Шесть дорог к тебе

Послеполуденная тишина в доме Николь была густой, почти осязаемой. Она пахла лимонным средством для мытья полов, озоном из приоткрытого окна и чем-то ещё, неуловимо-спокойным — запахом порядка. Последние несколько часов она, сама того не осознавая, занималась ритуалом. Она наводила чистоту. Не потому, что было грязно, а потому, что ей отчаянно нужно было вернуть контроль хоть над чем-то. Ника разбирала книги, расставляя их по цвету корешков. Протирала пыль с поверхностей, которые итак блестели. Мыла полы, методично, сантиметр за сантиметром, двигаясь от дальнего угла к выходу. Каждое это простое, механическое действие было для неё способом заглушить внутренний шум. Шум прошедших недель. Шум мыслей, которые роились в голове, как встревоженные пчёлы. Она думала о том, каково это — нырять в чужую тьму. Исследовать чужие шрамы. Танцевать на краю пропасти. Это было пьяняще. Опасно. И до одури, до изнеможения, утомительно. Её собственный эксперимент, её попытка распутать этот узел из шести нитей, превратился в эмоциональный марафон, который выжал из неё все соки. И теперь… теперь наступала его неделя. Неделя Папайруса. Николь остановилась посреди гостиной, опираясь на швабру, и прикрыла глаза. Что она чувствовала, думая о нём? Не азарт. Не страх. Не желание разгадать ребус. Она чувствовала… тишину. Тепло. Что-то простое, светлое и до ужаса пугающее в своей незамутнённости. Он был как солнечный свет после долгой полярной ночи. И она, привыкшая к полумраку, боялась. Боялась, что этот свет окажется слишком ярким. Слишком… простым. Что после всех этих американских горок, после всех этих путешествий в бездну, её израненная душа просто не сможет оценить простое, тихое счастье. Что ей станет скучно. И от этой мысли ей стало стыдно. Стыдно перед ним. Перед его искренностью, перед его чистым, как родниковая вода, чувством. Их ночная переписка была такой… папирусовской. После её короткого, почти извиняющегося сообщения, он ответил целым каскадом восторженных смайликов и планов, один безумнее другого. А потом, под конец, пришло то самое, от чего у неё до сих пор щемило в груди. Папайрус: «Знаешь, Ника, забудь всё, что я предлагал. Это всё не то. Эта неделя — не про меня. Она — про тебя. Я очень хочу, чтобы ты отдохнула. Поэтому я сам всё придумаю. Просто жди моего официального приглашения!» И вот, днём, когда она уже почти забыла об этом в своей уборочной лихорадке, её телефон пиликнул. Папайрус: «Официальное приглашение! Я имею честь пригласить великолепную леди Николь на “Первый Ужин Первой Недели”. Место встречи: твой дом. Время: семь часов вечера. Дресс-код: прекрасное настроение. Явка строго обязательна!» Николь улыбнулась, перечитывая это сообщение. Он был таким… трогательным в своей серьёзности. Таким настоящим. Она отставила швабру. Посмотрела на часы. Шесть вечера. Пора было готовиться. Но что надеть на ужин с солнцем? Этот простой, казалось бы, вопрос, поставил её в тупик. Николь подошла к своему старому, скрипучему шкафу и распахнула дверцы. На неё посмотрела вся её прошлая и настоящая жизнь в виде одежды. Каждая вещь была якорем, воспоминанием, ролью, которую она играла. Вот кожаная куртка, всё ещё висящая на отдельной вешалке. Она пахла им — дымом, металлом и свободой. Слишком по-фэлловски. Рядом — то самое элегантное, строгое чёрное платье, которое она покупала для похода в ресторан Эджи. Слишком холодно. Слишком официально. На полке лежала её любимая, уютная серая толстовка, в которой она провела столько тихих, спокойных часов рядом с Сансом. Слишком по-домашнему. Слишком… по-дружески. Она перебирала вешалки, и её пальцы скользили по тканям, как по страницам дневника. Эта неделя будет другой. Она не требовала ни брони, ни маски, ни уюта старой дружбы. Папайрус… он был другим. «Он единственный, — с внезапной, оглушительной ясностью подумала она, глядя на своё отражение в тусклом зеркале на дверце шкафа. — Единственный из всех, в ком нет тьмы. Нет двойного дна, нет скрытых мотивов, нет болезненной, колючей изнанки. Он не пытается меня разгадать, как Кэррот. Не пытается меня подчинить, как Эджи. Не пытается меня защитить от всего мира, как Фэлл. Не снимает маску рядом со мной, как Блу. И не понимает меня без слов, как Санс. Он просто… смотрит на меня. И видит что-то хорошее. И рядом с ним… рядом с ним отчаянно хочется быть этим хорошим». Её выбор был сделан. Она достала с самой дальней вешалки то, что не надевала уже очень давно. Простое, летнее платье персикового цвета. Оно было из лёгкой, струящейся ткани, с открытыми плечами и свободной юбкой, которая, она знала, будет красиво развеваться при ходьбе. Это было платье не для битвы. Не для игры. Не для работы. Это было платье для… счастья. Ника приняла душ, смывая с себя не только пыль после уборки, но и всю тяжесть прошедших недель. Уложила волосы, позволив им лечь мягкими, свободными волнами ей на плечи. А потом, помедлив секунду, подошла к туалетному столику. Она почти никогда не красилась. Но сегодня… сегодня ей захотелось. Не для него. Для себя. Она нанесла на ресницы тушь, делая взгляд более открытым, и тронула губы лёгким, персиковым блеском. Она посмотрела на своё отражение. И впервые за долгое время девушка, смотревшая на неё из зеркала, ей понравилась. Она выглядела… отдохнувшей. Спокойной. И немного влюблённой. В саму жизнь. Ровно в семь ноль-ноль в дверь позвонили. Два коротких, аккуратных звонка. Николь сделала последний глубокий вдох, усмиряя внезапно затрепетавших в животе бабочек, и пошла открывать. Он стоял на пороге. И на секунду она его не узнала. Перед ней стоял… мужчина. Высокий, статный. На нём была идеально отглаженная, ослепительно-белая рубашка и простые, тёмные брюки. Эта строгая одежда делала его плечи шире, а фигуру — мужественнее. Он выглядел старше. Серьёзнее. А в руках он держал огромный, солнечный букет подсолнухов. Но не это заставило её замереть. А его реакция. Когда Папс увидел её, все слова, которые он, очевидно, репетировал, вылетели у него из головы. Его рот чуть приоткрылся. Глаза, обычно сияющие восторгом, сейчас распахнулись в чистом, незамутнённом изумлении. Густой, искренний румянец начал медленно заливать его скулы, шею, добираясь до самых кончиков ушей. Он просто стоял и смотрел на неё, как на восьмое чудо света, которое внезапно материализовалось у него на пороге. «Господи, он так старается, — пронеслось в её голове, и волна такой тёплой, такой пронзительной нежности захлестнула её. — Он так боится всё испортить». «Так. Спокойно. Ты — Папайрус, — мысленно командовал он сам себе, чувствуя, как потеют ладони. Его сердце колотилось где-то в горле. Он забыл всё. Все свои отрепетированные фразы. Он видел только её. В этом платье. С распущенными волосами. С этой мягкой улыбкой. Она была… она была солнцем. Его личным, настоящим, живым солнцем. — Просто. Сделать. Её. Счастливой. Это твой единственный план, идиот». — Привет, Папс, — наконец сказала она, и её голос прозвучал мягко, почти мурлыкающе, чтобы не спугнуть его. — Н-ника… — его голос предательски скрипнул. — Привет. Ты… — он сглотнул, пытаясь найти слова. — Ты выглядишь… как… как солнце. Это было так неуклюже, так по-детски и так невероятно искренне, что она не выдержала и рассмеялась. Счастливо, свободно. — А ты принёс целое поле, — она кивнула на букет. Он, словно очнувшись, неловко протянул ей цветы, а вместе с ними — и плетёную корзину, и белую коробку из пекарни. — Это… это тебе! — выпалил он. Николь осторожно взяла букет. Их пальцы на секунду соприкоснулись. — Спасибо, Папс, — прошептала она. — Они прекрасны. Проходи. Она отступила в сторону, пропуская его в дом. Он шагнул внутрь, и её маленькая, тихая прихожая тут же наполнилась запахом солнца, полей и его лёгкого, свежего парфюма. А ещё — чем-то съестным. Первый вечер их недели официально начался. Николь поставила огромный букет подсолнухов в самую большую вазу, которая у неё была, и цветы тут же, словно маленькие солнца, озарили всю её кухню. Она повернулась и увидела, как Папайрус, с видом полководца, вступающего на вражескую территорию, решительно входит в её кухонное пространство. Он поставил свою плетёную корзину и белую коробку на стол и повернулся к ней, потирая руки с таким энтузиазмом, словно собирался не ужин готовить, а спасать мир. — Итак! — его голос, обычно такой громкий и звенящий, сейчас был чуть тише, почти заговорщическим. — Первым делом, великолепная леди Николь, я должен попросить вас удалиться из операционной! — Из операционной? — она усмехнулась, оперевшись о дверной косяк. — Конечно! — он абсолютно серьёзно кивнул. — Сегодня здесь будет твориться кулинарная магия! А магия, как известно, не терпит посторонних глаз! Великий Папирус должен быть полностью сосредоточен на процессе! Он говорил это, но Николь видела, как он волнуется. Видела, как он украдкой поглядывает на её плиту, на её кастрюли, словно пытаясь оценить поле предстоящей битвы. Он был не в своей тарелке, и от этого его серьёзность казалась ещё более трогательной. «Он боится, что я увижу, как он ошибается, — с нежностью подумала она. — Он хочет, чтобы я увидела только идеальный результат. Его старания… они такие чистые. Такие детские и взрослые одновременно». — Хорошо, маэстро, — она подняла руки, сдаваясь. — Кухня в вашем полном распоряжении. Только, пожалуйста, не сожгите мне дом. — Не беспокойся! — он уверенно махнул рукой. — У меня всё под контролем! Она ушла в гостиную, устроилась на диване с книгой, но не могла прочесть ни строчки. Всё её внимание было приковано к звукам, доносившимся с кухни. А звуки были… странными. Сначала — уверенное постукивание ножа по разделочной доске. Потом — какое-то яростное шипение, сопровождавшееся его приглушённым, но полным энтузиазма «Ахахах…». Затем что-то с глухим стуком упало на пол, и она услышала его обеспокоенное «Ой!». Через пару минут до неё донёсся