама была права. От таких нужно держаться подальше. У него глаза… как у волка. Злые. Что я наделала? Зачем я согласилась? А что, если он… не друг Ники? Что, если он врёт?» Она украдкой бросила на него быстрый взгляд из-под светлой чёлки. Он всё так же смотрел в окно, и его профиль, резкий, с упрямым подбородком и прямым носом, был как высечен из камня. Он не двигался. Просто сидел, и от него исходила аура какой-то мрачной, концентрированной силы. И, как ни странно, это немного успокаивало. Маньяки, наверное, не сидят так спокойно. Они, наверное, суетятся и улыбаются фальшивой, жуткой улыбкой. А этот… этот был просто злой. На весь мир. И, возможно, на самого себя. Первые несколько часов они ехали в этом оглушительном молчании. Стук колёс — ту-дух, ту-дух, ту-дух — отбивал ритм их общей неловкости. За окном проплывали поля, леса, маленькие, полузаброшенные станции. Вечерело. — Есть хочешь? — вдруг хрипло спросил Фэлл, не поворачивая головы. Полина вздрогнула от неожиданности. — Н-нет… спасибо. Он хмыкнул. — Врёшь. У тебя в животе уже пару часов подряд дискотека. Я слышу. Девочка залилась краской и плотнее вжалась в угол. Фэлл тяжело вздохнул, поднялся и, не говоря ни слова, вышел из купе. Полина проводила его испуганным взглядом. Он вернулся через десять минут, держа в руках два пластиковых контейнера с лапшой быстрого приготовления и две бутылки воды. Он молча поставил один контейнер и одну бутылку на её столик, а потом сел на своё место и с хрустом вскрыл свою порцию. — Ешь, — буркнул он, заливая лапшу кипятком, который, видимо, набрал у проводницы. Она смотрела на этот дымящийся контейнер. Ей не хотелось есть. В горле стоял ком. Но она понимала, что если откажется, он разозлится ещё больше. Полина послушно залила свою лапшу. Запах дешёвой куриной приправы заполнил купе. Они ели молча. Это была самая нелепая и самая грустная трапеза в её жизни. Позже, когда за окном окончательно стемнело и в вагоне зажгли тусклый, жёлтый свет, в их купе заглянула проводница. Полная, румяная женщина с высокой причёской и добрыми глазами. — Постельное бельё брать будете, милые? — пропела она. — Будем, — ответил за них обоих Фэлл, доставая из кармана деньги. Он взял два запечатанных пакета и бросил один из них Полине. — Разбирайся. Верхняя полка твоя. Он говорил это своим обычным, приказным тоном. Но Полина вдруг заметила, что он, расстилая свою постель, делает это как-то… неумело. Он долго боролся с пододеяльником, пытаясь засунуть в него одеяло, ругался сквозь зубы, и в какой-то момент запутался в нём окончательно, став похожим на неуклюжего призрака. И Полина, сама от себя не ожидая, хихикнула. Тихо, прикрыв рот рукой. Фэлл замер, выпутывая голову из пододеяльника. Он посмотрел на неё, и его брови грозно сошлись на переносице. Она тут же испуганно замолчала. Но он не разозлился. В уголках его губ, всего на долю секунды, дрогнула усмешка. — Что смешного, мелкая? Думаешь, это легко? Эта крошечная, почти незаметная перемена сломала лёд. Полина, осмелев, показала ему, как правильно заправлять одеяло. А он, ворча и огрызаясь, всё-таки последовал её совету. Ночью она долго не могла уснуть. Лежала на своей верхней полке, глядя в тёмное окно, в котором отражалось её бледное лицо и тусклый свет ночника. Стук колёс убаюкивал, вагон мерно покачивался. Внизу тихо дышал во сне Фэлл. Она прислушалась. Он не храпел. Он дышал ровно, глубоко. И от этого звука ей почему-то стало спокойнее. Она не была одна. Полина думала о сестре. Какой она стала? Что она скажет, когда увидит её? Обрадуется? Разозлится? Прогонит? А потом её мысли переключились на странного, татуированного парня, который спал внизу. Он был грубым, да. Но он купил ей еды. Заплатил за постель. И он… он не выглядел таким уж страшным, когда боролся с пододеяльником. На второй день их путешествия атмосфера изменилась. Они всё ещё мало говорили, но молчание перестало быть напряжённым. Оно стало… комфортным. Утром Фэлл принёс им чай в гранёных стаканах с подстаканниками и печенье. Днём он достал из своей сумки колоду карт. — В «дурака» умеешь играть? — спросил он. Она кивнула. Они играли несколько часов подряд. Фэлл играл азартно, со злой, сосредоточенной усмешкой. И постоянно выигрывал. — Ты подглядываешь! — обвинила его Полина после пятого проигрыша подряд. — Я не подглядываю, — ухмыльнулся он. — Я анализирую. Ты слишком предсказуемо ходишь. Но на шестой раз он вдруг, совершенно очевидно для неё, скинул не ту карту. И она победила. — Я выиграла! — закричала Полина, не веря своему счастью. — Повезло, — проворчал он, собирая карты. Но она видела, как он прячет улыбку. Он поддался ей. Специально. Именно в этот момент она осмелилась спросить. — Расскажи про неё. Пожалуйста. Фэлл отложил карты. Он долго молчал, глядя в окно. А потом начал говорить. Он говорил не о том, какая она красивая или умная. Он говорил о мелочах. — Она, блядь, умудряется успокоить моего брата, когда тот готов разнести дом. Не знаю, как она это делает. Просто подходит, что-то тихо говорит, и он сдувается, как проколотый шарик, — он криво усмехнулся. — Она слушает. Реально слушает, а не делает вид. Я могу нести полную херню, жаловаться на жизнь, а она будет сидеть и смотреть на меня так, будто я рассказываю ей самую важную тайну вселенной. Он говорил, а Полина слушала, затаив дыхание. Она узнавала и не узнавала свою сестру. Та Ника, которую она помнила, была яркой, но она никогда не была… такой тихой силой. — А ещё она рисует на полях в тетрадках всяких уродливых котов, — добавил он. — И думает, что никто не видит. Полина рассмеялась. — Она всегда их рисовала. Они говорили о ней почти до самого вечера. И чем больше он рассказывал, тем отчётливее Полина понимала то, о чём догадалась ещё на пляже. Он любит её. Не просто как подругу. По-настоящему. И от этого его безумный поступок — привезти её, сестру, — приобретал совершенно новый смысл. Это был не просто жест отчаяния. Это был подарок. Самый ценный, который он мог ей сделать. Вечером, на одной из долгих остановок, Фэлл вышел на перрон покурить. Полина осталась в купе. Дверь была приоткрыта, и она видела, как в коридоре, пошатываясь, шла компания подвыпивших парней. Они громко смеялись, отпуская сальные шуточки в адрес проводницы. Полина инстинктивно вжалась в свой угол. Парни прошли мимо, но один из них, самый высокий и наглый, затормозил у их двери. Он заглянул внутрь. — Опа, а тут у нас принцесса скучает, — протянул он, и его взгляд, мутный и липкий, прошёлся по ней с головы до ног. — Что, одна едешь, красавица? Сердце Полины ухнуло в пятки. Она молчала, вцепившись в свой рюкзак. — Может, познакомимся? — он сделал шаг внутрь. И в этот момент в дверном проёме выросла тёмная фигура Фэлла. Он не сказал ни слова. Он просто стоял там, заслоняя собой свет из коридора. Он был огромным, страшным. Его красные глаза в полумраке горели, как два адских огня. Он медленно, очень медленно, поднял руку и указал пальцем на выход. — Проблемы? — его голос был тихим, почти шёпотом. Но в этом шёпоте было столько сдерживаемой, ледяной угрозы, что парень побледнел, протрезвев в одну секунду. — Н-нет, братан, всё нормально, — пролепетал он, пятясь назад. — Я это… ошибся купе. Он испарился также быстро, как и появился. Фэлл вошёл, закрыл за собой дверь и сел на своё место, как ни в чём не бывало. Он не посмотрел на неё. Не спросил, в порядке ли она. Он просто достал из кармана плитку шоколада, разломил её пополам и молча протянул ей одну половину. Полина взяла шоколад. Её пальцы дрожали. Она смотрела на него, на его татуировки, на его хмурое, непроницаемое лицо. И она больше не боялась. Она чувствовала себя в абсолютной, полной безопасности. Остаток пути они ехали почти молча. Но теперь это было молчание двух людей, которые понимают друг друга без слов. Когда поезд начал замедлять ход, приближаясь к конечному пункту, Фэлл посмотрел на неё. — Готова? — спросил он. Полина кивнула, хотя её снова начала бить дрожь. — А что, если она меня прогонит? — Не прогонит, — уверенно сказал он. — Слушай сюда. Она тебя любит. До усрачки. Она просто боится. Так что ты сейчас соберёшь сопли в кулак, войдёшь и обнимешь её. И не отпустишь, пока она не перестанет дрожать. Поняла? Это приказ. Поезд окончательно остановился. Они были на месте. Фэлл встал, закинул на плечо свою сумку. Подал ей руку, чтобы помочь спуститься с верхней полки. Они вышли на перрон. Город встретил их гулом, суетой, запахом выхлопных газов и свободы. Фэлл смотрел на решительное и одновременно испуганное лицо Полины и чувствовал, как на его плечи ложится огромный, тяжёлый груз ответственности. Он сделал свой ход. Теперь оставалось только дождаться, чем ответит игра.