запах. Не горелого. А чего-то… экзотического. Смесь томатов, базилика и… корицы? Николь с трудом сдержала смех, прикрыв рот рукой. Она уже примерно представляла, что её ждёт. Но она решила не вмешиваться. Это был его вечер. Его сцена. Наконец, примерно через час, он вышел из кухни. Его идеально белая рубашка была забрызгана томатным соусом, на щеке красовался мазок чего-то зелёного, а волосы были растрёпаны. Но лицо его сияло от гордости. — Леди Николь, — торжественно провозгласил он. — Ваш ужин подан! Она вошла на кухню. На её маленьком столике, который он накрыл клетчатой салфеткой из своей корзины, стояли две тарелки. В них, горкой, возвышались спагетти. Соус был подозрительно яркого, оранжевого цвета, и от него действительно тонко пахло корицей. — Это… — она пыталась подобрать слова. — Это мой новый, секретный рецепт! — с гордостью заявил он, отодвигая для неё стул. — Я назвал его «Триумф Папируса»! Угощайся! Она села. Папс сел напротив и уставился на неё выжидающим, полным надежды взглядом. Николь намотала на вилку спагетти, зачерпнула немного соуса и, собрав всю свою смелость, отправила в рот. И… это было не ужасно. Это было просто… странно. Очень странно. Вкус томатов смешивался со сладковатым привкусом корицы и чем-то ещё, неуловимо-пряным, что она не могла определить. Это было съедобно. Но это определённо не было триумфом. Она медленно прожевала, пытаясь сохранить на лице непроницаемое выражение. Он смотрел на неё, и в его глазах плескалась такая мольба, что у неё защемило сердце. — Ну как?! — не выдержал он. Николь сглотнула. И улыбнулась. — Это… очень необычно, Папс, — честно сказала она. — Я никогда ничего подобного не пробовала. Его лицо тут же расплылось в счастливой улыбке. — Я знал! Я знал, что мой гений будет оценён по достоинству! Они ели. Вернее, она мужественно пыталась есть, а он с восторгом поглощал своё творение, рассказывая ей, как долго он подбирал идеальное сочетание специй. И глядя на его счастливое, перепачканное в соусе лицо, Николь поняла, что готова съесть ещё хоть три тарелки этой странной еды, лишь бы видеть его таким. Когда с «триумфом» было покончено, он с таинственным видом поставил на стол ту самую белую коробку из пекарни. — А теперь, — сказал он, и его голос стал серьёзным, — план Б. Папс открыл коробку. Внутри, на белой пергаментной бумаге, лежали два идеальных, воздушных, политых шоколадной глазурью эклера. — Я… — он запнулся, и его щеки снова залил румянец. — Я подумал… на случай, если мой кулинарный гений снова превзойдёт человеческое понимание… у нас должен быть запасной вариант. Он посмотрел на неё, и в его взгляде было столько трогательной, обезоруживающей самоиронии, что она не выдержала. Она протянула руку через стол и накрыла его ладонь своей. — Папс, — тихо сказала она. — Это был самый лучший ужин в моей жизни. И это была абсолютная, чистая правда. Они сидели в уютной, тёплой тишине, которая наступает после вкусной еды и искреннего смеха. Грязные тарелки из-под «Триумфа Папируса» были деликатно отодвинуты в сторону, а в центре стола, как главный победитель этого вечера, стояла пустая белая коробка. Последний эклер был съеден, последняя чашка чая — выпита. Вечер подходил к своему логическому завершению. Николь смотрела на Папайруса, который с абсолютно счастливым видом откинулся на спинку стула, и чувствовала, как внутри неё разливается спокойствие. С ним было так… просто. Не нужно было подбирать слова, не нужно было анализировать каждый жест. Он был открытой книгой, написанной самым простым и самым красивым языком — языком искренности. Папайрус, в свою очередь, чувствовал себя так, словно только что сдал самый сложный экзамен в своей жизни. Она смеялась. Она съела его ужасные спагетти. Она сказала, что это был лучший ужин. Его миссия на сегодня была выполнена. Но оставалась ещё одна, самая страшная часть. Слова. Он репетировал их. Он выстраивал их в голове в идеальном порядке. Но сейчас, глядя на неё, на её мягкую улыбку в тёплом свете кухонной лампы, все его заготовки испарились. Он прокашлялся, садясь прямее. Его руки, лежавшие на столе, нервно сцепились в замок. — Ника, — начал он, и его голос прозвучал слишком громко, слишком официально. Он снова кашлянул, уже тише. — Я… я хотел тебе кое-что сказать. Она молча ждала, и её внимательный, тёплый взгляд одновременно и придавал ему сил, и заставлял его нервничать ещё больше. — Если честно, — он упрямо смотрел на свои сцепленные пальцы, — я очень волновался перед сегодняшним вечером. Очень. Я, наверное, раз сто переодевался. И три раза переделывал соус. Санс сказал, что я похож на пингвина на первом свидании. Наверное, он был прав. Николь тихо хихикнула, и от этого звука ему стало чуть легче. — Я знаю, — продолжал он, наконец набравшись смелости и подняв на неё взгляд, — что последние… недели были для тебя непростыми. Я не лезу. Я не спрашиваю. Я, наверное, многого не понимаю. Я не такой умный, как Санс, и не такой… сложный, как остальные. «Я просто… я, — с отчаянием думал он. — И этого, наверное, так мало. Но это всё, что у меня есть». — Но я… — он сделал глубокий вдох. — Я очень, очень постараюсь сделать так, чтобы эта неделя была для тебя другой. Не про загадки или боль. А про… что-то простое. И светлое. Я хочу, чтобы ты отдохнула. И улыбалась. По-настоящему. Вот. Это всё, что я хотел сказать. Он закончил. Выпалил всё на одном дыхании. И замер, ожидая её реакции, как приговора. Николь смотрела на него, на его раскрасневшееся, честное, до боли открытое лицо. И чувствовала, как её собственное сердце тает, как кусочек сахара в горячем чае. Он не пытался её впечатлить. Он не пытался её выиграть. Он не хотел ничего для себя. Он просто, со всей своей огромной, светлой душой, хотел, чтобы она была счастлива. И эта простая, незамутнённая, почти детская чистота его порыва была таким оглушительным контрастом со всем тем сложным, больным и тёмным, с чем она сталкивалась в последнее время, что у неё защипало в глазах. Она протянула руку через стол и снова накрыла его напряжённые, сцепленные в замок, пальцы своей ладонью. — Папс, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Тебе не нужно стараться, — он непонимающе нахмурился. — Этот вечер… — она чуть сжала его руку. — Он уже самый особенный. Спасибо тебе. Он смотрел на неё, на её блестящие от непролитых слёз глаза, на её тёплую, нежную улыбку. И он понял. Он всё сделал правильно. Вечер закончился также тихо и неловко, как и начался. Он помог ей убрать со стола, отказываясь от её протестов. Потом, у двери, Папс долго и мучительно надевал свои ботинки, несколько раз уронив ложечку для обуви. — Ну… — сказал он, уже стоя на пороге. — Я пойду. — Да, — кивнула она. — До завтра, леди Николь! — вдруг выпалил он, возвращая себе свою официальную, защитную маску. — До завтра, сэр Папайрус, — улыбнулась она. Он развернулся и быстро, почти бегом, пошёл по дорожке, словно боясь, что если он задержится ещё на секунду, то скажет или сделает какую-нибудь глупость. Николь закрыла за ним дверь и прислонилась к ней спиной. Она закрыла глаза. В доме пахло подсолнухами, шоколадными эклерами и его свежим, чистым парфюмом. Она была одна. Но впервые за долгое время она не чувствовала себя одинокой. Первый день их недели подошёл к концу. И он не был похож ни на шторм, ни на полёт в бездну. Он был похож на тёплый, солнечный, тихий рассвет. И Николь с удивлением поняла, что отчаянно хочет увидеть, каким будет следующий день. *** Утро второго дня было пропитано запахом подсолнухов и тихим, почти благоговейным волнением. Папайрус, как и обещал, пришёл за ней ровно в десять. Он был одет не в свою привычную, домашнюю одежду, а в простые, но идеально выглаженные брюки и тёмное поло. Он выглядел собранным, серьёзным, и от вчерашней неловкой робости не осталось и следа. — Готова? — спросил он, и в его голосе звучали новые, стальные нотки. — Всегда готова, — улыбнулась она, подхватывая свой рюкзачок. Они поехали на его стареньком, но идеально чистом пикапе. Поездка прошла в комфортном молчании, которое изредка прерывалось его короткими, деловыми комментариями о маршруте. Николь чувствовала — что-то изменилось. Он вёл её на свою территорию. И правила на этой территории были другими. Полицейская академия встретила их строгим, почти военным величием. Огромное, серое здание из бетона и стекла, окружённое высоким забором с колючей проволокой. Идеально подстриженные газоны, ровные, как по линейке, дорожки, флаг, гордо реющий на высоченном флагштоке. Здесь не было места хаосу. Здесь царил порядок. Папайрус остановил машину на парковке, заглушил мотор. Повернулся к ней. — Ника, — его голос был серьёзным. — То, что ты сегодня увидишь… это не игра. Это моя работа. Моя будущая жизнь. Здесь всё по-настоящему. Просто… будь готова. Она кивнула, и её собственное, немного легкомысленное настроение, сменилось собранным, внимательным ожиданием. Они вышли из машины. И в тот момент, когда ноги Папайруса коснулись асфальта академии, он преобразился. Это было почти незаметно, но Николь, с её обострённым чутьём на людей, уловила эту перемену мгновенно. Его спина, и без того прямая, стала ещё прямее, почти струной. Его плечи расправились. Его движения, обычно немного размашистые и полные энтузиазма, стали точными, экономичными, выверенными. А его лицо… с него исчезла всякая мягкость. Оно стало сосредоточенным, строгим. Даже его походка изменилась. Он шёл не просто по дорожке. Он маршировал. «Господи, — с тихим изумлением подумала она, едва поспевая за ним. — Это… это не Папс. Это кто-то другой». Он вёл её по территории, и это была не прогулка, а экскурсия. — Слева — главный корпус, — ровным, почти безэмоциональным голосом говорил он, указывая на огромное здание. — Лекционные залы, библиотека, администрация. Справа — тир. Туда нам сегодня нельзя, идут зачётные стрельбы. А прямо по курсу… — он остановился. Перед