***

В гостиной братьев было шумно. Шумно и уютно. Тот самый спасительный, живой шум, который Николь в последнее время искала так же отчаянно, как заблудившийся в пустыне путник ищет воду. Тишина собственного дома стала её личным врагом. Она была полна призраков — её прошлых, её настоящих, и тех, что, возможно, ждут в будущем. А здесь… здесь призракам просто не было места. Их вытесняли дурацкие шутки Санса, восторженные комментарии Блу и тихий, философский бубнёж Кэррота. Она сидела на старом, потёртом диване, сжавшись в углу и укрыв ноги пледом, несмотря на тёплую погоду. Это был её кокон. Её временное убежище. В руке она сжимала телефон, экран которого был погашен. Но она чувствовала его вес, его гладкую, холодную поверхность. Чувствовала, как он молчит. Молчит уже слишком долго. [Да в норме я. Чего завелась-то?] Сообщение, пришедшее ещё днём, Ника перечитала раз двадцать. Короткое. Грубое. Такое в его стиле. И оно должно было её успокоить. Но почему-то не успокаивало. «Чего завелась-то?». Легко сказать. Что-то было не так. Интуиция, которую она так долго пыталась заглушить голосом разума, сейчас кричала, срывая голос. На экране телевизора разворачивалась какая-то дешёвая драма из реалити-шоу. Две девушки с преувеличенно большими губами и нарощенными ресницами со скандалом делили мускулистого парня, интеллект которого, казалось, был обратно пропорционален объёму его бицепсов. — О, смотрите! — с неподдельным восторгом воскликнул Блу, который сидел на полу, обложившись подушками, и с увлечением рисовал в своём скетчбуке. — Он сейчас подарит ей розу! Это такой романтичный жест! — Ага, — лениво протянул Санс, который лежал на другом конце дивана, положив голову на колени Николь. Она даже не заметила, в какой момент он это сделал. Его присутствие было таким же естественным и невесомым, как воздух. — Романтичный жест, который показывают в десятый раз за сезон. Мне кажется, у этих роз больше экранного времени, чем у главного героя. Они, наверное, даже получают гонорар. Николь хихикнула, запуская пальцы в его короткие, мягкие волосы. Он не возражал. Кажется, даже немного расслабился, прикрыв глаза. — Это метафора, — вдруг подал голос Кэррот. Он сидел в кресле в тени, и в полумраке блестели только стёкла его очков, которые он иногда надевал для чтения, и медовые глаза. — Роза — это символ быстро увядающей страсти, упакованной в красивую, но фальшивую обёртку коммерческого проекта. Они не дарят друг другу чувства. Они обмениваются символами. Это… грустно. — Ты просто завидуешь, что тебе никто не дарит розы, — не открывая глаз, пробормотал Санс. — Я бы предпочёл кактус, — так же невозмутимо ответил Кэррот. — Он честнее. Колючий снаружи, но умеет выживать в любых условиях. Николь улыбнулась. Она слушала их перепалку, и тревога на мгновение отступила. Это было их лекарство. Превращать любую драму в абсурд. Любую боль — в шутку. Любую сложность — в философскую дилемму о кактусах. Из кухни доносились приглушённые звуки. Звон посуды, тихое ворчание Папайруса и… на удивление, спокойный, низкий голос Эджи. Он был дома. И он был не у себя в кабинете, запершись от всего мира, а на кухне. С братом. Добровольно. В эпицентре семейного хаоса. Мир, кажется, окончательно сошёл с ума. — САНС! — вдруг раздался с кухни громогласный вопль Папайруса. — Я слышу как ты думаешь о кетчупе! Даже не смей приближаться к моему болоньезе с этой красной отравой!! — Но, бро, — протянул Санс, лениво приоткрыв один глаз. — Паста без кетчупа — это как шутка без каламбура. Вроде и съедобно, но чего-то не хватает. — В моём соусе всего хватает! — не унимался Папайрус. — Я положил туда базилик! И орегано! И… И любовь! — Любовь с кетчупом вкуснее, — заключил Санс и снова закрыл глаза. Николь рассмеялась, и на этот раз смех был настоящим. Глубоким, искренним. Она почувствовала, как Санс под её рукой улыбнулся. Николь снова посмотрела на свой тёмный телефон. «Где же ты, колючка? — подумала она. — Ты сейчас так нужен здесь. Ты бы оценил этот театр абсурда». Она вспомнила тот день, когда он сидел на её диване, такой же потерянный и злой, и она не дала ему уйти. Она вспомнила тепло его спины под своими ладонями, его тяжёлое дыхание, то, как он медленно успокаивался, сдаваясь под её тихим напором. И от этого воспоминания в груди стало тепло. — Эй, сахарок, — голос Кэррота вырвал её из раздумий. Он смотрел на неё, слегка склонив голову набок. — Ты снова улетела. Куда на этот раз? На Альфа Центавра или просто в свои мысли? — Просто задумалась, — Ника пожала плечами, чувствуя, как краска приливает к щекам. — О том, почему в реалити-шоу всегда побеждает самый скучный персонаж? — предположил Блу. — Нет, — она покачала головой. — О том, что… я, кажется, давно не чувствовала себя так… — Нормально? — закончил за неё Санс. Она кивнула. И это была правда. Несмотря на тревогу, на это сосущее под ложечкой чувство неправильности, она чувствовала себя нормально. Не счастливой. Не несчастной. А просто… нормально. И это было огромным достижением. Ужин был шумным и вкусным. Папайрус превзошёл сам себя. Его болоньезе был божественным, даже Санс не рискнул его испортить, хотя и демонстративно поставил рядом с тарелкой бутылку кетчупа, просто чтобы позлить брата. Эджи ел молча, не участвуя в общей болтовне, но он не ушёл к себе. Он сидел с ними за одним столом, слушал их дурацкие споры и даже один раз почти улыбнулся, когда Блу, пытаясь дотянуться до салата, чуть не опрокинул на себя соусник. После ужина они снова вернулись в гостиную. Папайрус и Блу устроились на полу, чтобы сразиться в какую-то гоночную видеоигру, и их азартные вопли наполнили дом. А Николь, Санс и Кэррот остались на диване. — Итак, — начал Кэррот, глядя на экран, где мультяшная машинка Блу в очередной раз врезалась в стену. — Если рассматривать эту игру как модель жизни, то Папайрус — это сторонник стратегии и чёткого планирования. Он знает трассу, он входит в повороты. А Блу… Блу — это чистое искусство. Он не пытается победить. Он пытается проехать красиво. Даже если это красиво — в стену. — А Фэлл, — вдруг сказала Николь, и её голос прозвучал тише, чем она ожидала, — он бы просто поехал поперёк поля, срезав половину трассы. — И врезался бы в дерево, — закончил Санс. — Но зато быстро. Она снова посмотрела на свой телефон. Прошло почти десять часов. Он так и не прочитал её сообщение. Тревога, до этого дремавшая, снова подняла голову. «Что, если с ним что-то случилось? — пронеслось в голове. — Что, если он попал в беду? А я сижу здесь, играю в игры и ем пасту…» Она почувствовала, как рука Санса, лежавшая на спинке дивана, легла ей на плечо и легонько сжала. Она подняла на него взгляд. Он смотрел на неё. Спокойно. Понимающе. «Он вернётся», — прочитала она в его глазах. Именно в этот момент их идиллию прервал звук. Резкий, громкий. Звук ключа, поворачивающегося в замочной скважине. Все в комнате замерли. Папайрус и Блу оторвались от игры, их джойстики замерли в руках. Санс убрал руку с её плеча и сел ровнее. Кэррот перестал раскачиваться в кресле. Даже Эджи, который до этого тихо читал что-то в своём планшете на кухне, выглянул из-за арки. Все взгляды были прикованы к входной двери. Щёлк. Дверь медленно, со скрипом, который казался оглушительным в наступившей тишине, начала открываться. Сердце Николь ухнуло куда-то вниз. Она знала, кто это. Она чувствовала это каждой клеткой. Дверь распахнулась до конца. И на пороге стоял Фэлл. На мгновение, всего на одно невыносимо длинное мгновение, весь мир сузился до этого тёмного прямоугольника дверного проёма. Весь шум, вся суета, весь уютный хаос гостиной — всё это схлопнулось, втянулось в вакуумную воронку, в центре которой была его фигура. Он выглядел так, будто прошёл через войну и вернулся. Не просто уставший — выжженный. Его чёрная футболка была помята, на плече дорожной сумки виднелось тёмное, влажное пятно — то ли от дождя, то ли ещё от чего. Волосы, обычно уложенные в небрежный, колючий беспорядок, сейчас были растрёпаны, словно их долго трепал сильный ветер. Но страшнее всего были его глаза. В них не было привычной злости или насмешки. В них плескалась какая-то тёмная, тяжёлая решимость и вселенская усталость. Он смотрел не на кого-то конкретного, а на них всех сразу, и его взгляд был как у человека, который только что поставил на кон всё, что у него было, и теперь ждёт, какой стороной упадёт монета. Тишину разорвал голос Папайруса, полный облегчения и праведного гнева одновременно. — Фэлл! Ты… ты где был?! Мы же волновались! Я уже собирался обзванивать все морги и больницы! Но Фэлл даже не посмотрел в его сторону. Он медленно поднял руку, останавливая поток возмущений, который уже готов был излиться и от Блу, и от остальных. — Заткнитесь, — его голос был хриплым, глухим, как будто он не говорил несколько дней. — Это не обо мне. Он сделал шаг в сторону, освобождая проход. И из-за его широкой, тёмной спины, как испуганный лунный свет из-за грозовой тучи, показалась она. Маленькая, хрупкая фигурка. Девочка-подросток с огромными, испуганными голубыми глазами. Её светлые, почти платиновые волосы были собраны в небрежный хвост, несколько прядей выбились и падали на бледное, усыпанное веснушками лицо. Она была одета в простые джинсы и растянутую серую толстовку, которая была ей явно велика. В руках она мёртвой хваткой сжимала лямку старого рюкзака, словно это был её единственный спасательный круг в этом океане незнакомых, уставившихся на неё лиц. Николь замерла. Её мозг отказывался обрабатывать то, что видели глаза. Звуки в комнате окончательно исчезли, сменившись оглушительным, высоким звоном в ушах. Она видела, как губы Папайруса шевелятся, как Блу рядом с ней удивлённо ахнул, как Санс медленно сел на диване, а из кухни показалось хмурое лицо Эджи. Но всё это было где-то там, далеко, за толстым, звуконепроницаемым стеклом. А здесь, перед ней, была только эта девочка. С её волосами. С её формой губ. С её упрямой линией подбородка. С её глазами… Нет. Глаза были не её. Глаза были папины. «Не может быть, — пронеслось в её голове. — Это сон. Галлюцинация. Я просто слишком устала. Этого не может быть. Она… она же там. Далеко. В другой жизни. В другом мире. Это не она. Это просто… похожая девочка. Да. Просто похожа…» — Я привёз твою сестру, Ника, — голос Фэлла ударил, как хлыст, разбивая хрупкое стекло её отрицания. Он говорил громко, отчётливо, чтобы слышали все. — Пять лет. Вы не виделись пять лет. Мир качнулся. Николь вцепилась пальцами в плед, чтобы не упасть. Воздуха не хватало. Она смотрела на девочку на пороге, и её сердце разрывалось на миллион крошечных, кровоточащих осколков от смеси эмоций, таких сильных, что они грозили её поглотить. Радость. Дикая, всепоглощающая, первобытная радость. Это Полина. Её Полли. Живая. Настоящая. Она здесь. Вина. Жгучая, как кислота. Она бросила её. Оставила её там, одну, с матерью. Она сбежала, спасая свою шкуру, а Полина… что было с ней все эти годы? Страх. Ледяной, парализующий ужас. Её прошлое пришло за ней. Оно стоит на её пороге. Сейчас всё рухнет. Вся та хрупкая, шаткая конструкция её новой жизни, которую она с таким трудом возводила на пепелище, сейчас рассыплется в прах. Фэлл, сделав своё дело, отступил к стене у входа. Он прислонился к ней, скрестив руки на груди. Он больше не был участником. Он стал зрителем. Он смотрел только на Николь. И в его взгляде была такая напряжённая, почти болезненная концентрация, будто он пытался силой мысли удержать её от того, чтобы она не сломалась, не закричала, не убежала. Он сделал свой ход. И теперь с замиранием сердца ждал, чем она ответит. Полина сделала один, крошечный, неуверенный шаг вперёд. Она смотрела только на Николь. Её губы дрожали, а в огромных голубых глазах стояли слёзы, готовые хлынуть в любую секунду. — Ника? — прошептала она, и её голос был таким тихим, таким надломленным, что у Николь что-то оборвалось внутри. Она хотела броситься к ней. Хотела обнять, прижать к себе, зарыться лицом в её волосы, которые, наверное, всё ещё пахли тем же детским шампунем с ромашкой. Хотела сказать, как она скучала, как она жалеет, как ей было больно. Но она не могла. Её ноги словно приросли к полу. Тело окаменело, превратилось в статую, охваченную ужасом и виной. «Я не могу, — кричал её внутренний голос. — Я не имею права. Я предательница. Она меня ненавидит. Сейчас она скажет это. Скажет, что ненавидит меня за то, что я её бросила. И она будет права». Полина сделала ещё шаг. И ещё. Она медленно шла через комнату, через застывшее море из братьев, которые, казалось, даже перестали дышать. Она шла прямо к ней, к своей окаменевшей, молчащей сестре. А потом она побежала. Последние несколько метров она преодолела бегом, неуклюже, спотыкаясь, и с тихим, сдавленным всхлипом врезалась в Николь, обвив её руками за талию и уткнувшись лицом ей в живот. Тело Николь содрогнулось от этого столкновения. Она почувствовала, как маленькие, дрожащие плечи сестры сотрясаются от беззвучных рыданий. Почувствовала, как её собственная футболка намокает от её слёз. Она стояла, опустив руки вдоль тела, и смотрела невидящим взглядом поверх головы Полины. А потом… медленно, очень медленно, словно пробуждаясь от долгого, страшного сна, она подняла руку. Её пальцы коснулись светлых волос Полины. Такие же мягкие. Она зарылась в них пальцами, а потом её вторая рука легла на спину сестры. И она обняла её. Крепко. Отчаянно. Так, будто пыталась срастись с ней, стать снова одним целым, вернуть те пять лет, что были украдены у них. — Прости, — выдохнула она, и это слово было похоже на стон. — Полли… прости меня… я… Она не могла говорить. Слёзы, которые она так долго сдерживала, хлынули, обжигая щёки. Она плакала. Беззвучно, судорожно, сотрясаясь всем телом, уткнувшись в макушку сестры. — Я думала… — прошептала Полина, не поднимая головы, её голос был приглушён тканью футболки. — Я думала, я тебя больше никогда не увижу… — Прости… — За что? — Полина подняла на неё своё заплаканное, детское, такое родное лицо. — Простить тебя? За что? Я никогда тебя не винила! Я так скучала, Ника! Я так по тебе скучала! И эти слова, простые, искренние, стали тем самым ключом, который открыл последнюю, самую ржавую дверь в душе Николь. Тот самый главный страх, который отравлял её все эти годы, — страх, что сестра её ненавидит, — оказался ложью. Он лопнул, как мыльный пузырь, оставляя после себя только звенящую, ошеломляющую пустоту, которая тут же начала заполняться… чем-то другим. Чем-то тёплым. Николь опустилась на колени, увлекая сестру за собой, прямо на ковёр посреди гостиной. Она больше не могла стоять. Она смотрела на Полину, касалась её лица, её волос, её плеч, словно пытаясь убедиться, что она не мираж, что она настоящая. — Ты так выросла, — прошептала она сквозь слёзы. — А ты… ты совсем не изменилась, — так же шёпотом ответила Полина, и они обе рассмеялись. Смехом, полным слёз и облегчения. Фэлл всё так же стоял у стены, скрестив руки. Он не шевелился. Он смотрел на них, на этот клубок из двух сестёр на полу, и чувствовал, как внутри него что-то разжимается. Что-то твёрдое, холодное, что он носил в себе годами. Он видел слёзы Николь. Но это были не те слёзы, которые он видел раньше. Не тихие, горькие слёзы одиночества. Это были слёзы исцеления. «Получилось, — подумал он, и его губы тронула слабая, почти незаметная усмешка. — Чёрт возьми. Получилось». Он сделал свой ход. Самый безумный и самый правильный в его жизни. Он не знал, что будет дальше. Не знал, простит ли она его за это вторжение. Но сейчас, глядя на них, он был уверен в одном. Оно того стоило. Николь, всё ещё не отпуская руки сестры, подняла на