ними раскинулся огромный тренировочный плац. Полоса препятствий, которая казалась Николь декорацией к какому-то боевику. Высоченные деревянные стены, рвы с грязной водой, лабиринты из колючей проволоки, канаты, перекладины. И на этой полосе, как муравьи, двигались люди. Десятки молодых парней и девушек в одинаковой, тёмно-синей форме. Они бежали, ползли, карабкались, и их движения были такими же точными, быстрыми и безжалостными к себе. Воздух здесь пах иначе. Потом, влажной землёй и… дисциплиной. Было слышно пыхтение, глухие удары тел о маты, короткие, резкие выкрики инструкторов. «Я думала, он просто… учится, — пронеслось в её голове. — Как в университете. Ходит на лекции, сдаёт экзамены. А он… он здесь каждый день проходит через ад. И он делает это добровольно». Она посмотрела на него, на его серьёзный, сосредоточенный профиль, и её восприятие этого человека, которого, как ей казалось, она знала, как облупленного, треснуло и рассыпалось в пыль. Тот милый, немного наивный мальчик, который готовил ей странные спагетти и дарил подсолнухи, сейчас стоял рядом, но мысленно он был уже там, на этом плацу. Он был воином. «Пожалуйста, пусть ей понравится, — гулко стучало в груди у Папайруса. Он чувствовал её взгляд, но боялся посмотреть на неё. Боялся увидеть в её глазах то, чего боялся больше всего — разочарование. Или, что ещё хуже, — жалость. — Пусть она увидит. Пусть она поймёт, что я могу быть не только тем, кто приносит цветы и печёт эклеры. Что я могу быть сильным. Что я смогу её защитить». — Вон там, — он кивнул в сторону небольшой трибуны для наблюдателей. — Тебе будет всё видно. Я сейчас переоденусь и присоединюсь к своей группе. Он посмотрел на неё. Всего на секунду. И в этой секунде было всё: его волнение, его надежда, его отчаянная просьба. «Поверь в меня». Николь молча кивнула и пошла к трибуне. Она села на жёсткую, холодную скамью и стала ждать. Ждать появления Кадета Боунса. Она сидела на жёсткой, выкрашенной в серый цвет, скамье пустой трибуны, и чувствовала себя чужой. Посторонним наблюдателем, случайно попавшим на закрытый показ чужой, непонятной, суровой жизни. Мир здесь, на тренировочном плацу, жил по своим законам. Он был пропитан запахом пота, влажной земли и какой-то почти осязаемой, звенящей дисциплины. Всё вокруг было подчинено строгому, безжалостному ритму. Группа кадетов, как единый, слаженный механизм, синхронно отжималась от земли под хриплые, гортанные команды инструктора. Их тела двигались в унисон, их дыхание было одним, общим, рваным выдохом. Другая группа бежала по периметру плаца, и их тяжёлые армейские ботинки отбивали по асфальту чёткий, монотонный, почти гипнотический ритм. Здесь не было места индивидуальности. Здесь была только команда. Цель. Преодоление. Николь смотрела на этих молодых, сильных парней и девушек. На их сосредоточенные, мокрые от пота лица. На их напряжённые, налитые силой мышцы. И она не могла. Не могла совместить эту картину с тем Папайрусом, которого знала. С тем неуклюжим, добрым, немного смешным парнем, который с восторгом рассказывал ей про свои кулинарные эксперименты и краснел от каждого её комплимента. Тот Папайрус и эти люди, казалось, принадлежали к разным, непересекающимся вселенным. «Что я здесь делаю? — с внезапной, острой тревогой подумала она. — Может, это была ошибка? Может, я не должна была приходить? Я сейчас увижу что-то… что-то, что разрушит тот его светлый, тёплый образ, который я так люблю? Увижу, как он здесь… слаб? Как он не справляется?». Эта мысль была такой неприятной, такой липкой, что ей захотелось встать и уйти. Сбежать, пока не поздно. Сохранить в своей памяти образ того, другого Папса. Но она осталась. Из уважения к нему. К его просьбе. И тут она увидела его. Папс вышел из дверей казармы вместе со своей группой. И на мгновение её сердце пропустило удар. Она почти не узнала его. На нём была та же тёмно-синяя форма, что и на остальных, но на нём она сидела иначе. Она не обезличивала его. Она, наоборот, подчёркивала. Его высокий рост. Его широкие, сильные плечи, которые до этого скрывались под смешными футболками. Его длинные, атлетичные ноги. Он шёл в строю, и его походка была твёрдой, пружинистой. Его руки не болтались без дела, они были прижаты к телу. Его подбородок был высоко поднят. Но главное — это было его лицо. С него исчезла вся мягкость, вся детская восторженность. Оно было как будто высечено из камня. Сведённые к переносице брови. Плотно сжатые губы. И взгляд… его глаза, обычно сияющие, как летнее небо, сейчас были тёмными, сосредоточенными, почти ледяными. Он смотрел не по сторонам. Он смотрел прямо перед собой. На цель. Это был не Папайрус. Это был Кадет Боунс. Он встал в строй, и его фигура идеально вписалась в этот суровый, мужской мир. Он не был здесь чужим. Он был его частью. В этот момент из здания администрации вышла женщина. Она шла по краю плаца уверенной, пружинистой походкой хищника. Высокая, атлетичная, с копной огненно-рыжих волос, собранных в тугой, высокий хвост. На ней была такая же форма, как и на кадетах, но сидела она на ней, как вторая кожа. В её движениях, в её осанке, в том, как она держала голову, была властность и абсолютная, непоколебимая уверенность в себе. Она остановилась в центре плаца, уперев руки в бока, и обвела своих подопечных тяжёлым, оценивающим взглядом. — ПЯТНАДЦАТЬ СЕКУНД ДО НАЧАЛА! — её голос был не просто громким. Он был как удар хлыста. Резкий, властный, не терпящий возражений. — ХОЧУ ВИДЕТЬ ПОТ И СЛЁЗЫ, САЛАГИ! ВАШИ МАМОЧКИ СЕЙЧАС НЕ ПРИБЕГУТ ВЫТИРАТЬ ВАМ СОПЛИ! НАЧАЛИ! Это была Андайн. Та самая, о которой Папайрус рассказывал с таким благоговейным ужасом и восхищением. Группа Папайруса начала своё упражнение. Полоса препятствий. Он двигался. И Николь смотрела, затаив дыхание. Вся его неуклюжесть исчезла. Он был как ртуть. Быстрый, точный, сильный. Он взлетал на высокую стену с лёгкостью, которой позавидовал бы профессиональный гимнаст. Проползал под колючей проволокой, не задев ни одного шипа. Пролетал над рвом с водой, цепляясь за канат, и его тело в полёте было похоже на натянутую стрелу. В каждом его движении была не просто сила. Была… красота. Красота идеально отточенного, дисциплинированного, мощного мужского тела. Николь смотрела на него, и её щёки горели. Она чувствовала, как по её телу разливается горячая, пьянящая волна. Это было не просто восхищение. Это было… пробуждение. Она видела перед собой не «милого Папса». Она видела мужчину. Сильного. Надёжного. Внушающего трепет. И это новое, неожиданное, почти запретное чувство было таким сильным, что у неё кружилась голова. Папайрус знал, что она смотрит. Он чувствовал её взгляд каждой клеткой своей кожи. И это придавало ему сил. Он не просто проходил полосу. Он танцевал. Он летел. Каждое его движение было для неё. Он хотел, чтобы она видела. Чтобы она гордилась. Чтобы она поняла, что он — не просто мальчик, который умеет готовить спагетти. Он — мужчина, который сможет её защитить. От всего. Андайн, стоявшая в центре, заметила это почти сразу. Она заметила, как изменился её лучший кадет. Как в его движениях появилась не только точность, но и… артистизм. Она проследила за его взглядом, который он то и дело бросал в сторону трибун. И увидела её. Маленькую, тёмноволосую девушку, которая сидела на трибуне одна и смотрела на Папайруса так, словно он был единственным человеком во вселенной. На губах Андайн появилась широкая, хищная, очень довольная усмешка. — А вот это уже интересно, — пробормотала она себе под нос. И в её голове родился план. Жестокий. Эффективный. Идеальный. Папайрус закончил свой круг по полосе препятствий с лучшим временем в группе. Он тяжело дышал, пот градом катился по его лицу, смешиваясь с грязью, но он не чувствовал усталости. Он чувствовал только эйфорию. Она видела. Она была здесь. И он был лучшим. Он бросил быстрый, почти украдкой, взгляд на трибуну, ища её глаза, и его сердце сделало победный кульбит, когда он встретил её восхищённый, прикованный к нему взгляд. Он широко, по-мальчишески, улыбнулся ей. И именно в этот момент оглушительный, пронзительный свист разорвал воздух. — СТОЯТЬ! — голос Андайн, усиленный мегафоном, ударил по барабанным перепонкам. — ВСЕ ЗАМЕРЛИ! Кадеты мгновенно застыли, как статуи. Музыка стихла. Движение прекратилось. На плацу воцарилась напряжённая, звенящая тишина. Андайн стояла в центре, и её рыжие волосы, выбившиеся из хвоста, горели на солнце, как пламя. Она медленно опустила мегафон и уставилась. Не на кадетов. А прямо на трибуну. Прямо на Николь. На её губах играла хищная, очень нехорошая улыбка. — А у нас, я смотрю, гости, — её голос, даже без мегафона, был слышен в каждом уголке плаца. — Кадет Боунс! Папайрус вздрогнул. Он выпрямился, как струна. — Так точно, инструктор! — Это ваша… группа поддержки? — Андайн медленно, вразвалочку, пошла в сторону трибун. Каждый её шаг был полон ленивой, кошачьей угрозы. Папайрус почувствовал, как ледяные капли пота потекли по его спине. Он знал эту улыбку. Он знал этот тон. Это не сулило ничего хорошего. Он бросил на Нику панический взгляд, пытаясь без слов сказать: «Прости! Я не знаю, что она задумала!». Николь тоже почувствовала себя неуютно. Она была похожа на мышь, на которую медленно, наслаждаясь каждым мгновением, надвигается рыжий, голодный кот. Она инстинктивно вжалась в скамью. Андайн подошла к самой трибуне и, задрав голову, уставилась на Нику. — Эй, ты! — крикнула она. — Да-да, ты, красотка! А ну, спускайся! Николь замерла. Все взгляды — десятки пар любопытных, удивлённых глаз — были теперь направлены на неё. Она почувствовала, как её щёки заливает краска. — Я? — пискнула она. — А ты видишь здесь других красоток? — фыркнула Андайн. — Живо! У нас тут не театр! Николь, пошатываясь, встала и медленно, как на ватных ногах, начала спускаться по ступенькам. Папайрус стоял, бледный как полотно, и с ужасом смотрел на происходящее. «Нет, нет, нет, — билось в его голове. — Только не это. Она сейчас унизит её. Или меня. Или нас обоих. Я не должен был её сюда приводить. Идиот. Какой же я идиот». Николь подошла к Андайн. Инструктор была на голову выше неё, и от неё пахло потом, металлом и какой-то дикой, необузданной энергией. Она окинула Нику с ног до головы оценивающим, почти наглым взглядом. — Так, значит, это ты та самая Николь, — это был не вопрос, а констатация факта. — Из-за которой мой лучший кадет в последнее время витает в облаках и улыбается стенам. Николь покраснела ещё гуще и опустила глаза. — Я… — Молчать, когда с тобой говорит инструктор! — рявкнула Андайн, и Николь вздрогнула. Но тут же в голосе Андайн снова появились насмешливые, игривые нотки. — А ты ничего. Хрупкая на вид. Посмотрим, из какого ты теста, — она развернулась к строю. — КАДЕТЫ! — её голос снова стал стальным. — Внеплановое упражнение! «СПАСЕНИЕ ГРАЖДАНСКОГО В УСЛОВИЯХ БОЕВОЙ ОБСТАНОВКИ»! — она снова повернулась к Нике. — Ты, — она ткнула в неё пальцем, — будешь «гражданским». Пострадавшим. Скажем… со сломанной ногой. — Ч-что? — пролепетала Николь. — А ты, — Андайн перевела свой хищный взгляд на Папайруса, — будешь спасателем. Твоя задача, кадет Боунс, — она растягивала слова, наслаждаясь моментом, — эвакуировать пострадавшую через полную полосу препятствий. От старта. И до финиша. Условие одно, — она подняла палец вверх, — «гражданская» не должна коснуться земли. Ни разу. Уронишь её — провалишь не только зачёт. Провалиш… всё. Ты меня понял? На плацу повисла мёртвая тишина. Было слышно только, как свистит ветер. Все смотрели на Папайруса. Он стоял, белый, как его рубашка вчера. Его глаза были распахнуты от шока. Он смотрел то на Андайн, то на Нику, то на эту чудовищную полосу препятствий. В его взгляде был ужас. Паника. И… отчаяние. Это был не просто зачёт. Это была публичная казнь. Андайн не просто проверяла его. Она издевалась. Она поставила его в самую унизительную, самую невозможную ситуацию. Заставила его рисковать не просто своей оценкой, а своим достоинством. Перед ней. Николь смотрела на него, и её собственное сердце сжималось от боли за него. Она хотела крикнуть: «Нет! Я не буду!». Хотела вмешаться. Но она видела его лицо. И она поняла. Если она сейчас откажется, она унизит его ещё больше. Она покажет всем, что не верит в него. И она промолчала. «Ебать нахуй какой пиздец убейте меня, — вся нецензурная брань, что вообще хранилась на полочках в памяти Николь, сейчас летела в её мыслях бегущей строкой». Папайрус стоял, оглушённый. Мир вокруг, казалось, вращался. Полоса препятствий, которую он проходил сотни раз с закрытыми глазами, сейчас казалась ему непреодолимым Эверестом. А Ника… мысль о том, чтобы нести её, рискуя уронить, опозориться перед ней… эта мысль была страшнее любой боли. Он посмотрел на неё. И их взгляды встретились. И в её глазах он увидел не страх. Не жалость. Он увидел… то же самое, что и вчера. Спокойную, тёплую, непоколебимую веру. Она не сомневалась в нём. Ни на секунду. И в этот момент что-то внутри него щёлкнуло. Паника отступила. Ужас исчез. Их место заняла холодная, стальная, яростная решимость. Это больше не было унижением. Это был его шанс. Шанс показать ей. Показать всем. Кто он такой на самом деле. Он сделал шаг вперёд. Его спина выпрямилась. Его подбородок поднялся. — Так точно, инструктор, — его голос прозвучал ровно, твёрдо, без тени сомнения. — Задание ясно. Он подошёл к Нике. Неуклюжий, милый Папс исчез. Перед ней стоял Кадет Боунс. Мужчина, идущий на свою самую важную миссию. Он посмотрел ей в глаза. — Ты мне доверяешь? — тихо спросил он. — Да, — без колебаний ответила она. И тогда он, не говоря больше ни слова, легко, словно она была пушинкой, подхватил её на руки. Мир для Николь качнулся, а потом обрёл новую, надёжную точку опоры. Его руки. Одна, твёрдая, как стальной канат, легла ей под спину, другая — под колени. Он поднял её так легко, так плавно, словно она была не взрослым человеком, а ребёнком. На мгновение она инстинктивно вцепилась в его плечи, боясь упасть, но это было лишним. Его хватка была абсолютной. Он не просто держал её. Он был её коконом, её бронёй. Ника смотрела на мир снизу вверх, и всё вокруг казалось другим. Она видела его лицо, такое близкое, и оно было неузнаваемым. Скулы, резко очерченные от напряжения. Плотно сжатые губы. И глаза, тёмные, сосредоточенные, устремлённые вперёд, на первую преграду. В них не было ни паники, ни страха. Только ледяная, почти пугающая решимость. — Держись, — прорычал он, и это был не тот Папайрус, который дарил ей цветы. Это был голос Кадета Боунса. И он побежал. Николь почувствовала, как её тело пришло в движение вместе с его. Это была не тряска. Это была мощь. Она чувствовала каждый его шаг, каждый напряжённый мускул через ткань его формы. Она слышала его дыхание — глубокое, ровное, сильное. Слышала, как гулко, как боевой барабан, бьётся его сердце у неё под ухом. Она зарылась лицом в его плечо, вдыхая его запах — пот, чистая форма и он сам, — и в этом запахе, в этой его силе, было что-то первобытное, пьянящее. Она больше не была Никой-психологом. Она была… трофеем. Драгоценным грузом. И это чувство, такое новое, такое неправильное и такое волнующее, заставляло её собственное сердце биться чаще. Папайрус не видел ничего, кроме полосы препятствий. Весь мир — крики Андайн, удивлённые взгляды других кадетов, даже сама Ника как личность — всё это исчезло. Осталась только задача. Миссия. Она была не человеком. Она была ответственностью. Весом в его руках, который он не имел права уронить. «Легче, чем мешок с песком, — с отстранённой, почти клинической точностью отметил его мозг. — Центр тяжести смещён. Главное — держать спину прямо. Дышать. Ритм». Он не думал. Он действовал. Его тело, натренированное сотнями часов, работало на автомате. Первое препятствие — ров с грязной, холодной водой. Он не стал искать обход. Он просто разогнался и перепрыгнул. Его ноги с силой оттолкнулись от земли, и на долю секунды они взлетели. Николь вскрикнула, инстинктивно сжимая его плечи ещё крепче. Он приземлился на другой стороне. Мягко, на полусогнутые ноги, идеально амортизируя удар. Он даже не пошатнулся. «Давление в норме. Пульс учащён, но стабилен. Продолжаем», — отчитался его внутренний голос. Дальше — лабиринт из колючей проволоки. Он не полез под неё. Он увидел узкий проход сбоку, куда не пролез бы один, но… он развернулся боком, прижимая её к своей груди ещё плотнее, закрывая её от острых шипов своим телом, и, делая быстрые, семенящие шаги, проскользнул сквозь него. Он был машиной. Идеальной, безжалостной к себе машиной для выполнения задач. Он не чувствовал ни боли в горящих мышцах, ни усталости. Он чувствовал только её вес. Её тепло. И это было его топливом. Его единственной целью. И вот они подошли к ней. К стене. Она была высокой. Метра три, не меньше. Вертикальная, деревянная, с редкими, неудобными зацепами. Это было препятствие, которое нельзя было взять нахрапом. Здесь нужна была не только сила. Здесь нужна была техника. И две свободные руки. Он остановился перед ней, тяжело дыша. Пот заливал ему глаза, но он не обращал на это внимания. Он смотрел на стену, и впервые за всё это время на его лице промелькнуло… сомнение. «Невозможно, — констатировал его мозг. — Протокол выполнения нарушен. С таким грузом, без использования рук… задача невыполнима». Он посмотрел на Андайн, стоявшую в отдалении. Она смотрела на него. И улыбалась. Той самой своей хищной, жестокой улыбкой. Она знала. Она с самого начала знала, что он остановится именно здесь. Это была её ловушка. Её проверка. Николь почувствовала, как он остановился. Почувствовала, как изменился ритм его дыхания. Она осторожно подняла голову. Увидела стену. Увидела его лицо, на котором впервые за этот день проступила растерянность. Увидела улыбку Андайн. И всё поняла. Она больше не была трофеем. Она была частью команды. И её партнёр по команде нуждался в помощи. Папайрус стоял перед этой стеной, и она, казалось, росла у него на глазах, превращаясь в непреодолимый, отвесный утёс. Он тяжело дышал. Его руки, такие сильные, такие уверенные мгновение назад, сейчас казались бесполезными. Он смотрел на редкие зацепы, на грубую, щербатую поверхность дерева, и его мозг, привыкший к чётким командам и протоколам, выдавал одну-единственную, убийственную фразу: «Задача невыполнима». Он посмотрел на Нику, которую всё ещё держал на руках. Она была такой лёгкой, такой хрупкой. И такой доверчивой. Она смотрела не на стену, не на Андайн. Она смотрела на него. И в её глазах не было ни страха, ни сомнения. Только тихое, спокойное ожидание. Она верила в него. А он… он подвёл её. «Я не смогу, — эта мысль была похожа на ржавый гвоздь, который медленно вбивали ему в сердце. — Я сейчас опозорюсь. Перед ней. Перед всеми. Она увидит, что я не такой уж и сильный. Что я просто… милый, неуклюжий Папс, который не смог». Он услышал смешок. Тихий, но полный ядовитого триумфа. Он доносился со стороны Андайн. Она знала. Она с самого начала всё это подстроила, чтобы сломать его. Чтобы показать ему его место. И у неё получилось. Он был готов сдаться. Но тут он услышал её голос. Тихий, почти шёпот, у самого его уха. — Папс, — её голос у самого его уха был тихим, но твёрдым. — Не опускай меня. Просто слушай. Он вздрогнул, но выполнил её команду. Он смотрел на стену, но всё его внимание было сосредоточено на её голосе. — Я буду твоим рюкзаком, — прошептала она. — Сейчас ты медленно, очень медленно, присядешь. Не до конца. Просто чтобы я смогла перекинуть ноги тебе за спину. Понял? Его мозг, привыкший к стандартным протоколам, отказывался принять эту безумную, гениальную идею. — Но… это опасно! Ты можешь… — Я не упаду, — прервала она его, и в её голосе была такая стальная уверенность, что он замолчал. — Потому что ты меня