него свой взгляд. Её глаза, красные от слёз, но сияющие, встретились с его. В них не было злости. Не было осуждения. В них было что-то, чего он никогда раньше не видел. Что-то, от чего у него самого перехватило дыхание. Она смотрела на него, и в этом взгляде было всё: шок, благодарность, изумление. И ещё что-то. Что-то, чему он пока не мог дать названия. Но он чувствовал это. Он чувствовал, как хрупкий, серебряный полумесяц, который он выбрал, начинает светить чуть ярче. Время в гостиной застыло, превратившись в густую, прозрачную смолу. Оно обволакивало фигуры братьев, оцепеневших, словно статуи в заброшенном саду. Каждый звук — тихий всхлип Полины, судорожный вздох Николь, далёкий шум машин за окном — тонул в этой вязкой тишине, не в силах её разрушить. Они были зрителями. Незваными свидетелями чего-то настолько интимного и хрупкого, что само их присутствие казалось кощунством. Папайрус стоял, возвышаясь над всеми, как добрый, растерянный великан. Его большие, сильные руки, которые так уверенно орудовали на кухне, сейчас безвольно повисли вдоль тела. Он смотрел на клубок из двух сестёр на полу, и его губы дрожали. Внутри него бушевала буря — чистая, незамутнённая, детская. Он видел не драму, не сложность человеческих отношений. Он видел, как два родных человека, разделённые годами и болью, наконец нашли друг друга. И это было так правильно, так по-настоящему, что у него самого к горлу подступил горячий комок. «Герой, — пронеслось в его голове. — Вот что значит быть настоящим героем. Не спасать котят с деревьев. Не ловить преступников. А вот так. Взять и исправить то, что, казалось, сломано навсегда. Я… я бы так не смог. Я бы говорил, убеждал, устраивал бы переговоры… А он… он просто взял и сделал». Он перевёл взгляд на Фэлла, который всё так же стоял у стены, непроницаемый и тёмный. И Папайрус впервые в жизни посмотрел на него не как на проблемного, колючего кузена, а с чем-то, похожим на благоговение. Блу сидел на полу, рядом с разбросанными подушками. Он не смотрел на сестёр. Он смотрел на свои руки, на которых всё ещё остались следы от синего карандаша. Картина воссоединения перед его глазами была такой яркой, такой оглушительной, что она запустила в его собственной душе цепную реакцию. Воспоминания, которые он так старательно прятал под слоями улыбок и энтузиазма, хлынули наружу. Ему десять. Он сидит в своей комнате, один. За окном — дождь. Он нарисовал для Кэррота картинку — их двоих, на берегу моря, они строят замок из песка. Он рисовал её три дня. Он вложил в неё всю свою детскую, отчаянную любовь. Он подходит к брату, который сидит на кровати и читает какую-то взрослую, скучную книгу. «Кэрр, смотри, это мы». Кэррот даже не поднимает головы. Он просто бросает на рисунок быстрый, холодный взгляд. «Я занят, Блу». И всё. И Блу стоит посреди комнаты, сжимая в руках этот никому не нужный листок бумаги, и чувствует, как его маленький мир рушится. Он не плачет. Он просто… замерзает изнутри. Блу поднял голову. Его взгляд, влажный и потерянный, нашёл Кэррота, который сидел в своём кресле в тени. Кэррот тоже смотрел на него. И в этот момент между ними, через всю комнату, через годы молчания и боли, протянулась невидимая нить. Нить общего, горького сожаления. Блу видел в глазах брата не привычную отстранённость. Он видел там отражение своей собственной боли. И он понял. Он понял, что Кэрроту тогда, в тот дождливый вечер, было так же больно, как и ему самому. А может, даже больнее. Кэррот сидел неподвижно. Он был аналитиком. Наблюдателем. Он всегда смотрел на их жизни, как на сложную, многофигурную партию. Он просчитывал ходы, предугадывал реакции, делал выводы. Но то, что сделал Фэлл… этого хода не было ни в одном учебнике по стратегии. Это было нарушение всех правил. Это было чистое, иррациональное, самоубийственное безумие. И оно сработало. «Шашки, — с горькой усмешкой подумал он, вспоминая слова Санса. — Он всё это время играл в шашки. А мы, такие умные, такие проницательные, играли в свой сложный, многоуровневый покер. Мы блефовали, поднимали ставки, пытались прочитать друг друга. А он… он просто взял и одним ходом смёл с доски все фигуры. Потому что он играл не на победу. Он играл на неё». Он смотрел на Фэлла. На этого грубого, прямолинейного, не умеющего связать двух слов о чувствах парня. И он чувствовал укол чего-то, похожего на зависть. Фэлл не думал. Он чувствовал. И действовал. А он, Кэррот, всё это время только думал. Анализировал её боль, препарировал её травмы, раскладывал по полочкам её страхи. Он был как врач, который ставит точный диагноз, но не решается начать лечение. А Фэлл… Фэлл принёс лекарство. Горькое, шокирующее, но единственно верное. Из кухни, где до этого царила своя, отдельная тишина, вышел Эджи. Он остановился в арке, и его высокая, безупречная фигура казалась чужеродной в этой комнате, переполненной сырыми, неприкрытыми эмоциями. Он смотрел на сестёр на полу, и его лицо было абсолютно непроницаемым. Но Николь знала этот взгляд. Она видела, как напряглась линия его челюсти, как едва заметно дёрнулся мускул на щеке. Он не был равнодушен. Он был в шоке. Его мир, построенный на логике, контроле и предсказуемости, только что столкнулся с чем-то, что не поддавалось анализу. Поступок Фэлла был за гранью его понимания. Зачем? Какой в этом смысл? Какой профит? Это нерационально. Опасно. Глупо. Но, глядя на заплаканное, но такое светлое лицо Николь, он не мог отрицать одного. Это сработало. И это осознание подтачивало сами основы его мировоззрения. Он всю жизнь строил стены, чтобы защититься. А его непутёвый, импульсивный брат только что доказал ему, что иногда, чтобы спасти кого-то, нужно не строить стены, а разрушать их. И, наконец, Санс. Он сидел на диване, и его привычная, ленивая улыбка исчезла. Его взгляд был острым, как скальпель. Он смотрел на Фэлла. И в его голове, как в сложном уравнении, сходились все переменные. «Так вот что ты имел в виду, — мысленно обращался он к Фэллу. — Выйти из игры. Я думал, ты просто сдался. Сбежал. А ты, колючий сукин сын… ты просто перевернул доску. Ты нашёл ход, которого не было в правилах. Мы все пытались стать её королём. А ты решил стать тем, кто вернёт ей её собственное королевство». Он чувствовал смесь восхищения и… чего-то похожего на укол совести. Он, такой умный, такой проницательный, который всегда видел на два шага вперёд, — он проиграл. Не Фэллу. А самому себе. Он играл в игру, пока Фэлл делал то, что было действительно важно. Тишину нарушил тихий, неуверенный шаг. Это был Папайрус. Он подошёл к сёстрам и осторожно, будто боясь их спугнуть, опустился рядом с ними на корточки. Он ничего не сказал. Просто положил свою огромную, тёплую ладонь на плечо Николь. Этот простой, молчаливый жест был красноречивее любых слов. «Я здесь. Мы все здесь». Николь подняла на него свои заплаканные глаза и благодарно улыбнулась. А потом её взгляд скользнул по комнате, встречаясь с глазами каждого из них. Блу. Кэррота. Эджи. Санса. И, наконец, остановился на нём. На Фэлле. Он всё так же стоял у стены, один, в тени. И смотрел на неё. Она смотрела на него, и в этот момент между ними не было ничего. Ни игр, ни стратегий, ни недосказанности. Только чистое, оглушительное понимание. Он сделал это для неё. Не для себя. Не для победы. Для неё. И от этого осознания у неё снова перехватило дыхание. — Мне кажется, — вдруг сказал Санс, поднимаясь с дивана, — что нашим гостям нужно отдохнуть. И, возможно, выпить чаю. Настоящего. С ромашкой. Папс, ты как, справишься с миссией государственной важности? Папайрус тут же встрепенулся, благодарный за возможность что-то делать. — Конечно! Лучший ромашковый чай в этом городе — это моя специализация! Он помог сёстрам подняться, и вся эта странная, молчаливая процессия медленно двинулась в сторону кухни. Николь шла, не отпуская тёплую, дрожащую ладонь Полины, и чувствовала себя так, будто заново учится ходить по земле после долгого, страшного полёта. Её ноги были ватными, в голове шумело, а сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Она сделала шаг, другой… И остановилась. Резко. Так, что Полина, шедшая за ней, чуть не врезалась ей в спину. Папайрус, уже готовый приступить к своей священной миссии по завариванию ромашкового чая, удивлённо обернулся. Николь медленно, очень медленно, повернула голову. Её взгляд, миновав всех остальных, нашёл его. Фэлл. Он так и стоял у стены у входа, один, в тени, скрестив руки на груди. Он не сдвинулся с места. Он просто смотрел на неё, и в его глазах, красных и глубоких, как раскалённые угли, плескалась целая вселенная — тревога, надежда, вызов и какая-то отчаянная, почти собачья преданность. Он не ушёл. Он ждал. Ждал её вердикта. И в этот момент в ней что-то щёлкнуло. Вся та благодарность, весь тот шок, всё то ошеломляющее облегчение, что копилось в ней, прорвало плотину её самоконтроля. Она отпустила руку Полины. И бросилась к нему. Это был не шаг. Это был рывок. Полёт. Она не бежала — она летела через всю комнату, не замечая удивлённых взглядов, не слыша ошеломлённого вздоха Блу. Она видела только его. Свою колючую, невыносимую, самую неожиданную точку опоры. Она врезалась в него со всей силы, обвив руками его шею и зарывшись лицом в изгиб его плеча. Он был твёрдым, как скала, и от него пахло дорогой, пылью и чем-то ещё — горьким, как сигаретный дым, и тёплым, как дом. Фэлл замер на долю секунды, его тело напряглось от неожиданности, будто от удара. Его руки, такие сильные и грубые, безвольно повисли в воздухе. — Спасибо… — прошептала она, и её голос был сдавленным, прерывистым от слёз. — Фэлл… спасибо… ты… ты… Она не могла подобрать слов. Да и были ли они нужны? Она просто прижималась к нему всем телом, дрожа, и её слёзы, которые она так долго сдерживала, теперь свободно текли, впитываясь в грубую ткань его чёрной футболки. И он оттаял. Медленно, неуверенно, словно боясь её спугнуть, его руки поднялись. Одна легла ей на спину, между лопаток, а вторая — на затылок, зарываясь пальцами в её растрёпанные волосы. Он прижал её к себе. Крепко. Властно. Почти яростно. Так, будто пытался защитить её от всего мира, от её прошлого, от неё самой. Он уткнулся носом в её макушку, и Ника почувствовала, как он тяжело, судорожно выдохнул. Они стояли так, посреди замершей в шоке гостиной, — двое израненных, колючих, не умеющих говорить о чувствах людей, — и в этом простом, отчаянном объятии было больше правды, чем во всех словах, сказанных в этом доме за последний год. А потом Фэлл наклонился, его губы коснулись её уха, и Николь почувствовала его горячее, прерывистое дыхание. — Помнишь, что ты должна мне желание? — его голос был низким, хриплым шёпотом, предназначенным только для неё. Николь замерла, её слёзы остановились. Она только крепче вцепилась в его плечи, кивая. — Так вот, мелкая… Моё желание. Просто будь счастлива, ладно? Эти слова, произнесённые так просто, так буднично, ударили её под дых. Сильнее, чем любой крик, чем любой удар, чем любое признание. Он не просил ничего для себя. Он не воспользовался ситуацией. Он не стал манипулировать. Он выиграл. И своей наградой он выбрал её свободу. Её счастье. Ника отшатнулась, всё ещё держась за его плечи, и посмотрела ему в лицо. Её собственное, заплаканное, растерянное лицо отражалось в его расширенных, тёмных зрачках. Фэлл смотрел на неё. Без усмешки. Без злости. Просто смотрел. И в этом взгляде было столько всего, что у неё закружилась голова. А за их спинами, в оглушительной тишине, застыл мир. Полина стояла в двух шагах от них. Она смотрела на этого огромного, татуированного парня, который так нежно, так бережно держал её сестру, и её детское сердце впервые в жизни поняло, что такое настоящая любовь. Не та, о которой пишут в книжках. А вот эта. Грубая, молчаливая, способная на безрассудные, великие поступки. Она смотрела на них и улыбалась сквозь слёзы. Её сестра была в безопасности. Она это знала. Папайрус замер с заварником в руках. Его доброе, наивное сердце сейчас разрывалось от переполнявших его эмоций. «Вот это… вот это поступок!» — пронеслось в его голове. Он смотрел на Фэлла и видел не просто кузена. Он видел героя. Настоящего. Того, кем он сам всегда мечтал быть. Фэлл совершил подвиг — не физический, а душевный. Он исцелил рану, к которой все остальные боялись даже прикоснуться. И Папайрус чувствовал не ревность. Он чувствовал гордость. Такую всепоглощающую, что хотелось плакать и смеяться одновременно. Блу, стоявший рядом с ним, опустил глаза. Картина перед ним была слишком яркой, слишком болезненно-красивой. Он видел глубину связи между Николь и Фэллом, и чувствовал укол знакомой, тихой боли. Он дарил ей рисунки, он дарил ей своё время, свою нежность. Он пытался построить мост к её сердцу из лепестков и солнечного света. А Фэлл… Фэлл просто взял и перебросил через пропасть гранитный, несокрушимый мост, построенный из собственной решимости. Блу понял, что он не «проиграл». В этой ситуации не было проигравших. Было только тихое, печальное понимание, что есть разные виды любви. И уважение. Огромное уважение к поступку Фэлла. Кэррот, до этого сидевший в тени своего кресла, слегка подался вперёд, и свет от торшера упал на его лицо. Он был единственным, кто не выглядел шокированным. Он выглядел… заинтригованным. Он, как всегда, анализировал. «Интересно, — думал Кэрр, наблюдая за ними с отстранённостью энтомолога, изучающего редких бабочек. — Самый примитивный и прямолинейный из нас совершил самый сложный и эмоционально зрелый поступок. Он не пытался её проанализировать. Не пытался её 'исцелить' словами. Он просто принёс ей лекарство. Физическое воплощение её прошлого. И это сработало. Он не блефовал. Он просто показал свои карты. И этими картами оказались не сила и агрессия, а… это. Возможно, в этом и есть ответ, который я ищу». Эджи смотрел на своего брата. На этого импульсивного, безответственного, вечно создающего проблемы идиота. И он не понимал. Фэлл, его Фэлл, совершил поступок, требующий невероятной эмпатии, самоотверженности и… стратегического мышления. Он проанализировал ситуацию, нашёл корень проблемы и устранил его. Так, как это сделал бы сам Эджи. Только… только методы были другими. Эджи решал проблемы деньгами, давлением, контролем. А Фэлл… он решил её сердцем. И этот факт был для Эджи страшнее любого финансового краха. Он означал, что вся его система, вся его философия жизни… была неверной. И, наконец, Санс. Он сидел на диване, и его привычная, ленивая улыбка исчезла. Его взгляд был острым, как скальпель. Он смотрел на Фэлла. И в его голове, как в сложном уравнении, сходились все переменные. «Так вот что ты имел в виду, — мысленно обращался он к Фэллу. — Выйти из игры. Я думал, ты просто сдался. Сбежал. А ты, колючий сукин сын… ты просто перевернул доску. Ты не выиграл. Ты просто… смахнул все фигуры с доски. Сказал, что сама игра — идиотизм. Что она — не приз. И что её счастье важнее любой победы». Санс смотрел на Фэлла и Николь, и впервые за долгое время он не знал, какой будет следующий ход. Потому что Фэлл только что доказал им всем, что есть вещи поважнее любых игр. И от этого осознания Санс чувствовал не досаду. А глубокое, почтительное, оглушительное уважение. Фэлл, будто почувствовав, что сцена затянулась, осторожно отстранил от себя Николь. Он неловко кашлянул, отводя взгляд. — Так, — его голос снова стал грубым, напускным. — Кто-нибудь сделает мне, блядь, кофе, или я тут умру от переизбытка чувств? Он развернулся и пошёл на кухню, расталкивая ошеломлённых Папайруса и Блу. Николь смотрела ему вслед, и на её заплаканном лице медленно расцветала слабая, но такая настоящая, такая тёплая улыбка.