не уронишь. А я… я буду твоими глазами. Просто присядь. Доверься мне. Он смотрел на неё, на эту маленькую, хрупкую девушку, которая только что, за десять секунд, находясь у него на руках, разработала безупречный план штурма. Которая не сомневалась в нём. Которая верила в них. И его собственное отчаяние, его страх, его неуверенность — всё это исчезло, смытое этой её спокойной, несокрушимой верой. Он кивнул. Один, резкий, решительный кивок. Он медленно, с невероятным напряжением, начал приседать. Его ноги дрожали, но он держал равновесие. Николь, действуя быстро и слаженно, перекинула одну ногу ему за спину, потом вторую, крепко сцепив их у него на талии. Её руки обвились вокруг его шеи. — Готова, — выдохнула она ему на ухо. Он медленно выпрямился. Её вес теперь распределился по-другому, но он был всё также ощутим. Но теперь… теперь его руки были свободны. — Я буду говорить, — скомандовала она. — А ты — просто делай. И он начал лезть. Это было тяжело. Почти невыносимо. Его мышцы горели, лёгкие разрывались от нехватки воздуха. Но теперь он был не один. — Левее, Папс! — её голос у него над ухом был спокойным, чётким. — Там зацеп лучше! Он послушался. И его пальцы действительно нашли надёжный уступ. — Теперь правая нога! Выше! Видишь трещину? Он не видел. Но он верил ей. Он поставил ногу вслепую, и его ботинок нашёл опору. Они двигались, как единый организм. Он был её телом, её силой, её волей к победе. А она была его разумом, его глазами, его стратегией. Она видела то, чего не видел он. Она направляла его. А он… он просто ей доверял. Абсолютно. Безоговорочно. Метр. Два. Три. Он почти достиг вершины. Оставался последний, самый сложный рывок. — Папс, слушай, — её голос был напряжён. — Сейчас ты должен будешь подтянуться на одной руке, а второй… — Я знаю, — прервал он её. Папс замер, переводя дыхание. А потом, с глухим, яростным рыком, который вырвался из самой глубины его души, он сделал это. Он подтянулся, и его тело, отягощённое её весом, медленно, сантиметр за сантиметром, поползло вверх. Он перекинул одну руку через край стены. Потом вторую. И они оказались наверху. Он не слез. Он просто рухнул на деревянный настил, тяжело дыша. Николь осторожно сползла с его спины. Они лежали рядом, на пыльной, щербатой поверхности, и смотрели в синее, бесконечное небо. Их грудь вздымалась в унисон. Они были мокрыми от пота, грязными, измученными. И абсолютно, безоговорочно счастливыми. Он повернул к ней голову. Она — к нему. И их взгляды встретились. И в этот момент, в этом общем, разделённом на двоих, триумфе, родилось нечто новое. Нечто большее, чем просто симпатия. Родился их тандем. А внизу, на земле, стояла Андайн. Она смотрела на них, скрестив руки на груди. И впервые за весь этот день она не кричала. И не улыбалась. Она просто… впечатлённо кивнула. Они лежали на вершине этой деревянной, щербатой стены, и мир, казалось, принадлежал им. Солнце стояло в зените, и его лучи, тёплые и яркие, приятно грели их уставшие, мокрые от пота тела. Внизу, на плацу, суетились маленькие, похожие на муравьёв, фигурки других кадетов, доносились обрывки команд, но всё это было где-то там, далеко, в другой вселенной. А здесь, на высоте трёх метров, в их маленьком, завоёванном мире, была только оглушительная тишина и звук двух сердец, отбивавших бешеный, победный ритм. Папайрус лежал на спине, раскинув руки, и пытался отдышаться. Его грудь вздымалась так сильно, что, казалось, вот-вот проломит рёбра. Он смотрел в синее, бездонное небо, и на его грязном, раскрасневшемся лице была улыбка. Не его обычная, широкая и восторженная. А другая. Тихая, уставшая, но абсолютно, до неприличия, счастливая. «Мы смогли, — билось в его голове. — Мы. Не я. Мы. Она… она поверила в меня. Она не испугалась. Она стала частью меня. Моими глазами. Моим разумом. Мы смогли». Он повернул голову и ещё раз посмотрел на неё. Николь лежала рядом, тоже глядя в небо. Её волосы растрепались, на щеке красовался грязный развод, но она никогда не казалась ему более красивой, чем в этот момент. Она была похожа на валькирию, уставшую после битвы. Сильную. Настоящую. Она, почувствовав его взгляд, тоже повернулась. Их глаза встретились. И они рассмеялись. Одновременно. Не громко. А тихо, хрипло, от души. Смехом двух людей, которые только что вместе прошли через ад и вышли из него победителями. — Ты была невероятна, — выдохнул он. — Нет, — она покачала головой, и её улыбка была такой тёплой, такой искренней. — Мы были невероятны. И это простое «мы» было для него дороже любых похвал Андайн, дороже любых рекордов. Они спустились со стены так же слаженно, как и поднимались. Он — осторожно, страхуя её, она — направляя его. И остаток полосы препятствий они прошли, как единый, идеально отлаженный механизм. Теперь Ника не просто висела у него на спине. Она стала его навигатором. — Папс, справа сетка! — её голос был спокойным, чётким. — Проще пройти под ней! — Понял! Он нырял под препятствия, и она инстинктивно группировалась, становясь почти невесомой. Он перепрыгивал через барьеры, и она вжималась в него, становясь продолжением его тела. Они больше не думали. Они действовали. Их тела, их разумы — всё это работало в абсолютном, интуитивном резонансе. Он был её несокрушимой силой, а она — его безупречной тактикой. Другие кадеты на плацу останавливались, чтобы посмотреть. Сначала — с удивлением, потом — с восхищением. Они видели не просто парня, выполняющего нелепое задание. Они видели идеальное партнёрство. Идеальную команду. Андайн стояла, скрестив руки на груди, и её хищная усмешка давно сползла с лица. Её взгляд, обычно полный насмешки и презрения к слабости, сейчас был серьёзным, внимательным, почти… уважительным. Она видела не просто физическую силу своего лучшего кадета. Она видела нечто большее. Она видела, как он, её неуклюжий, восторженный «щенок», прямо у неё на глазах превращается в вожака. В мужчину, который умеет не просто подчиняться приказам, а доверять. И вести за собой, даже когда сам ведом. Они пересекли финишную черту. Папайрус, пошатываясь от усталости, остановился. И только тогда, когда задание было официально выполнено, он осторожно, почти с благоговением, опустил Нику на землю. Её ноги коснулись твёрдой, надёжной земли, но она всё ещё чувствовала себя так, словно летит. Её тело гудело от адреналина и напряжения. Она посмотрела на него. Он стоял, согнувшись пополам и уперев руки в колени, и пытался отдышаться. Его форма была мокрой от пота, на лице и на руках — грязь и ссадины. Он выглядел измученным. И невероятно, до головокружения, сексуальным. Папс выпрямился, провёл рукой по мокрым волосам. И посмотрел на неё. Их взгляды встретились. И весь мир вокруг — шум плаца, крики кадетов, даже суровая фигура Андайн — всё это исчезло. Были только они. Двое. Уставшие. Грязные. И бесконечно, отчаянно близкие. Вся та неловкость, вся та дистанция, которая была между ними, сгорела в огне этого испытания. Они вместе прошли через битву. И вышли из неё другими. Они стояли, тяжело дыша, в облаке пыли, которую сами же и подняли. Мир медленно, неохотно возвращался, наполняясь звуками — далёкими криками кадетов, шелестом ветра, гудением собственных тел. Но для Николь и Папайруса всё это было лишь фоновым шумом. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё: шок, восторг, истощение и что-то ещё, новое, хрупкое и невероятно сильное, что родилось там, наверху, на этой стене. Папайрус видел её. Не просто Нику, свою милую, умную соседку. Он видел своего партнёра. Своего навигатора. Свою ведьму, которая своим тихим, спокойным голосом провела его через огонь. И от этого осознания его сердце, уставшее, измученное, наполнялось такой гордостью, таким светом, что, казалось, он сейчас взлетит. А она видела его. Не Папса, не Кадета Боунса. Она видела… опору. Несокрушимую, тёплую, живую. Мужчину, который, несмотря на свой собственный страх и панику, доверился ей без остатка и совершил невозможное. Ради неё. Их молчаливую, интимную вселенную разрушил звук медленных, тяжёлых шагов. К ним подошла Андайн. Она остановилась в паре метров, уперев руки в бока. Её лицо было непроницаемым. Она долго, несколько бесконечных секунд, молча смотрела на них, переводя свой тяжёлый, пронзительный взгляд с одного на другого. Николь инстинктивно съёжилась, ожидая крика, разноса, очередной порции ядовитого сарказма. Папайрус, наоборот, выпрямился, принимая на себя удар. Но удара не последовало. Андайн посмотрела на Папайруса. Потом на Нику. Потом снова на Папайруса. — Неплохо, Боунс, — наконец сказала она, и её голос был ровным, почти… спокойным. — Очень неплохо. Ты думал головой, а не только мышцами. Впервые за долгое время. Кажется, твоя… — она кивнула на Нику, — …группа поддержки оказалась полезнее, чем я думала, — она повернулась к Нике. — А ты, — она окинула её с ног до головы своим хищным взглядом, но в нём уже не было насмешки, а только сухое, профессиональное любопытство. — У тебя хорошие мозги. И стальные яйца, раз уж на то пошло. Если когда-нибудь решишь, что спасать заблудшие души в психологии тебе надоело, — приходи. Я сделаю из тебя бойца. Она не дожидаясь ответа, развернулась. — ТРЕНИРОВКА ОКОНЧЕНА! — рявкнула она уже на весь плац. — ВСЕ В КАЗАРМЫ! БОУНС, ЗАВЕДИ… ГРАЖДАНСКУЮ В МЕДПУНКТ! ПУСТЬ ПРОВЕРЯТ, НЕ СЛОМАЛА ЛИ ОНА СЕБЕ ЧТО-НИБУДЬ ОТ СТРАХА! И она, не оборачиваясь, пошла прочь, оставляя за собой шлейф из запаха победы и ошеломлённой тишины. Папайрус смотрел ей вслед, и на его лице медленно расцветала растерянная, неверящая, абсолютно счастливая улыбка. — Она… она нас похвалила, — прошептал он, поворачиваясь к Нике. — Кажется, да, — она улыбнулась в ответ. — Ты не ранена? Не ушиблась? — он тут же переключился в режим заботы, его руки метнулись к ней, осматривая её плечи, руки, с такой тревогой, словно она была сделана из стекла. — Папс, я в порядке, — смеясь, остановила она