***

Комната Николь утопала в мягком, молочном свете ночника. Он отбрасывал на стены длинные, причудливые тени от стопки книг на столе, от флакончиков с духами, от старого стула, на котором висела одежда. Воздух был прохладным и чистым после вечернего ливня, пах озоном, влажной землёй и чем-то ещё — едва уловимым, сладковатым ароматом лаванды от свежего постельного белья. За окном было тихо, лишь изредка доносился далёкий шум проезжающей машины да шелест мокрых листьев на старом клёне. Они лежали в кровати, под одним большим, пушистым одеялом. Две фигурки, такие похожие и такие разные, наконец-то снова вместе. Полина лежала, свернувшись калачиком и уткнувшись носом в плечо Николь. А Николь… она лежала на спине, глядя в тёмный потолок, и одной рукой гладила сестру по светлым, мягким волосам. Её собственное тело гудело от переизбытка эмоций — усталость, облегчение, вина и безграничная, ошеломляющая нежность. Тишина в комнате была неловкой, но не враждебной. Она была наполнена словами, которые они боялись произнести, и вопросами, которые боялись задать. — Они странные, твои соседи, — вдруг тихо, почти шёпотом, сказала Полина, и её голос в этой тишине прозвучал оглушительно громко. — Все шестеро. Как будто… ты для них центр вселенной. Словно Солнце, а они — планеты, которые крутятся вокруг тебя по своим орбитам. Николь вздрогнула и опустила взгляд на макушку сестры. Она хотела усмехнуться, сказать, что Полина всё выдумывает, но слова застряли в горле. Потому что она знала — сестра была права. — Они просто… заботливые, — пробормотала она, чувствуя, как начинают гореть щёки. — Нет, — Полина покачала головой, не поднимая головы. — Это не просто забота. Я видела, как они на тебя смотрят. Пока ты не видела. Николь молчала, её сердце начало биться чуть быстрее. — Тот, который высокий и очень громкий… Папайрус, — начала Полина, и её голос был тихим и задумчивым, словно она раскладывала по полочкам свои наблюдения. — Его любовь — она как большой, тёплый костёр. Яркая, честная, её видно издалека. Он не пытается ничего скрыть. Он хочет согреть тебя, защитить от всего мира. Когда он смотрит на тебя, он смотрит так, будто готов построить для тебя крепость из самых прочных камней и стоять на страже у ворот до конца своих дней. Николь вспомнила его смущённую улыбку, его неуклюжие попытки помочь, его букетик полевых ромашек. Да, это был он. Её верный, громкий, невыносимо добрый защитник. — А тот, который художник… Блу, — продолжала Полина, и её голос стал ещё тише, почти интимным. — Его любовь другая. Она тихая. Она в том, как он ловит каждое твоё слово, как он запоминает каждую мелочь, которую ты говоришь. Он смотрит на тебя не как на крепость, которую надо защищать, а как на… самое прекрасное, что он когда-либо видел. Он хочет не спрятать тебя, а запечатлеть. Нарисовать, сфотографировать, написать о тебе поэму. Чтобы весь мир увидел тебя такой, какой видит он. Ты для него — вдохновение. И снова в точку. Ника вспомнила его альбом, каждый рисунок, каждую фотографию. Блу не просто был рядом. Он творил её образ, создавал её из своей нежности и восхищения. — Тот, который ленивый… Санс, — Полина хихикнула. — Он самый незаметный. Но его любовь, мне кажется, самая глубокая. Она как… как корни огромного дерева. Их не видно, но они держат всю землю. Он не делает громких жестов. Он просто… всегда рядом. Он знает, когда тебе нужен чай, а когда — тишина. Он чувствует твоё настроение, даже когда ты молчишь. Его любовь — это обещание. Молчаливое обещание, что он никогда не даст тебе упасть. Что бы ни случилось, он будет тем, кто подставит плечо, даже если сделает вид, что просто споткнулся. Николь сглотнула. Её личный хранитель, который принёс ей какао и комиксы в самую тёмную её ночь. Который всегда знал. — А тот, который в очках… Кэррот, — Полина на секунду замолчала. — Он самый сложный. Я сначала подумала, что ты ему просто интересна, как головоломка. Но потом… я увидела, как он посмотрел на тебя, когда ты смеялась над шуткой Санса. И я поняла. Ты для него — спасательный круг. Николь удивлённо приподняла брови. — Что ты имеешь в виду? — У него глаза… пустые, — прошептала Полина. — Как будто свет внутри давно погас. А когда он смотрит на тебя, в них что-то зажигается. Маленькая, слабая искорка. Он не пытается тебя разгадать. Он пытается с твоей помощью разгадать себя. Ты вернула ему что-то, что он давно потерял. И он смотрит на тебя с благодарностью. И с надеждой. С надеждой на то, что рядом с тобой этот огонёк не погаснет снова. Николь вспомнила их ночной разговор на её кровати. Про звёзды. Про свет, который идёт, даже когда звезда уже мертва. Она всё поняла. — А тот, который в костюме… Эджи. При упоминании его имени Николь напряглась. — Он… он другой, — Полина говорила ещё тише, словно боялась, что он их услышит. — Его любовь — это клетка. Красивая, золотая, но клетка. Он как будто хочет обладать всем, что вокруг него. Полностью. Не потому, что он злой. А потому, что он до смерти боится всё потерять. Он думает, что если построит вокруг себя самые высокие стены, то будет в безопасности. Но когда он смотрел на тебя… То его взгляд становился мягче. Словно он сам ломает эту клетку. Он борется с этим чувством, он его ненавидит, потому что оно делает его слабым. Но оно сильнее его. Она вспомнила его ледяной гнев, его тяжёлый взгляд, его неожиданную заботу. Да. Полина снова была права. — А он… — Полина замолчала, и Николь знала, о ком она сейчас спросит. — Тот, который привёз меня. Фэлл. Николь затаила дыхание. — Что… что ты о нём думаешь? — А он… — Полина повернулась и посмотрела сестре прямо в глаза. — Он не хочет тебя охранять, как Папайрус. Не хочет тобой восхищаться, как Блу. Не хочет тебя понимать, как Санс. Не хочет в тебе спасаться, как Кэррот. И не хочет обладать, как Эджи. Николь непонимающе нахмурилась. — А чего же он тогда хочет? — Он просто хочет, чтобы ты была, — просто ответила Полина. — Счастливая. Свободная. Сама по себе. Ему не нужно ничего взамен. Его любовь… она как земля под ногами. Она ничего не требует. Она просто есть. Она даёт тебе опору, чтобы ты могла расти, куда захочешь. Он привёз меня не для того, чтобы ты выбрала его. Он привёз меня для того, чтобы у тебя появился выбор. Чтобы ты перестала бояться. Он… он любит тебя так сильно, что готов отпустить. Николь закрыла глаза. Слёзы снова начали медленно катиться по вискам, впитываясь в подушку. Полина была не просто проницательной. Она была мудрой не по годам. Она за один вечер увидела то, в чём Николь боялась признаться самой себе месяцами. Шесть разных планет. Шесть разных орбит. Шесть разных дорог. И все они вращались вокруг неё. Они долго лежали молча. За окном начал накрапывать мелкий, убаюкивающий дождь. — Ника? — снова шёпотом позвала Полина. — М? — Ты… вернёшься домой? И вот он. Тот самый вопрос. Тот, от которого она бежала пять лет. Тот, которого она боялась больше всего на свете. Николь глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. — Нет, Полли, — тихо, но твёрдо сказала она. — Я не вернусь. Она почувствовала, как Полина напряглась. — Моя жизнь теперь здесь, — продолжала Николь, гладя её по волосам. — Этот дом, эти… эти странные парни, эта работа, этот город… Это всё — моё. Я сама это построила. На руинах, да. Криво, косо, но сама. Если я сейчас вернусь, всё это рухнет. И я… я снова потеряю себя. Я не могу. Полина молчала, и это молчание было тяжелее любого упрёка. — Но, — Николь повернулась и прижала сестру к себе крепче. — Это не значит, что я снова тебя брошу. Я больше никогда тебя не оставлю одну. Слышишь? Никогда, — она отстранилась и посмотрела сестре в глаза. — Я буду приезжать. Часто. Или ты будешь приезжать ко мне. Мы будем созваниваться. Я помогу тебе с уроками по видеосвязи. Мы будем вместе смотреть дурацкие комедии до утра, как раньше. Я больше не исчезну. Обещаю. И… — она сделала ещё один глубокий, решающий вдох. — Я поговорю с мамой. Я не знаю, когда. Я не знаю, как. Мне страшно, Полли. Очень. Но… я попробую. Ради тебя. И… и, может быть, ради себя тоже. Полина смотрела на неё, и её губы медленно расплылись в слабой, но такой счастливой улыбке. — Правда? — Правда, — кивнула Николь, чувствуя, как с её плеч падает огромный, невидимый груз, который она таскала на себе все эти годы. Они снова обнялись. Но теперь это были не объятия отчаяния. Это были объятия надежды. — Я люблю тебя, Ника, — прошептала Полина, засыпая у неё на плече. — И я тебя люблю, моя маленькая, — так же шёпотом ответила Николь, целуя сестру в макушку. Она лежала, слушая мерное дыхание Полины и стук дождя за окном. Впервые за пять лет она чувствовала, что находится именно там, где должна быть. Дома.

***

— О господи, Папс!.. Прости, умоляю! Слова вырвались из груди Николь сдавленным, паническим писком. Они повисли в тёплом, утреннем воздухе, пропитанном запахом цветущей сирени и… чего-то горелого. Она стояла посреди зелёного, идеально подстриженного газона братьев, растерянная, с раскрасневшимися щеками, и беспомощно смотрела на содеянное. Картина преступления была одновременно абсурдной и трагической. Старый, потрёпанный волейбольный мяч, виновник торжества, невинно лежал в нескольких метрах от неё, на клумбе с анютиными глазками. Широко распахнутое окно кухни дома Боунсов зияло, как рана. А на пороге, на верхней ступеньке крыльца, застыл сам Папайрус. Он был в дурацком розовом фартуке с надписью «Целую лучше, чем готовлю!», в одной руке он держал лопатку, а его лицо… его лицо выражало всю скорбь мира. Это было лицо полководца, созерцающего своё павшее войско. — Мои… мои оладушки… — его голос дрогнул, полный вселенской трагедии. — Они… они пали жертвой вероломного волейбольного нападения! Какая несправедливость! Они были так молоды! Так румяны! За его спиной, робко выглядывая из-за дверного косяка, стояла Полина. Она прижимала ладонь ко рту, и её плечи мелко подрагивали. Николь не могла понять, от сдерживаемого смеха или от страха. Скорее всего, от всего сразу. Всё началось так невинно. Утро было солнечным, ленивым. После вчерашнего эмоционального взрыва им обеим хотелось чего-то простого, детского. За завтраком, доедая вчерашний пирог, Полина вдруг спросила: — А что у тебя в подвале? Николь тогда пожала плечами. — Понятия не имею. Я туда ни разу не спускалась. Боюсь, там живут гигантские пауки и призраки бывших жильцов. Но любопытство сестры было заразительным. И вот, вооружившись фонариком от телефона и шваброй для самообороны, они спустились в тёмное, пахнущее сыростью и старыми вещами подполье. Пауков там, к счастью, не оказалось. Зато нашлась куча всякого хлама: старые журналы, сломанный стул, коробка с ёлочными игрушками и… он. Тот самый волейбольный мяч, сдувшийся и пыльный. Они вытащили его на свет, накачали старым насосом, найденным там же, и вышли на улицу. И двор Николь, такой маленький и тихий, показался им слишком скучным. А вот соседский, с его идеальным газоном… он был как настоящее игровое поле. Они играли, как дети. Глупо, неуклюже, смеясь до слёз. Перебрасывали мяч, пытаясь чеканить его, и он летал по непредсказуемой траектории. Пока однажды, после особенно сильного удара Николь, он не полетел. Высоко. Прямо в сторону дома братьев. Прямо в открытое окно кухни. Раздался оглушительный грохот, звон металла, возмущённый вскрик Папайруса, и вот они здесь. — Папс, я… мы… он отскочил! Честное слово! Я не специально! — тараторила Николь, подбегая к крыльцу. — Я куплю тебе новые оладушки! Целую гору! Папайрус перевёл на неё свой скорбный взгляд. Но, увидев её испуганное, полное раскаяния лицо, тут же смягчился. — Ох, Ника! — вздохнул он. — Я не могу на тебя злиться! Даже когда ты становишься орудием уничтожения завтрака! Но… — он вдруг заметил Полину, которая всё ещё пряталась за дверью после того, как забежала в дом к братьям, как в свой собственный, с искренним любопытством, чтобы посмотреть на последствия попавшего в сковороду мяча, и его лицо мгновенно преобразилось. Вся трагедия испарилась, сменившись учтивой, гостеприимной улыбкой. — О! А это же твоя сестра! Приветствую! Полина робко вышла из-за двери и неуверенно помахала ему рукой. — Здравствуйте… Простите за мяч. Именно в этот момент на крыльце, как два сонных, но любопытных привидения, материализовались Санс и Кэррот. Санс был в мятой футболке и шортах, в руках он держал кружку с кофе, от которой шёл пар. Он обвёл взглядом сцену: разбитую горем Николь, трагичного Папайруса, виноватую Полину и мяч-убийцу на клумбе. — Хм, — лениво протянул он, делая глоток. — Похоже, у нас тут мячеж на кухне. Блинчики устроили переворот. Николь бросила на него испепеляющий взгляд, но он его проигнорировал. — Вижу, у нас пополнение в команде по разрушению спокойствия Папируса. Добро пожаловать в клуб, — он кивнул Полине, и та от неожиданности снова спряталась за спину сестры. Кэррот, стоявший за спиной Санса, прислонился к дверному косяку. Он был без очков, и его медовые глаза с ленивым, аналитическим интересом изучали происходящее. — Интересный каскад событий, — произнёс он своим ровным, бархатным голосом. — Простое любопытство приводит к исследованию подвала. Находка артефакта прошлого — мяча — провоцирует выброс кинетической энергии. А траектория этой энергии, пересекаясь с кулинарным процессом, порождает хаос. Вселенная любит такие шутки. — Перестаньте философствовать! — возмутился Папайрус, приходя в себя. — У нас трагедия! А вы… вы… — он посмотрел на разрушения на своей кухне, потом на виноватые лица сестёр, и тяжело вздохнул. — Ладно! Заходите все! Великий Папайрус приготовит новую порцию оладушков! Ещё лучше прежних! И вы, юные леди, будете моими почётными дегустаторами! Он распахнул дверь шире, приглашая их внутрь. Через десять минут кухня снова наполнилась жизнью. Папайрус, уже оправившись от потери, с удвоенной энергией замешивал новое тесто, напевая под нос какую-то бодрую мелодию. Николь и Полина, чувствуя свою вину, взялись за уборку. Они собрали с пола остатки несчастных оладьев, отмыли сковородку и плиту. Санс и Кэррот уселись за большой кухонный стол, исполняя роль группы поддержки и саркастичных комментаторов. — Знаешь, Папс, — задумчиво протянул Санс, наблюдая, как брат виртуозно подбрасывает оладушек на сковороде. — Если бы твоя энергия шла на выработку электричества, наш город мог бы отказаться от атомных станций. — Ха! Это потому, что моя энергия — чистая и созидательная! — с гордостью ответил Папайрус. — В отличие от твоей, которая уходит только на поддержание горизонтального положения! Полина сидела рядом с Николь за столом и с любопытством наблюдала за всем этим. Она впервые видела их всех вместе, в их естественной среде обитания. Это было похоже на просмотр какого-то странного, но очень доброго ситкома. Она видела, как Кэррот незаметно пододвинул сахарницу поближе к Николь, когда та потянулась за сахаром, а потом также незаметно пододвинул чайную ложку, которую изначально брал самому себе. Видела, как Санс, делая вид, что смотрит в телефон, на самом деле не сводил с её сестры внимательного, тёплого взгляда. Видела, как Папайрус то и дело бросал на Николь обеспокоенные взгляды, будто проверяя, не расстроилась ли она из-за утреннего инцидента. «Они и правда… — с удивлением подумала она, — все до одного…» Именно в этот момент на кухню, зевая и почёсывая затылок, вошёл Фэлл. Он был растрёпанный после сна, в одних мешковатых спортивных штанах, босой. Его татуированное тело выглядело мощным и немного угрожающим в ярком свете утреннего солнца. Он остановился в дверном проёме, хмуро моргая и пытаясь понять причину такого оживления. — Что за цирк с утра пораньше? — прохрипел он. — Без меня веселитесь? Его взгляд прошёлся по всем присутствующим и остановился на них. На Николь и Полине, сидящих рядом. Он не улыбнулся. Но его глаза на долю секунды потеплели. Он едва заметно кивнул им. Молчаливое «всё в порядке?». Николь так же незаметно кивнула в ответ. «Да. Спасибо тебе». Этот беззвучный диалог, длившийся всего мгновение, не укрылся от внимательных глаз Санса и Кэррота. Они переглянулись. — О, Фэлл! Ты проснулся! — обрадовался Папайрус. — Садись! Я как раз готовлю свои фирменные оладьи! Ты должен их попробовать! Фэлл хмыкнул, прошёл к столу и плюхнулся на стул рядом с Кэрротом. — Только если они не побывали на полу, — буркнул он. Папайрус обиженно засопел, а Санс тихо рассмеялся. Завтрак прошёл в этой удивительной атмосфере домашнего безумия. Они ели оладьи, спорили о том, с чем их лучше есть — с кленовым сиропом (версия Папайруса), со сгущёнкой (версия Николь и Полины), с мёдом (версия Кэррота) или с кетчупом (кощунственная версия Санса). Фэлл молча ел, полив свою порцию и тем, и другим, и третьим, чем вызвал у Папайруса культурный шок. Кэррот же просто пил чёрный кофе, наблюдая за ними с видом учёного, изучающего странные ритуалы дикого племени. И Николь, сидя посреди всего этого, чувствовала, как последние остатки тревоги растворяются. Она смотрела на сестру, которая уже не робко жалась к ней, а с азартом спорила с Папайрусом о преимуществах сгущёнки. Смотрела на Фэлла, который хоть и ворчал, но выглядел расслабленным и… домашним. Смотрела на Санса и Кэррота, которые устроили свою тихую, интеллектуальную дуэль, обмениваясь колкостями. Она была дома. Не в своём маленьком, тихом домике. А здесь. В этом шумном, невыносимом, полном любви доме. Когда с завтраком было покончено, и Папайрус с Полиной, как два заговорщика, ушли в гостиную смотреть какой-то мультик, Николь осталась на кухне, помогая убирать со стола. Санс и Кэррот всё ещё сидели за столом, а Фэлл подошёл к окну и закурил, выпуская дым в форточку. — Ну что, мелкая, — вдруг нарушил тишину Фэлл, не оборачиваясь. — Освоилась твоя пропажа? Николь улыбнулась. — Более чем. Кажется, она нашла общий язык с Папайрусом на почве любви к сладкому. — Два сапога пара, — хмыкнул он. — Кстати, о парах, — вклинился Санс, глядя на Николь. — Вчера, после вашего эффектного появления, мы так и не договорили. Кто-нибудь объяснит мне, как этот мастер тактических провалов, — он кивнул на Фэлла, — умудрился провернуть такую сложную операцию? Фэлл медленно повернулся, и в его глазах блеснул опасный огонёк. — Рот свой закрой, комик. Я всё слышу. — Я на это и рассчитывал, — невозмутимо ответил Санс. Николь вздохнула, ставя чашки в раковину. Она знала, что этот разговор неизбежен. — Он просто… сделал то, что должен был, — тихо сказала она. — А конкретнее? — подал голос Кэррот. — Нам, простым смертным, тоже интересны детали подвига Геракла. Как ты убедил её поехать с тобой? Угрожал? Шантажировал? Применил своё коронное обаяние? Фэлл бросил на него испепеляющий взгляд. — Я просто с ней поговорил. В отличие от некоторых, я умею не только загадками изъясняться. И он, к всеобщему удивлению, начал рассказывать. Сжато, отрывисто, пропуская все эмоциональные детали. Про поездку, про кафе, про их разговор на пляже. Он говорил, а они слушали. И в комнате снова воцарилась тишина. Но теперь она была другой. Полной уважения. — А вы думали, я только картошку чистить умею? — усмехнулся Фэлл, едва закончив свой рассказ. В его голосе всё ещё слышалась привычная, колючая хрипотца, но в этот раз она была лишена яда. Это была просто… краска. Часть его образа, такая же неотъемлемая, как татуировки на шее. В повисшей после его рассказа тишине эта фраза прозвучала почти уютно. Санс, который до этого сидел с серьёзным, почти торжественным лицом, фыркнул, и его плечи затряслись от беззвучного смеха. Он откинулся на спинку стула, и его обычная, ленивая улыбка вернулась на место, но теперь в ней было что-то новое. Что-то, похожее на искреннее, глубокое уважение. — Что ж, — протянул он, глядя на Фэлла. — Снимаю шляпу, детектив Боунс. Ты, оказывается, не просто игрок в шашки. Ты тот самый игрок, который в середине партии вдруг решает, что ему надоело, переворачивает доску и строит из шашек замок. Не по правилам, но, чёрт возьми, эффектно. Кэррот, до этого молча наблюдавший за сценой с аналитическим интересом, медленно кивнул, отпивая свой остывший кофе. — Это не просто эффектно, — его голос, как всегда, был ровным и спокойным, но Николь уловила в нём нотки неподдельного удивления. — Это эффективно. Иногда самый прямой путь, который кажется самым безумным, и есть единственно верный. Особенно когда имеешь дело не с логикой, а с человеческими чувствами. Ты проигнорировал все переменные и ударил прямо в корень уравнения. Впечатляет. Фэлл на эту похвалу от двух главных «стратегов» их компании только хмуро отмахнулся, делая вид, что ему совершенно плевать. Но Николь видела, как едва заметно покраснели кончики его ушей. Он подошёл к столу, бесцеремонно стянул с тарелки Папайруса последний, самый румяный оладушек, и сунул его в рот целиком. — Да заткнитесь вы оба, — прожевав, буркнул он. — Умники нашлись. Николь смотрела на него, и её сердце наполнялось тихим, тёплым светом. Она видела его насквозь. Его напускную грубость, его смущение, его отчаянное желание сделать вид, что он не совершил ничего особенного. А он совершил. Он