его. — Абсолютно. — Точно? — Точно. Его руки, коснувшись её, так и остались на её плечах. Он смотрел на неё, и вся его строгость, вся его воинственность исчезла. Перед ней снова был её Папс. Но другой. Более уверенный. Более… взрослый. — Тогда… пойдём, — тихо сказал он, не убирая рук. — Нам действительно нужно в медпункт. Обработать твои… — он осёкся, глядя на её ладони, красные и в ссадинах от того, как крепко она цеплялась за него. И в его взгляде было столько нежности и вины, что у неё снова защемило сердце. Они пошли по плацу, и он так и не убрал свою руку с её плеча. Он вёл её, и это было уже не объятие спасателя. Это было объятие мужчины, который вёл рядом с собой свою женщину. И весь мир вокруг, кажется, это видел. *** Утро третьего дня началось с боли. Николь проснулась и застонала. Каждая мышца её тела, о существовании которой она раньше даже не подозревала, протестовала, ныла, кричала. Вчерашняя полоса препятствий, которую она, казалось, пролетела на чистом адреналине, сегодня вернулась, чтобы отомстить. Она чувствовала себя так, словно её переехал небольшой грузовик. Ника с трудом встала с кровати, доковыляла до зеркала и посмотрела на себя. На её руках, на ногах, на плечах — везде проступали синяки. Мелкие, но многочисленные. Память о вчерашнем дне. Она провела пальцами по самому большому, на плече, и улыбнулась. Эта боль была… приятной. Она была настоящей. Она была доказательством. Доказательством того, на что они были способны. Вместе. Она думала о нём. О том, как изменился её взгляд на него за эти два дня. Образ «милого, неуклюжего Папса» рассыпался в пыль, как старая фреска, под которой обнаружился совершенно другой, более сложный и бесконечно более притягательный рисунок. Она видела его разным: смущённым мальчишкой с букетом подсолнухов, сосредоточенным воином на плацу, уставшим, но счастливым победителем. И каждая его новая грань завораживала её всё больше. Папс пришёл, когда она, морщась от боли при каждом движении, пыталась приготовить себе завтрак. Он не стучал. Просто тихо вошёл, и она, обернувшись, увидела его, стоящего в дверном проёме. — Доброе утро, — его голос был тихим, почти виноватым. — Я принёс… — он поднял небольшой пакет, — обезболивающую мазь. Подумал, что тебе, наверное… не очень хорошо. «Он подумал, — с тёплой нежностью отметила она. — Он не просто пришёл с новой идеей. Он подумал обо мне. О последствиях». — Ты — мой спаситель, — она улыбнулась, принимая у него пакет. — Кажется, я сегодня могу передвигаться только ползком. — Прости, — он виновато опустил глаза. — Это всё из-за меня. И из-за Андайн. Я не должен был… — Эй, — она подошла к нему и мягко коснулась его руки. — Это было лучшее, что со мной случалось за долгое время. Не извиняйся. Никогда. Он поднял на неё свой благодарный, тёплый взгляд. — Тогда, — сказал он, и в его голосе снова появилась тихая уверенность, — раз уж мы оба сегодня — раненые ветераны, предлагаю провести день соответствующе. В тишине и покое. Поехали на озеро. Николь кивнула. — Только дай мне собраться. — Не торопись, — он улыбнулся. — А я пока… займусь провизией! Наш сегодняшний поход требует серьёзной подготовки! И он, с видом заправского шеф-повара, снова оккупировал её кухню. Но на этот раз он не пытался приготовить свой «триумф». Николь, выйдя из душа через полчаса, застала его за приготовлением сэндвичей. Он действовал медленно, сосредоточенно, почти с научной точностью выкладывая на хлеб листья салата, сыр и ветчину. Рядом уже стоял заправленный термос, от которого исходил божественный аромат её любимого чая с бергамотом. Он помнил. Он всё помнил. Они ехали на его стареньком, но идеально чистом пикапе. Окна были опущены, и в салон врывался тёплый, пахнущий травами и летом, воздух. Он вёл машину плавно, уверенно, одной рукой держа руль, а другой — отбивая по колену ритм какой-то весёлой, старой песни, игравшей по радио. Тишина между ними была комфортной. Не такой, как с Сансом — древней и всепонимающей. А другой. Лёгкой, светлой, наполненной отголосками вчерашнего общего триумфа. — Как твои ребята отреагировали? — спросила она, нарушая молчание. — После… всего. — О! — он усмехнулся. — Мой авторитет в отряде вырос до небес. Они теперь смотрят на меня с благоговейным ужасом. Кажется, они решили, что я тайно тренировался в Шаолиньском монастыре. А Андайн… — он на секунду посерьёзнел. — Она утром пожала мне руку. Сказала: «Хорошая работа, Боунс». Кажется, это высшая форма похвалы в её вселенной. Он говорил об этом легко, но Николь слышала в его голосе нотки гордости. Он добился уважения. Не только как хороший парень. А как боец. Как лидер. — Она была права, — тихо сказала Николь. — Это была хорошая работа. Папс бросил на неё быстрый, тёплый взгляд и снова отвернулся к дороге. — Немного прохладно? — спросил он через некоторое время, заметив, как она поёжилась от ветра. — Немного, — призналась Ника. Он не стал предлагать ей свою куртку. Вместо этого он потянулся к панели и включил печку. Его большая, тёплая рука, двигаясь к рычажку, на долю секунды легла на её колено. Прикосновение было случайным, мимолётным, но таким естественным. Он не отдёрнул руку. Он просто оставил её на мгновение, делясь своим теплом, а потом так же спокойно убрал, возвращая на руль. Николь почувствовала, как по её телу, от этого простого, но такого значимого жеста, разливается спокойствие. Через час они свернули с главного шоссе на узкую, просёлочную дорогу, петлявшую среди соснового леса. И вскоре перед ними открылось оно. Озеро. Оно было другим. Не тем, большим и немного диким, где стоял их дом во время той самой совместной поездки. Это было маленькое, уединённое, почти идеально круглое лесное озеро, со всех сторон окружённое стеной высоченных, вековых сосен. Вода в нём была тёмной, почти чёрной, и такой гладкой, что в ней, как в зеркале, отражалось синее небо и белые, пушистые облака. Здесь не было ни души. Только они. Тишина. И природа. Это действительно был остров спокойствия. Они стояли на берегу этого затерянного, лесного озера, и тишина, казалось, звенела в ушах. После оглушительного грохота вчерашнего дня, после криков Андайн и стука их собственных сердец, эта тишина была не пустой. Она была… целительной. Она смывала с них остатки адреналина, усталости и напряжения. Папайрус, не говоря ни слова, повёл её к старому, выцветшему от солнца и дождей, деревянному причалу, у которого, покачиваясь, дремала одинокая синяя лодка. Она была старой, с облупившейся по бокам краской, но выглядела крепкой и надёжной. Как и он сам. — Я подумал, — сказал он, и его голос в этой тишине звучал непривычно глубоко, почти бархатно, — что после вчерашней… битвы, нам обоим нужно немного побыть там, где нет ни стен, ни препятствий. Только вода и небо. Он повернулся к ней, и на его лице была та самая, трогательная, немного виноватая улыбка. — Я… я надеюсь, ты не боишься воды? — Нет, — она покачала головой, улыбаясь в ответ. — Я боюсь только твоих спагетти. Он расхохотался. Искренне, от души. И этот его громкий, чистый смех, отразившийся от водной глади, был единственным звуком, нарушившим покой этого места. И он не нарушил его. Он сделал его ещё более живым. Папайрус легко, одним пружинистым движением, спрыгнул в лодку, которая чуть качнулась под его весом. Он проверил вёсла, бросил на дно два спасательных жилета. А потом повернулся к ней и протянул руку. — Позвольте, леди Николь. Это было похоже на их первый вечер, но теперь в его жесте не было ни капли неловкости. Только спокойная, уверенная галантность. Николь вложила свою ладонь в его. Его рука была большой, тёплой и на удивление сухой. Он крепко сжал её пальцы и помог ей спуститься в лодку, его вторая рука уверенно легла ей на талию, страхуя, не давая поскользнуться. Он прикасался к ней легко, по-деловому, но в этой его деловитости было столько бережной, почти трепетной заботы, что у Николь снова защемило сердце. Она села на корму, на твёрдую, нагретую солнцем деревянную скамью. Он отвязал верёвку, одним сильным, точным движением оттолкнулся от причала и, усевшись напротив неё, взялся за вёсла. «Он всё делает правильно, — с тихим, почти материнским умилением думала она, наблюдая за ним. — Не суетится. Не пытается произвести впечатление. Просто… делает. И в этой его простой, молчаливой компетентности столько… мужского. Столько надёжности». Он начал грести. И Николь снова увидела другого Папайруса. Третьего за три дня. Это был не неуклюжий энтузиаст с кухни. И не яростный воин с плаца. Это был… хозяин своей стихии. Его движения были не резкими, не быстрыми. Они были плавными, ритмичными, полными скрытой, уверенной силы. Его широкая, мускулистая спина, обтянутая тонкой тканью белой майки, мерно двигалась в такт. Мышцы на его руках перекатывались под кожей при каждом гребке. Он не боролся с водой. Он говорил с ней на одном языке. Лодка бесшумно скользила по зеркальной глади, и за ней оставался лишь едва заметный, расходящийся кругами, след. Николь опустила руку в воду. Она была прохладной, шёлковой на ощупь. Она смотрела на него, на его сосредоточенное, спокойное лицо, на капельки пота, выступившие у него на висках, на то, как солнце играет в его светлых волосах. И она чувствовала, как её собственная душа, измученная последними неделями, медленно, но верно, приходит в состояние покоя. «Она смотрит, — думал Папс, и эта мысль заставляла его грести ровнее, сильнее. Он не хотел произвести на неё впечатление силой. Он хотел подарить ей это. Эту тишину. Этот покой. Он видел, какой уставшей она была в последнее время. Видел тени у неё под глазами. И ему отчаянно хотелось стереть их. Создать для неё мир, в котором не нужно бороться. В котором можно просто… быть. И дышать. — Пусть отдохнёт. Пусть просто посидит. Я всё сделаю сам». Он увёз её на самую середину озера, туда, где берега казались далёкой, зелёной, почти нереальной дымкой. Туда, где не было слышно ничего, кроме плеска вёсел о воду и редких, мелодичных криков каких-то лесных птиц. Он поднял вёсла. И они замерли, покачиваясь, в самом сердце этой огромной, водной тишины. И в этой тишине он был её морем. А она — его лодочкой. И она знала, что это море никогда не позволит ей утонуть. Они покачивались в самом центре этого огромного, водного зеркала, и Николь впервые за долгое время почувствовала, что её мысли, её вечный, беспокойный, жужжащий рой, — замолчали. Она не анализировала. Не вспоминала. Она просто была. Здесь и сейчас. И это было похоже на чудо. Папайрус не смотрел на неё. Он смотрел на воду, на то, как в её тёмной, почти чёрной глубине отражаются белые, пушистые облака. Он отложил вёсла, и теперь лодка медленно, лениво кружилась на месте, ведомая лишь волей ветра. — Знаешь, — нарушил он тишину, и его голос был таким же тихим и глубоким, как эта вода. — Я когда готовился к экзаменам в академии, читал про звёзды. Про то, как по ним ориентироваться, если заблудишься. Николь с любопытством посмотрела на него. — Астронавигация? — Что-то вроде того, — он усмехнулся. — И там была одна легенда. Про созвездие Лебедя, — Папс поднял взгляд на синее, безоблачное небо, словно видел на нём то, что было невидимо днём. — Легенда о том, как бог Зевс превратился в лебедя, чтобы быть рядом со своей возлюбленной, которая была простой смертной. Он не мог явиться к ней в своём настоящем, божественном обличье, потому что боялся испепелить её своим светом. Поэтому он стал кем-то другим. Кем-то земным. Чтобы просто… быть рядом. Он замолчал, а потом медленно повернул голову и посмотрел на неё. И в его взгляде, ясном и чистом, как это озеро, она прочла то, что он не сказал словами. «Я не хочу испепелить тебя своим восторгом, — казалось, говорил его взгляд. — Поэтому я просто буду рядом. Таким, какой я есть». — Красивая легенда, — тихо сказала она, и её сердце пропустило удар. — Да, — он кивнул, снова отворачиваясь к воде. — Я тогда подумал… это, наверное, и есть настоящая любовь. Не когда ты пытаешься поразить кого-то своей силой или величием. А когда ты готов стать меньше, тише, проще. Просто чтобы не напугать того, кто тебе дорог. «Он говорит обо мне, — с оглушительной ясностью поняла она. — Он видел. Он всё это время видел, как я боюсь. Боюсь громких слов, сильных чувств, резких движений. Он видел мою сломленность. Но он не пытался её “чинить”. Он просто… стал тише. Чтобы не сделать мне больно». От этого простого, но такого глубокого понимания её души, у неё на глаза навернулись слёзы. Он был не просто добрым. Он был мудрым. Мудростью сердца, которая не даётся ни книгами, ни опытом. Она просто… есть. — А ещё, — он снова улыбнулся, возвращая в их разговор лёгкость, — звёзды — отличные помощники в составлении графиков патрулирования. Очень дисциплинируют. Она рассмеялась. И эта смена тона, эта его способность легко переключаться с глубокой романтики на простую, милую глупость, была такой… исцеляющей. С ним не нужно было постоянно быть на надрыве. С ним можно было просто жить. — Ты голодна? — спросил он. — Умираю, — честно призналась она. С видом фокусника Папс потянулся к большой плетёной корзине, которую принёс с собой. Он достал из неё тот самый термос. — Чай с бергамотом. Как ты любишь, — потом он достал аккуратно завёрнутые в пергамент сэндвичи. — А это… — он смущённо кашлянул. — Я попытался повторить те, что ты делала вчера. С сыром и ветчиной. Без корицы. Обещаю. Николь смотрела на него, на этот термос, на эти простые сэндвичи, и чувствовала, как её сердце наполняется такой тёплой, такой безграничной нежностью, что, казалось, она сейчас просто растворится в этом солнечном свете. Он не просто заботился. Он учился. Он запоминал. Он хотел говорить на её языке. И она поняла. Это и был её остров спокойствия. Не место. А человек. Она взяла сэндвич, который он ей протянул. Он был простым, даже немного нелепым в своей идеальной, почти геометрической форме. Но для неё он был самым изысканным блюдом на свете. Потому что он был сделан для неё. С мыслями о ней. Они ели в тишине, и эта тишина была такой уютной, такой наполненной, что слова казались лишними. Николь смотрела, как солнечные блики играют на тёмной воде, как стрекозы с прозрачными, радужными крыльями зависают над самой поверхностью, и чувствовала, как её душа, вечно сжатая в тугой, тревожный комок, медленно расправляет плечи. Папайрус не смотрел на неё. Он давал ей это пространство. Он смотрел на далёкий берег, на верхушки сосен, и на его лице была лёгкая, почти незаметная, но такая тёплая улыбка. Он был счастлив. Просто оттого, что она была здесь, рядом, и ела его сэндвичи. Этого было достаточно. — Ты не боишься? — вдруг спросила она, и её собственный голос показался ей немного чужим в этой оглушительной тишине. Он повернул к ней голову. — Чего? — Своей будущей работы, — уточнила она. — Это же… опасно. Каждый день рисковать. Сталкиваться с жестокостью, с болью. Это может… сломать. Папс надолго задумался. Отложил свой недоеденный сэндвич и серьёзно, без тени своей обычной восторженности, посмотрел на неё. — Да, — наконец сказал он. — Боюсь. Иногда. Когда думаю о том, что может случиться. Но потом… — он усмехнулся, — потом я думаю о том, почему я это делаю. И страх уходит. — И почему же? — Потому что кто-то должен, — он сказал это так просто, так буднично, словно говорил о том, что нужно вынести мусор. — Потому что в мире, кроме света, есть ещё и тьма. И если все будут просто стоять и смотреть, боясь испачкаться, то тьма просто поглотит всё. А я… — он посмотрел на свои большие, сильные руки, — я хочу быть тем, кто зажигает фонари. Хотя бы один. На своей улице. Николь смотрела на него, и её сердце замирало от восхищения. Он не был наивным идеалистом. Он был реалистом. Но реалистом, который, видя всю грязь и несовершенство мира, всё равно, упрямо, выбирал сторону света. В нём не было цинизма Кэррота, не было ярости Фэлла, не было усталой мудрости Санса. В нём была вера. Простая, несокрушимая, как скала, вера в добро. В этот момент лёгкий порыв ветра качнул их лодку. Николь, не ожидавшая этого, инстинктивно подалась в сторону, теряя равновесие. — Осторожно! — его реакция была молниеносной. Он тут же подался вперёд и, перехватив её за плечи, удержал, не давая упасть. Лодка качнулась ещё раз и замерла. А он так и остался сидеть, склонившись над ней, его руки всё ещё крепко держали её плечи. Их лица оказались так близко, что она могла разглядеть золотистые крапинки в его карих, тёплых, как растопленный шоколад, глазах. Он смотрел на неё, и в его взгляде было столько неприкрытой, такой нежной, такой трепетной заботы, что у неё перехватило дыхание. Он не пытался её поцеловать. Он просто… смотрел. Словно пытался убедиться, что она в порядке, что она не напугана. — Спасибо, — прошептала она. Папс, словно очнувшись, моргнул и медленно, нехотя, отстранился, убирая руки. — Пожалуйста, — его голос был хриплым. Он снова взял свой сэндвич, но Николь видела, как едва заметно дрожат его пальцы. Она откинулась на спинку скамьи, и её собственное сердце колотилось, как сумасшедшее. Этот короткий, случайный момент близости был… оглушительным. В нём было больше романтики, чем в сотне запланированных свиданий. — Ты будешь хорошим полицейским, Папс, — тихо сказала она, глядя на воду. Он промолчал. Но она знала — он её услышал. И она знала, что он будет не просто хорошим. Он будет лучшим. Потому что он был не просто сильным. Он был добрым. А в их жестоком мире это было самой большой, самой настоящей силой. Папайрус смотрел на неё, на то, как солнце играет в её тёмных волосах, на её спокойное, умиротворённое лицо, и чувствовал, как его собственное, вечное, фоновое волнение медленно утихает. Вся его жизнь была погоней. Погоней за одобрением брата, за уважением Андайн, за тем, чтобы доказать всему миру (и самому себе), что он — не просто «младший брат Санса». Что он — Папайрус. Что он чего-то стоит. Он всегда старался быть громче, ярче, быстрее, просто чтобы его заметили. А она… она заметила его в тишине. «Она видит, — с оглушительной, почти благоговейной ясностью думал он, глядя, как она опустила руку в воду и задумчиво водит по ней пальцами, оставляя расходящиеся круги. — Она не видит моих “великих” поступков. Она видит меня. Просто меня. И ей… ей этого достаточно». В этот момент его любовь к ней перестала быть просто восторженным, почти детским обожанием. Она обрела глубину. Вес. Он смотрел на неё и чувствовал не просто желание быть рядом. Он чувствовал… ответственность. Ту самую, о которой читал в уставах. Ответственность за её покой. За её улыбку. За то, чтобы этот свет в её глазах никогда не гас. И это чувство не давило. Оно, наоборот, делало его сильнее. Николь сидела, и её переполняла тихая, светлая благодарность. Он был таким… бережным. Все эти недели, каждый её день, она чувствовала себя так, словно идёт по минному полю собственных чувств, боясь сделать неверный шаг, боясь кого-то ранить, боясь ошибиться. А он… он просто взял её за руку и повёл на этот тихий, спокойный остров, где не было ни мин, ни взрывов. Только вода и небо. Он ничего не требовал. Он просто дарил. Своё время, свою заботу, свою веру в неё. И ей отчаянно, до боли в груди, захотелось подарить ему что-то в ответ. Что-то настоящее. Что-то, что скажет ему без слов, как она ценит эту его тихую, несокрушимую силу. Она медленно, чтобы не качнуть лодку, подвинулась к нему по жёсткой деревянной скамье. Он удивлённо поднял на неё взгляд, прерывая свои размышления. Ника не сказала ни слова. Она просто села рядом. Так близко, что их бёдра соприкоснулись. А потом, собрав всю свою смелость, она сделала то, чего почти никогда не делала первой. Она осторожно, почти робко, положила свою голову ему на плечо. Мир для Папайруса замер. Он застыл, боясь пошевелиться, боясь даже дышать. Он чувствовал