подарил ей нечто бесценное. Надежду. — Так! — Папайрус решительно хлопнул в ладоши, и звук получился таким громким и радостным, что все вздрогнули, глянув в дверной проём кухни. Папс, в свою очередь, посмотрел на Полину, которая всё это время сидела на диване тихо, как мышка, и с тревогой наблюдала за взрослыми разговорами. Папайрус увидел эту её зажатость, эту растерянность, и в его добром сердце тут же созрел план. — Эта гнетущая тишина и серьёзные разговоры совершенно не подходят для нашей новой гостьи! Я объявляю чрезвычайное положение уюта! Нам нужно построить… защитное поле! Неприступную крепость комфорта! — Форт? — догадалась Николь, и на её губах появилась улыбка. — Именно! — восторженно подтвердил Папайрус. — Крепость из одеял! Форпост из подушек! Неприступный бастион уюта прямо в нашей гостиной! Это укрепит наш командный дух и создаст идеальную атмосферу для дальнейшего отдыха! И, что самое главное, — он заговорщицки подмигнул Полине, — там можно будет есть оладьи и рассказывать секреты! Полина посмотрела на этого огромного, шумного, но такого доброго парня, и на её лице впервые за утро появилась робкая, искренняя улыбка. — Я… я никогда не строила форт, — тихо призналась она. — НИКОГДА?! — ужаснулся Папайрус с таким видом, будто она призналась, что никогда не ела мороженого. — Это… это нужно немедленно исправить! Это упущение вселенского масштаба! За дело, команда! Следующий час гостиная превратилась в поле битвы за уют. Это был организованный хаос в его самой чистой, незамутнённой форме. Папайрус, как и ожидалось, взял на себя роль главнокомандующего. Он даже где-то раздобыл лист ватмана и нарисовал на нём подробный план будущей крепости, с несущими конструкциями из стульев, фортификационными укреплениями из диванных подушек и стратегически важными точками для размещения мисок с попкорном. — Так! — командовал он, размахивая скрученным в трубочку чертежом. — Фэлл! Ты отвечаешь за тяжёлую артиллерию! Двигай диван к стене! Нам нужен плацдарм! Санс! Ты — наша главная опора! — В прямом и переносном смысле, — пробормотал Санс, который, не вставая с дивана, который Фэлл как раз пытался сдвинуть, лениво придерживал рукой ножку стула. — Эта колонна из стульев выглядит… неустойчиво. Она может упасть духом. Фэлл, кряхтя, сдвинул диван, на котором, как ни в чём не бывало, продолжал лежать Санс. — Может, ты слезешь со стратегического объекта, мешок с костями? — прорычал он. — Я не мешаю, — зевнул Санс. — Я провожу стресс-тест. Если конструкция выдержит мой вес, она выдержит всё. Николь и Полина, хихикая, таскали из спален одеяла, пледы и простыни. Это было похоже на подготовку к переселению народов. Они вдвоём пытались утащить огромное, тяжёлое стёганое одеяло из комнаты Папайруса, запутались в нём и с хохотом упали на пол, превратившись в бесформенную, колышущуюся кучу. Кэррот, как всегда, не принимал в суете прямого участия. Он устроился в кресле в углу, которое они не тронули, и с видом театрального критика наблюдал за их действиями, попивая свой кофе. — Нет-нет, — вдруг сказал он, когда Папайрус пытался закрепить простыню на торшере. — Угол натяжения не тот. Вы создаёте слабое звено в структуре, которое приведёт к коллапсу всей конструкции. И свет будет падать неправильно. Нарушится вся геометрия пространства. — Просто помоги нам, философ! — прорычал Фэлл. — Я и помогаю, — невозмутимо ответил Кэррот. — Оказываю моральную и интеллектуальную поддержку. Анализирую процесс. Наконец, через полчаса упорного труда, крепость была готова. Это было грандиозное, нелепое и абсолютно волшебное сооружение. Хаотичное нагромождение стульев, подушек и одеял всех цветов и размеров, занимавшее половину гостиной. Николь и Полина украсили вход гирляндой с тёплыми, жёлтыми огоньками, которую Санс «случайно нашёл» у себя в комнате. Они забрались внутрь. Там было тесно, тепло и пахло пылью, попкорном и детством. Тусклый свет гирлянды создавал магическую, интимную атмосферу. Они расселись на полу, на горе подушек, так близко друг к другу, что их колени и плечи соприкасались. Папайрус, как настоящая заботливая мама, притащил внутрь поднос с последними оладьями и кружками с какао. — Ну вот, — с гордостью сказал он, оглядывая своё творение и свою команду. — Теперь мы в безопасности. Они сидели в этом своём рукотворном убежище, отгороженные от всего мира тонкими стенами из одеял, и говорили. Не о проблемах. Не о прошлом. О всяких глупостях. Папайрус начал рассказывать историю из их с Сансом детства, о том, как они однажды построили похожий форт на заднем дворе и объявили его независимым государством. — …и я был королём, конечно же! — вещал он, активно жестикулируя. — А Санс был… ленивым придворным шутом! — Я был премьер-министром, отвечающим за внешнюю политику и послеобеденный сон, — поправил его Санс, устраиваясь поудобнее на подушках. — Моя политика заключалась в том, чтобы не делать резких движений и ждать, пока все проблемы решатся сами собой. Удивительно, но она работала. Полина, которая до этого сидела тихо, вдруг хихикнула. — А мы с Никой строили домик для фей, — тихо сказала она, и все посмотрели на неё. — Из веток и листьев. Ника говорила, что если оставить для них угощение — крошки от печенья, — то они исполнят одно желание. Николь улыбнулась, вспоминая это. — Исполнили? — спросил Папайрус. — Да, — кивнула Полина. — Я загадала, чтобы мама не ругалась на Нику за порванное платье. И она не ругалась. Наверное, феи с ней поговорили. Николь горько усмехнулась про себя. Она прекрасно помнила тот день. Мать не ругалась, потому что не заметила. Николь сама зашила это платье ночью, исколов все пальцы иголкой, чтобы Полина не расстраивалась. Фэлл, который до этого молчал, вдруг сказал, глядя в свою кружку: — А мы с Эджи ничего не строили. Мы ломали. В форте на секунду стало тихо. — Что ломали? — осторожно спросила Николь. — Старый сарай за домом, — хмыкнул Фэлл. — Нам было лет по десять. Он нам мешал. Мы решили его разобрать. Взяли молоток и лом. Разбирали три дня. Мать потом чуть не убила. Оказалось, она хранила там старую мебель. Он сказал это своим обычным, грубым тоном, но Николь услышала в его голосе что-то другое. Что-то тёплое. Воспоминание о том времени, когда они с братом были… командой. День медленно перетекал в вечер. Они доели оладьи, допили какао. Разговоры стали тише, ленивее. Санс уже откровенно спал, положив голову на плечо Фэлла. Фэлл делал вид, что его это бесит, но не двигался. Полина, уставшая от эмоций, тоже задремала, положив голову на колени Николь. Папайрус сидел с прямой спиной, борясь со сном, но его глаза то и дело закрывались. Николь сидела, обняв колени, и смотрела на них всех в тёплом свете гирлянды. Она осторожно гладила Полину по волосам. Она смотрела на эту странную, невозможную, такую правильную семью. И на Кэррота, который сидел напротив и смотрел на неё. — Ты построила хороший форт, сахарок, — тихо сказал он. — Это Папайрус построил, — так же тихо ответила она. — Нет, — он покачал головой. — Он построил стены из одеял. А ты построила то, что внутри. Ника не знала, что на это ответить. Она просто смотрела на него, на его медовые глаза, в которых плясали огоньки гирлянды. И она чувствовала, как её собственное сердце наполняется тихим, спокойным теплом. «Может быть, вот оно и есть, счастье? — подумала она, чувствуя, как её саму начинает клонить в сон. — Не какой-то грандиозный финал, не идеальная жизнь без проблем. А просто… вот это. Дурацкая, кривая крепость из одеял. Полная таких же сломанных, неправильных, но таких родных людей. И я. И впервые за долгое время мне не страшно, что я могу всё это разрушить». Разговоры стихли, уступив место ленивой, сонной тишине. Первым сдался Санс. Он не то чтобы уснул — он просто перешёл в свой обычный энергосберегающий режим. Его дыхание стало ровным и глубоким, а голова, до этого покоившаяся на плече Фэлла, медленно съехала ему на грудь. Фэлл, на удивление, не стал его спихивать. Он лишь недовольно проворчал что-то во сне, дёрнул плечом и затих, погружаясь в свой собственный, хмурый, но, судя по расслабленному лицу, спокойный сон. Полина, уставшая от долгой дороги и переизбытка эмоций, уснула ещё раньше. Она так и лежала, свернувшись калачиком у Николь на коленях, и её маленькая грудь мерно вздымалась в такт дыханию. Её лицо во сне было таким безмятежным, таким светлым, что Николь невольно улыбнулась, осторожно поправляя выбившуюся прядку волос с её щеки. Последним бастионом бодрости был Папайрус. Он сидел с идеально прямой спиной, как часовой на посту, и отчаянно боролся со сном. Его глаза то и дело закрывались, голова медленно клонилась к груди, но он тут же вздрагивал, резко выпрямлялся и обводил своё сонное царство ответственным взглядом. Но в конце концов природа взяла своё. После особенно долгого зевка, который мог бы посоперничать с рёвом льва, он обмяк и медленно, как подкошенное дерево, завалился набок, уткнувшись носом в гору подушек и мгновенно захрапев. Тихо, почти деликатно. Их осталось трое. Николь, Кэррот и тишина. Николь сидела, обняв колени, и смотрела на эту умилительную картину спящего хаоса. Она слушала их мерное, разноголосое дыхание — тихое сопение Санса, редкое ворчание Фэлла, почти беззвучное дыхание Полины и деликатный храп Папайруса. И в этой какофонии звуков была своя, особенная гармония. Гармония дома. Кэррот сидел напротив, в самой тёмной части их форта. Он не спал. Он просто сидел, прислонившись спиной к ножке стула, и смотрел на неё. В полумраке его медовые глаза казались почти чёрными, и в них, как всегда, плясали огоньки гирлянды. Он молчал, и это молчание было другим. Не аналитическим. А… выжидающим. — Интересное кино, — вдруг тихо сказал он, и его голос, лишённый привычной иронии, прозвучал в тишине неожиданно глубоко. — Все спят, а два главных невротика остались сторожить крепость. Символично. Николь криво усмехнулась. — Почему сразу невротика? Может, мы просто самые ответственные. — Ответственные? — он хмыкнул. — Санс сейчас во сне, вероятно, разрабатывает новую теорию струн, где все струны сделаны из кетчупа. Папайрус видит героические сны, где он спасает мир от нашествия недосоленных супов. А мы с тобой сидим и боимся закрыть глаза, потому что не уверены, что мир, который мы увидим, когда их откроем, не рассыплется. Да, определённо, мы самые ответственные. Она вздохнула. Он был прав, чёрт возьми. — Просто… слишком много всего, — прошептала она, глядя на спящую сестру. — Боюсь, что если я сейчас усну, то проснусь, а её здесь не будет. Что всё это — просто сон. — А может, всё остальное было сном? — так же тихо спросил он. — Все эти пять лет. А сейчас ты как раз проснулась. Не думала об этом? Она покачала головой. — Слишком хороший сон, чтобы быть правдой. Кэррот долго молчал, глядя на неё. А потом медленно, стараясь не шуметь, начал двигаться. Он осторожно, как сапёр, отодвинул храпящую тушу Папайруса, который во сне пытался обнять подушку, но вместо этого обхватил ножку стула. Освободив себе немного пространства, Кэррот пересел. Ближе. Теперь их разделяли всего полметра и спящий Санс, который уютно устроился на груди Фэлла. — Знаешь, в чём главная проблема таких крепостей? — спросил он, и теперь его шёпот был совсем рядом. — В чём? — Они создают иллюзию безопасности, — сказал он. — Тебе кажется, что ты отгородилась от мира, что здесь тебя никто не достанет. А на самом деле все твои монстры — они уже внутри. Забрались сюда вместе с тобой, — он говорил это, глядя не на неё, а на спящего Папайруса. — Вон, например, его монстр, — кивнул он на Папса. — Страх не оправдать ожиданий. Быть недостаточно хорошим героем. Он спит, а монстр нет. Он сидит у него в голове и шепчет: «А ты точно всё сделал правильно?». Николь проследила за его взглядом. — А у Санса? Какой у него монстр? — У Санса? — Кэррот усмехнулся. — У него самый хитрый монстр. Он притворяется ленью. Он говорит ему: «Забей, расслабься, зачем напрягаться, всё равно ничего не изменишь». А на самом деле этот монстр — страх. Страх снова взять на себя ответственность за чужое счастье и не справиться. Он один раз уже попробовал. Ему не понравилось. Она посмотрела на спящего комика. И его безмятежное лицо уже не казалось таким уж безмятежным. — А у Фэлла? — У Фэлла не монстр. У него целая армия, — Кэррот перевёл взгляд на татуированного парня. — И главный их генерал — гнев. Он думает, что если будет кричать громче всех, то заглушит другой голос у себя в голове. Тот, который шепчет ему, что он такой же, как его отец. Николь вздрогнула. Она вспомнила их разговор в своей гостиной. Он был прав. До ужаса прав. — А у тебя? — осмелилась спросить она, почти не дыша. — Какой у тебя монстр? Кэррот на несколько секунд замолчал. Он повернул голову и посмотрел ей прямо в глаза. И в этот момент огоньки гирлянды в его зрачках погасли, уступив место бездонной, тёмной пустоте. — А мой монстр, сахарок, — сказал он, и его голос стал абсолютно серьёзным, — самый скучный. Его зовут «всё равно». Ему действительно всё равно. Сгорят ли оладьи, построят ли форт, наступит ли завтра. Он просто наблюдает. Потому что он знает, что в конце всё равно будет одно и то же. Тишина. От его слов по спине Николь пробежал холодок. — Но это же… ужасно, — прошептала она. — Неа, — он снова усмехнулся, и пустота в его глазах исчезла, сменившись привычными искорками. — Это очень удобно. Никаких разочарований. Она хотела возразить, сказать, что это неправильно, что так нельзя жить. Но она посмотрела на него и поняла, что он не шутит. Он так живёт. — А у меня? — тихо спросила она. — Какой у меня монстр? Он долго смотрел на неё, и его взгляд был таким пронзительным, что ей стало не по себе. — А у тебя, сахарок, — сказал Кэрр, и его голос снова стал мягким, почти нежным, — самый коварный монстр. Он называется «а что, если?». А что, если я сделаю хуже? А что, если они меня возненавидят? А что, если я снова всё испорчу? Он не даёт тебе сделать ни шагу. Он заставляет тебя сидеть в своей ракушке и бояться. Он питается твоей неуверенностью. И он самый голодный из всех наших монстров. Николь опустила глаза. Она не могла спорить. Он снова был прав. — Но знаешь, в чём прикол? — вдруг сказал он, и его голос снова стал лёгким, почти весёлым. — В чём? — Монстры боятся света, — он кивнул на гирлянду. — И шума. И дурацких крепостей из одеял. Они сидят по углам и злятся, потому что мы не обращаем на них внимания. Она посмотрела на него, и на её губах появилась слабая улыбка. — Думаешь? — Уверен, — кивнул он. — Так что… — Кэррот снова подвинулся чуть ближе, и теперь их плечи почти соприкасались. — Раз уж мы с тобой тут на страже, давай хотя бы сделаем это комфортно. Она не поняла, что он имеет в виду. А он просто слегка наклонился и положил голову ей на плечо. Его волосы пахли чем-то свежим, как утренний дождь, и немного — табаком. Ника замерла, её сердце пропустило удар. — Что… что ты делаешь? — прошептала она. — Провожу тактическое отступление, — пробормотал он ей в плечо. — Мой монстр шепчет мне, что нужно держать дистанцию. А я решил его сегодня не слушать. Николь сидела, не шевелясь, чувствуя его тёплое, ровное дыхание. Её собственный монстр кричал ей в ухо: «Опасно! Слишком близко! Он что-то задумал!». Но была и другая часть её. Та, которая устала бояться. Та, которая хотела просто… тепла. Она медленно, очень медленно, склонила свою голову и положила её на его. Они сидели так, в тишине, две головы, склонившиеся друг к другу, в центре спящего мира. — Кэрр? — через некоторое время тихо позвала она. — М? — Спасибо, — прошептала она. — За что? — За то, что не дал моему монстру победить сегодня. Он долго молчал, а потом Ника почувствовала, как он улыбнулся. — Не за что, сахарок. Просто… передай своему монстру, что у него сегодня выходной. Как и у моего. Эти слова повисли в тёплом, спёртом воздухе их рукотворного убежища. Они были похожи на заклинание. Простое, но обладающее невероятной силой. Словно он одним этим шёпотом провёл черту, за которую их внутренним демонам вход был временно воспрещён. Николь сидела, не шевелясь. Она чувствовала тяжесть его головы у себя на плече, его ровное, тёплое дыхание, щекочущее шею. Её собственный монстр — вечный, надоедливый, шепчущий «а что, если?» — действительно замолчал. Он не исчез. Он просто затаился в углу, сбитый с толку этим неожиданным перемирием. Ника смотрела на спящие фигуры вокруг. На безмятежное лицо Полины у себя на коленях, на смешно приоткрытый рот Санса, на хмурые даже во сне брови Фэлла. Они все были здесь, в её крепости. И она была в их. Это было так… правильно. Так спокойно. Кэррот медленно, очень медленно, поднял голову с её плеча. Движение было плавным, ленивым, но в нём чувствовалась какая-то новая, непривычная решимость. Николь невольно затаила дыхание. Он повернулся к ней, и в полумраке, освещённые лишь тусклыми огоньками гирлянды, их лица оказались непозволительно близко. Она могла разглядеть каждую ресничку, каждую крошечную морщинку в уголках его глаз, когда он улыбался. Но сейчас он не улыбался. Кэрр смотрел на неё. Прямо. Без своей обычной, ленивой усмешки. Без иронии. Без философской отстранённости. Его медовые глаза, в которых обычно плясали бесенята, сейчас были тёмными, серьёзными, почти бездонными. И в этой глубине она увидела то, чего никогда не видела раньше. Не любопытство. Не анализ. А что-то другое. Что-то тёплое, уязвимое и… настоящее. Его рука, до этого спокойно лежавшая на подушке, медленно поднялась. Он делал это так осторожно, будто боялся, что она — всего лишь видение, которое может раствориться от одного неверного движения. Его пальцы, прохладные и длинные, коснулись её щеки. Легко, почти невесомо. Она вздрогнула, как от удара тока, но не отпрянула. Её кожа под его прикосновением горела. А потом он наклонился ещё ближе. И поцеловал её. Не в губы. В лоб. Это был не поцелуй страсти. Это был не поцелуй желания. Это было что-то гораздо более интимное. Его губы, сухие и тёплые, коснулись её кожи, и этот простой, целомудренный жест был похож на клятву. На благословение. На прощение. Он словно целовал не её, а всех тех её монстров, о которых они только что говорили. Словно говорил им: «Я вас вижу. Я вас не боюсь». Николь окаменела. Она забыла, как дышать. Её мозг, её тело — всё отключилось. Осталось только это. Ощущение его губ на её коже. Оглушительное, всепоглощающее. Кэррот почувствовал, как она замерла под его прикосновением. Он отстранился на миллиметр, всё ещё держа руку на её щеке. Он смотрел в её расширенные от шока, потемневшие глаза. «Ну вот, Кэррот. Доигрался, — пронеслось в его голове. Голос его внутреннего циника был полон язвительного торжества. — Ты перешёл черту. Нарушил главное правило наблюдателя. Теперь ты один из них. Чувствующий идиот. Что дальше? Начнёшь дарить ей цветы и писать дурацкие стихи?» Но был и другой голос. Тихий, почти забытый. Голос того маленького мальчика, который стоял и смотрел, как горит его мир. И этот голос шептал: «Ещё… пожалуйста… ещё…». Он снова наклонился. И его губы снова коснулись её кожи. Но в этот раз — по-другому. Это был не один, а целая серия коротких, судорожных, почти отчаянных поцелуев. Он целовал её висок, линию волос, закрытые веки, переносицу. Это было похоже на то, как измученный жаждой человек пьёт воду. Жаднo. Неуклюже. Не в силах остановиться. Он словно пробовал на вкус что-то, чего был лишен целую вечность. Тепло. Жизнь. Нежность. И это было так сладко, так одуряюще, что его собственный монстр по имени «всё равно» сжался в комок и заскулил от ужаса и восторга. Николь всё также сидела неподвижно. Её тело превратилось в камень, но внутри бушевал ураган. Каждое его прикосновение было как удар молнии. Она не понимала, что происходит. Её собственный монстр кричал, бился в истерике: «Беги! Это опасно! Он сломает тебя! Он играет! Он всегда играет!». Но она не могла сдвинуться с места. Потому что под этим напором, под этими неуклюжими, жадными поцелуями она чувствовала не игру. Она чувствовала его дрожь. Он дрожал. Едва заметно. И в этой дрожи было столько отчаяния и столько искренности, что её собственные страхи казались мелкими и незначительными. Кэрр снова отстранился, заглядывая ей в глаза. Его дыхание было тяжёлым, сбитым. Он смотрел на неё так, будто только что совершил самое страшное и самое прекрасное преступление в своей жизни. — Я же сказал, что сегодня не слушаюсь своих монстров… — прошептал он, и его голос был хриплым, надломленным. Эти слова были ключом. Объяснением. Признанием. Он не просто целовал её. Он боролся. С самим собой. С той пустотой, в которой жил годами. И она, Николь, была его полем боя. И, кажется, его знаменем победы. Он наклонился снова. Теперь — медленно. Теперь — целенаправленно. К её губам. Ника видела, как приближается его лицо. Видела отражение огоньков гирлянды в его тёмных, расширенных зрачках. Она чувствовала его дыхание на своих губах. Горячее, пахнущее кофе и чем-то ещё, чем пах только он. Миллиметр. Оставался всего один миллиметр. И её мир раскололся надвое. Одна её часть, та, что помнила Альфреда, та, что помнила боль и предательство, кричала: «Оттолкни! Беги! Не позволяй!». А другая… другая, новая, рождённая в этой крепости из одеял, шептала: «Останься… просто останься… посмотри, что будет…». Она зажмурилась, разрываемая между этими двумя желаниями. Между прошлым и возможным будущим. И именно в этот момент, в этой звенящей, натянутой до предела тишине, когда их губы почти соприкоснулись, мир взорвался. — МЫ ДОМА! А ВЫ ЧТО, СПИТЕ ВСЕ?! Громкий, весёлый, абсолютно неуместный голос Блу ударил по барабанным перепонкам, как кувалда. Он доносился снаружи, с первого этажа. За ним последовал другой голос. Более низкий, усталый и раздражённый. Голос Эджи. — Тише ты. Разбудишь всех. Звук открывающейся входной двери. Шаги на лестнице. Мир вернулся. Жестоко. Беспощадно. Кэррот отпрянул от неё так, будто его ударило током. Николь распахнула глаза. Они смотрели друг на друга, ошарашенные, с бешено колотящимися сердцами. Их момент, их хрупкий, волшебный мир был разрушен. Шум на первом этаже подействовал, как сигнал тревоги. — А? Что? — пробормотал Санс, резко садясь и роняя голову Фэлла с груди на подушку. — Блять… — сонно выругался Фэлл, которого грубо разбудило это движение. — Какого хрена?.. Папайрус подскочил так резко, что ударился головой о ножку стула, служившую опорой для их «крыши». — Вражеское вторжение?! — панически прошептал он, потирая ушибленное место. Вся магия исчезла. Крепость уюта превратилась в хаотичный лагерь разбуженных, недовольных солдат. Николь и Кэррот, как два нашкодивших подростка, отшатнулись друг от друга, стараясь сделать вид, что между ними было расстояние в километр. Её щёки пылали. Его лицо снова стало непроницаемой маской, но она видела, как нервно дёргается жилка у него на виске. Вход-лаз в их крепость откинулся, и в проёме показалась сначала любопытная макушка Блу, а за ним — хмурое, усталое лицо Эджи. — Ого, — с восторгом сказал Блу, оглядывая их помятые, заспанные лица и хаос внутри форта. — А вы тут, оказывается, не скучали! Он был таким искренне-радостным, таким невинным, что Николь почувствовала укол вины. Эджи молча обвёл их всех своим тяжёлым, оценивающим взглядом. Его глаза на долю секунды задержались на Николь и Кэрроте, которые сидели дальше всех друг от друга, но напряжение между которыми, казалось, можно было резать ножом. Он ничего не сказал. Но Николь показалось, что он всё понял. Безопасное место перестало быть безопасным. Их монстры, получившие выходной, с триумфальным рёвом возвращались на свои посты. Ника судорожно поправила волосы, отводя взгляд и уставившись на спящую на её коленях Полину с таким преувеличенным вниманием, будто видела её впервые в жизни. Её щёки пылали, и она чувствовала, как кровь стучит в висках, оглушая. Кэррот замер на долю секунды, а потом на его лицо вернулась привычная, ленивая, непроницаемая маска. Он зевнул, потянулся, с хрустом разминая затёкшие плечи, и его движение было таким нарочито-расслабленным, что казалось фальшивым. Он тоже избегал смотреть на Николь. Его взгляд скользил по спящим братьям, по потолку из одеял, по разбросанным подушкам — по чему угодно, только не на неё. — Блу! Эджи! — Папайрус, оправившись от шока, вскочил на ноги, едва не снося головой крышу их крепости. — Вы вернулись! Как съездили в город? Блу, ты нашёл те редкие карандаши для своего скетчбука? Он говорил громко, быстро, пытаясь заполнить неловкую паузу своим энтузиазмом. Но это было похоже на попытку заклеить трещину в плотине весёлым пластырем. — Нашёл! — радостно кивнул Блу, протискиваясь внутрь форта и плюхаясь на свободное место. — И ещё нашёл магазин с винтажными комиксами! Эджи, спасибо, что подвёз! Эджи не ответил. Он так и стоял в проёме, высокий, тёмный, как судья, пришедший вынести приговор. Он не зашёл внутрь. Он просто стоял и смотрел. Его взгляд, холодный и острый, медленно обводил их всех по очереди. Он задержался на растрёпанном Фэлле, на сонном Сансе, на суетливом Папайрусе. А потом его глаза остановились на них. На Николь и Кэрроте. Он не хмурился. Не злился. Он просто смотрел. И в этом его спокойном, анализирующем взгляде было столько тяжести, столько невысказанного подозрения, что Николь почувствовала, как по её спине пробежал холодок. — Что ж, — наконец произнёс он, и его голос был тихим, но резал, как стекло. — Похоже, пижамная вечеринка окончена. Пора возвращаться в реальный мир. И он, не говоря больше ни слова, развернулся и ушёл в сторону кухни. Его уход подействовал, как команда. Магия окончательно развеялась. Их маленькая, уютная пещера снова стала просто нагромождением старых одеял и стульев. — Он прав! — с деланой бодростью сказал Папайрус. — Пора разбирать наш штаб! Нас ждут великие дела! Началась неловкая, суетливая деятельность. Они разбирали форт, и каждое движение было пропитано этой звенящей неловкостью. Николь яростно сворачивала пледы, стараясь не поднимать глаз. Кэррот с таким усердием расставлял стулья по местам, будто от этого зависела судьба вселенной. Они двигались на разных концах комнаты, тщательно избегая друг друга, но она чувствовала его присутствие каждой клеткой. Чувствовала, как он старается не смотреть в её сторону так же сильно, как и она. Санс и Фэлл, окончательно проснувшись, молча наблюдали за этим странным, беззвучным танцем. Санс лениво потягивался, но его глаза, обычно сонные, сейчас были острыми и внимательными. Он видел всё. Фэлл же стоял, прислонившись к стене, и его взгляд, тяжёлый и хмурый, метался от Николь к Кэрроту и обратно. Ему не нравилось то, что он видел. Он не знал, что именно произошло в этом форте, пока он спал. Но он чувствовал, что что-то изменилось. И это изменение ему категорически не нравилось. Когда гостиная снова обрела свой привычный вид, они все переместились на кухню. Эджи уже сидел за столом с чашкой кофе и своим планшетом, делая вид, что полностью поглощён работой. Но Николь видела, как напряжена его спина. — Так, — Папайрус поставил на стол огромную стопку свежих блинчиков. — Налетай! Но былого веселья уже не было. Они ели почти молча. Блу пытался рассказывать о своей поездке в город, но его рассказ то и дело тонул в общей, напряжённой тишине. Николь ковыряла вилкой свой блинчик, не в силах проглотить и куска. Она чувствовала себя, как под микроскопом. Чувствовала на себе взгляд Эджи. Чувствовала хмурый, тяжёлый взгляд Фэлла. Чувствовала внимательный, анализирующий взгляд Санса. И она чувствовала, как Кэррот, сидевший напротив, старательно смотрит куда угодно — в окно, в свою тарелку, на Папайруса, — но только не на неё. И от этого было невыносимо. Она не могла понять, чего ей хотелось больше — чтобы он на неё посмотрел или чтобы он никогда больше на неё не смотрел. Его поцелуи всё ещё горели на её коже. Она помнила всё. Его дрожь. Его отчаянный, хриплый шёпот. И то, как её собственный мир на мгновение остановился. А потом — голос Блу. И всё рухнуло. Она резко отодвинула тарелку. — Спасибо, Папс, было очень вкусно, — её голос прозвучал слишком громко и фальшиво. — Нам с Полиной, наверное, пора. Нужно… вещи разобрать. Это была самая глупая отговорка, которую она могла придумать. Вещей у Полины был один маленький рюкзак. Но ей было всё равно. Ей нужно было бежать. — Уже? — расстроился Папайрус. — Вы же только пришли! — Нам правда пора, — она встала, взяв сестру за руку. Полина, ничего не понимая, послушно поднялась за ней. Николь почти бегом вышла из кухни, таща сестру за собой. Она чувствовала на своей спине пять пар глаз. И один, самый тяжёлый взгляд, от которого хотелось съёжиться. Когда они уже были в коридоре, обуваясь, её догнал голос Санса. — Эй, малая. Она обернулась. Он стоял, прислонившись к косяку, и в его руке была её кружка с лисой, которую она забыла на столе. — Забыла своего шпиона, — он протянул ей кружку. Она взяла её. Их пальцы на мгновение соприкоснулись. Его были холодными. — Спасибо. — Не кипишуй, — сказал он так тихо, что его услышала только она. — Утро вечера мудренее. Иногда. Ника кивнула, не в силах ничего ответить, и выскользнула за дверь. Они шли по двору в тишине. — Ника, что случилось? — наконец спросила Полина. — Ты какая-то… странная. И они все. — Всё нормально, Полли, — соврала Николь, глядя прямо перед собой. — Просто… просто сложный вечер. Они вошли в её дом. И тишина, от которой она ещё вчера бежала, теперь показалась ей спасением. Ника закрыла за собой дверь, повернула ключ в замке и прислонилась к ней лбом. Она была в безопасности. Но от кого она пряталась? От них? Или от самой себя? Ответа не было. Была только оглушительная, звенящая тишина. И привкус его губ, который она всё ещё чувствовала на своей коже. Вечер окончательно вступил в свои права, укутав маленький домик Николь в бархатную, чернильную темноту. Дождь давно прекратился, оставив после себя только запах влажной земли и мокрого асфальта, а в небе, чистом и бездонном, робко проступили первые, самые яркие звёзды. Тишина. После шумного, полного событий дня в доме братьев, эта тишина казалась оглушительной. Она была густой, тяжёлой, наполненной невысказанными словами и повисшими в воздухе вопросами. Николь и Полина готовились ко сну. Они двигались по комнате почти беззвучно, стараясь не нарушать хрупкое спокойствие. Полина, уставшая от переизбытка впечатлений, уже забралась в кровать, которую ей уступила Николь, и почти мгновенно уснула, свернувшись калачиком под одеялом. Её дыхание было ровным и глубоким. А Николь… Николь не могла уснуть. Она постелила себе на полу, на горе из матрасов и одеял, которые притащила из шкафа. Она лежала, глядя в тёмный потолок, и снова и снова прокручивала в голове события сегодняшнего дня. Крепость из одеял. Тепло гирлянды. Сонные лица братьев. И он. Кэррот. Его близость. Его шёпот. Его поцелуи, такие неуклюжие и такие настоящие. И тот момент… тот самый момент, когда весь мир, казалось, исчез, оставив только их двоих, и который был так жестоко, так бесцеремонно разрушен. Ника закрыла глаза, и её щёки снова вспыхнули. Она чувствовала себя… пойманной. Униженной. И, что было самым страшным, — разочарованной. Она злилась. На Блу и Эджи — за то, что они вернулись так не вовремя. На себя — за то, что позволила этому случиться, за то, что на мгновение потеряла контроль. И на него… она злилась на Кэррота. За то, что он снова играл. За то, что он снова превратил её в часть своего странного, непонятного эксперимента. Именно в этот момент, когда она лежала, утопая в своих злых, горьких мыслях, на тумбочке у кровати тихо завибрировал телефон. Николь замерла, её сердце пропустило удар. Она знала, кто это. Она чувствовала это. Дрожащей рукой девушка потянулась к телефону. Экран осветил её лицо холодным, призрачным светом. Одно новое сообщение. От него. [Открой окно] Коротко. Властно. Абсолютно в его стиле. Её первая мысль была — проигнорировать. Выключить телефон. Сделать вид, что она спит. Но вторая мысль, более сильная, более упрямая, заставила её сесть. Ника посмотрела на спящую Полину, а потом на тёмный прямоугольник окна. Её монстр по имени «а что, если?» сейчас кричал, срывая голос. А что, если он снова хочет поиграть? А что, если он хочет посмеяться над ней? Но была и другая мысль. А что, если… нет? Она тихо, стараясь не скрипеть половицами, поднялась на ноги. Подошла к окну. Её пальцы коснулись холодной ручки. Секунду она колебалась. А потом резко дёрнула раму на себя. Кэррот был там. Стоял внизу, в её саду, задрав голову. Тёмный силуэт на фоне ночного неба. Он не махал ей. Не улыбался. Просто стоял и ждал. Увидев её, он молча указал пальцем на водосточную трубу и на карниз под её окном. Она закатила глаза, но отошла от окна, давая ему пространство. Через полминуты его тёмная фигура появилась в оконном проёме. Кэрр двигался легко, почти бесшумно, как кошка. Он запрыгнул на подоконник, присел на корточки и, прежде чем спрыгнуть в комнату, бросил опасливый взгляд на кровать, где спала Полина. Этот жест, эта тихая забота о покое её сестры, немного смягчил гнев, кипевший в груди Николь. Кэррот спрыгнул на пол, также бесшумно. И встал перед ней. Они стояли в полумраке, в метре друг от друга. Тишина была такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. — Какого чёрта, Кэррот? — наконец прошипела она, и её шёпот был острым, как лезвие. — Что это было? Ещё одна твоя игра? Новый эксперимент? «Что будет, если поцеловать подопытного кролика, а потом сделать вид, что ничего не произошло»? Парень не ответил сразу. Он просто смотрел на неё, и в его глазах, привыкших к темноте, отражался слабый свет уличного фонаря. — Думал, что игра, — наконец тихо сказал он. — Оказалось, нет. Его честность обезоруживала. Она хотела кричать, хотела ударить его, но вместо этого просто стояла и смотрела, не в силах вымолвить ни слова. — Мой монстр — «всё равно», помнишь? — продолжал он, и его голос был тихим, почти беззвучным. — Он мой лучший друг и мой самый страшный враг. Он защищает меня от боли. От разочарований. Он просто… выключает всё. А в тот момент… в крепости… — он запнулся, подбирая слова. — Мне впервые за очень долгое время было не всё равно. Совсем не всё равно. И я… испугался. И сделал то, чего боюсь больше всего, — он криво усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи. — Я почувствовал. Николь молчала, её гнев медленно таял, сменяясь чем-то другим. Сложным. Непонятным. — Прости, — сказал он. — Не за то, что хотел. Я не буду врать, я хотел. А за то, как это было. Неуклюже. Глупо. И… на глазах у всех. Я поставил тебя в ужасное положение. Испугал. Я не должен был, — Кэррот сделал шаг к ней. Ника не отступила. — Я всё испортил, — прошептал он, и его голос был полон такого искреннего сожаления, что у девушки защемило в сердце. — Тот момент. Он был… правильным. Тихим. Настоящим. А я превратил его в неловкий цирк. Николь смотрела в его глаза и видела там не игрока. Она видела растерянного, напуганного парня, который впервые за много лет осмелился выйти из своей скорлупы и тут же получил по ней молотком. — Давай попробуем ещё раз? — вдруг предложил он, и его шёпот был почти умоляющим. — Не здесь. Не так. По-настоящему. Николь непонимающе нахмурилась. — О чём ты? — Пойдём куда-нибудь, — сказал он. — Только ты и я. Никаких фортов, никаких спящих братьев, никаких монстров. Просто… посмотрим, что получится. Без игры. Я хочу… я хочу узнать, каково это. Быть не наблюдателем. А участником. С тобой. Это было признание. Самое честное, самое уязвимое, которое она когда-либо слышала. Он предлагал ей не просто свидание. Он предлагал ей увидеть его. Настоящего. Без маски. — Кэррот, я… — начала она, но её собственный голос подвёл её. Ника не знала, что сказать. Её мир, только-только начавший обретать какую-то стабильность, снова перевернулся. Полина. Фэлл. Теперь он. Это было слишком. Слишком много. Слишком быстро. — Я не знаю. Слишком много всего. Мне нужно… время. Она ожидала чего угодно. Уговоров. Насмешки. Раздражения. Но он просто кивнул. Так легко, так просто. — Хорошо, — сказал он. — Я понял. Время так время, — Кэрр отступил на шаг назад, к окну. — Я пойду. Он уже закинул ногу на подоконник, готовый исчезнуть в ночи так же, как и появился. Но вдруг остановился. Обернулся. — Только не думай слишком долго, сахарок, — сказал он, и на его губах снова появилась его фирменная, лёгкая усмешка. Но теперь она выглядела по-другому. Не насмешливой. А… тёплой. — А то твой монстр «а что, если?» снова построит баррикады. А я не уверен, что у меня хватит одеял, чтобы построить форт для штурма. И он исчез. Просто растворился в темноте, оставив после себя только запах ночного воздуха и лёгкий шорох листьев. Николь осталась стоять посреди комнаты, у открытого окна. Холодный ветер трепал её волосы и холодил разгорячённые щёки. Она поднесла пальцы к своему лбу. Он всё ещё, казалось, хранил тепло его губ. Николь не знала, что будет дальше. Она не знала, что ответит ему. Но она знала одно. Это была больше не игра. И от этого было одновременно и страшно, и до одури, до головокружения, волнительно.