её. Тяжесть её головы на своём плече. Мягкость её волос, щекотавших ему шею. Её тонкий, едва уловимый запах. Это было так… неожиданно. Так… невероятно. Он привык быть тем, кто инициирует контакт. Тем, кто дарит. А она… она только что сделала ему самый ценный подарок во вселенной. Она доверилась ему. Не своей головой, не своим телом. А своей усталостью. Своим покоем. Его сердце, до этого бившееся ровно и спокойно, сделало один, оглушительный, счастливый удар, а потом забилось ровнее, глубже, наполняя всё его существо теплом. Он медленно, очень осторожно, чтобы не спугнуть её, поднял свою руку и положил ей на плечо, обнимая. Его ладонь была огромной, она почти полностью накрывала её хрупкое плечо. И в этом простом, защитном жесте было всё его обещание. Вся его клятва. Они сидели так, в абсолютной тишине, посреди зеркального, сонного озера. Она, положив голову ему на плечо. Он, обнимая её, как самое драгоценное сокровище. И солнце медленно опускалось к горизонту, окрашивая облака в нежные, персиковые тона. Это был их остров. Их тишина. Их покой. И они оба знали, что этот день, этот простой, тихий день, они не забудут никогда. *** Утро четвёртого дня было наполнено тишиной и запахом вчерашнего дня — тонким, едва уловимым ароматом сосновой хвои и озёрной свежести, который, казалось, впитался в её волосы и одежду. Николь проснулась поздно, выспавшаяся и на удивление отдохнувшая. Боль в мышцах почти прошла, оставив после себя лишь приятную, лёгкую усталость. Она сидела на кухне, медленно попивая утренний кофе, и смотрела на букет подсолнухов, стоявший на столе. За ночь они, кажется, стали ещё ярче, ещё более живыми. Они были похожи на него. Такие же честные, открытые и тянущиеся к свету. Она думала о вчерашнем дне. О его рассказах про звёзды. О его сильных, уверенных руках на вёслах. О том, как она, без страха и сомнения, положила голову ему на плечо. «С ним… спокойно, — с тихим удивлением констатировала она. — Не просто весело или интересно. А именно спокойно. Так, как бывает дома. В детстве. Когда ты точно знаешь, что ты в безопасности, и ничего плохого случиться не может». Эта мысль была такой новой, такой непривычной, что она сама себе не верила. Она, которая привыкла жить в состоянии вечной боевой готовности, вдруг почувствовала… покой. И этот покой ей подарил он. Самый шумный, самый громкий и, как ей казалось раньше, самый наивный из всех. В дверь позвонили. Два коротких, аккуратных звонка. Она уже знала, кто это. Николь открыла дверь, и её губы сами собой растянулись в улыбке. Папайрус стоял на пороге. Сегодня на нём была простая, ярко-оранжевая футболка, которая делала его похожим на большое, ходячее солнце, и в руках он держал не цветы, а бумажный пакет, от которого исходил божественный запах свежей выпечки. — Доброе утро! — его голос был бодрым, звенящим. — Я подумал, что после вчерашних моих сэндвичей твой организм заслуживает реабилитации! Поэтому я принёс круассаны! Настоящие! Из пекарни! Я проследил, чтобы в них не было корицы! Она рассмеялась и отступила в сторону, пропуская его. — Ты — моё спасение. Я как раз умирала с голоду. Они завтракали в её залитой солнцем кухне, и эта сцена была такой простой, такой будничной и такой… правильной, что у Николь щемило сердце. Они говорили о пустяках, смеялись, и в этой их лёгкой, незамысловатой болтовне было больше настоящей близости, чем в самых глубоких философских беседах. После завтрака, когда с посудой было покончено, в их дне образовалась приятная, ленивая пауза. Они сидели в гостиной, и Ника, повинуясь какому-то внезапному, ностальгическому порыву, подняла взгляд на антресоли. — Хочешь посмотреть на маленькую, уродливую Осло с кривыми косичками? — с усмешкой спросила она. — С огромным удовольствием! — его лицо тут же озарила искренняя, любопытная улыбка. Она достала старый, пыльный фотоальбом в толстом, бархатном переплёте. Они устроились на диване. Не на разных концах. А рядом. Так близко, что их плечи соприкасались. Она положила тяжёлый альбом себе на колени, и он подвинулся ещё ближе, чтобы видеть. Его рука легла на спинку дивана за её спиной. Это было не объятие. Это был… контур. Невидимая, но такая ощутимая граница, которая отделяла её от всего остального мира. Она начала перелистывать страницы. И прошлое ожило. Вот она, маленькая, щербатая, с огромным бантом на голове, сидит на коленях у отца. Он молодой, красивый, трезвый. И он смотрит на неё с такой любовью, что у взрослой Ники защемило сердце. — Это… это вы с папой? — тихо спросил Папайрус. — Да, — она улыбнулась. — Это было до… всего. «Он не спрашивает, — с благодарностью подумала она. — Он не лезет в рану. Он просто… смотрит. И сочувствует». Ника листала дальше. Вот они с Полиной строят замок из песка на пляже. Вот она, подросток, с гитарой и в дурацкой, рваной футболке, пытается изображать из себя рок-звезду. Папайрус смотрел на каждую фотографию с таким искренним, таким неподдельным интересом, словно изучал карту сокровищ. Он задавал вопросы — тихие, простые, но такие важные. «А где это?», «А что это за собака?», «Ты здесь такая счастливая». Он не просто смотрел. Он пытался понять. Собрать её, кусочек за кусочком, чтобы увидеть всю картину целиком. «Она доверяет мне, — с благоговением думал он, вдыхая её тонкий, едва уловимый запах. Он чувствовал тепло её плеча, чувствовал, как она расслабилась рядом с ним. — Она показывает мне свою жизнь. Свою семью. Своё прошлое. Это… это так важно. Я не должен сделать ни одного неверного движения. Ни одного неверного слова». Его обычный, бьющий ключом энтузиазм сменился тихой, трепетной осторожностью. Он был похож на сапёра, который работает с самым ценным и самым хрупким механизмом во вселенной — с её душой. Они дошли до последней страницы. Николь закрыла альбом, и в комнате снова воцарилась уютная, тёплая тишина. Она повернула голову, чтобы сказать ему что-то, и их взгляды встретились. Папс смотрел на неё, и в его карих, тёплых глазах было столько нежности, столько неприкрытого, чистого обожания, что у неё перехватило дыхание. Он медленно, почти невесомо, поднял руку и убрал с её щеки выбившуюся прядку волос. Его пальцы на секунду задержались на её коже, тёплые и немного шершавые. И именно в этот момент, в этой идеальной, хрупкой, звенящей от нежности тишине, раздался он. Звук. Странный, низкий, вибрирующий гул, донёсшийся со стороны ванной. Они оба вздрогнули, и их интимный кокон лопнул. — Что это? — прошептала Николь. — Не знаю, — он нахмурился, прислушиваясь. Гул стал громче, к нему добавилось какое-то странное шипение, словно разъярённая змея готовилась к броску. А потом… раздался громкий, глухой хлопок. Как будто что-то лопнуло. И следом за ним — шум льющейся воды. Громкий, яростный, неконтролируемый. Они переглянулись. И в их глазах отразилось одно и то же. Паника. Паника пришла первой. Ледяная, колючая, парализующая. На одну, бесконечно длинную секунду, Николь просто сидела, оглушённая рёвом воды, и её мозг отказывался обрабатывать происходящее. Звук был неправильным. Чужеродным. Словно в её маленький, тихий дом ворвалось что-то дикое, неуправляемое, как горная река, сошедшая с берегов. Они вскочили одновременно. Папайрус опередил её на долю секунды. Он уже был у двери в ванную, когда она, спотыкаясь о ножки дивана, подбежала к нему. Картина, которая предстала перед ними, была похожа на ночной кошмар. Вода была повсюду. Она хлестала из-под раковины мощным, яростным потоком, заливая плитку, уже создавая на полу маленькое, бурлящее озеро. Она била из лопнувшей трубы с такой силой, что брызги долетали до потолка. Воздух был тяжёлым, влажным, пахло сыростью, ржавчиной и… катастрофой. Мозг Николь, привыкший к анализу и контролю, дал сбой. В её голове, как вспышки стробоскопа, замелькали мысли, одна страшнее другой. «Пол. Деревянный пол в коридоре. Он же вздуется. Стены… Господи, мои книги! Книги в гостиной! Вода же сейчас пойдёт туда! — эта мысль была самой страшной. Её книги. Её единственный, настоящий мир. — Счёт. Хозяин выставит мне счёт за весь этот грёбаный дом. Залог… он заберёт залог и вышвырнет меня на улицу. Я снова останусь ни с чем». Её тело застыло. Ника стояла, вцепившись в дверной косяк, и смотрела, как её маленький, с таким трудом выстроенный мир тонет в грязной, ржавой воде. Она чувствовала, как подкашиваются ноги, как ледяные пальцы страха сжимают её горло. Она была готова расплакаться. Закричать. Сбежать. И именно в этот момент она почувствовала его. Папс не коснулся её. Он просто встал перед ней, загораживая её от этого ужаса своей широкой, сильной спиной. И он заговорил. Но это был не голос Папайруса. — Ника. Голос был ровным. Командным. Лишённым всякой паники. В нём звенела сталь, которую она слышала на плацу. Он не обернулся. Он смотрел на потоп, и в его фигуре, в том, как он стоял — прямо, собранно, — не было ни тени растерянности. — Ника, — повторил он, чуть громче, возвращая её из ступора. — Главный вентиль. Где он? Она непонимающе моргнула. — Ч-что? — Главный вентиль, который перекрывает воду в доме, — он говорил медленно, чётко, как с напуганным ребёнком. — Где он находится? — В… в кладовке. У входа, — пролепетала она. — Отлично, — кивнул он. — Стой здесь. Не двигайся. И он, не теряя больше ни секунды, развернулся и, перепрыгивая через уже расползающуюся по коридору лужу, бросился к кладовке. Николь слышала, как он с грохотом роется внутри, отодвигая какие-то коробки. Раздался резкий, протестующий скрежет ржавого металла. И шум воды… стал тише. А потом и вовсе прекратился, сменившись последним, жалобным бульканьем. Он вернулся. На его лице не было ни облегчения, ни паники. Только деловая сосредоточенность. Он окинул взглядом затопленную ванную, оценивая масштаб бедствия. — Так, — сказал он, и его голос был таким спокойным, таким уверенным, что паника Николь начала медленно отступать, уступая место… чему-то другому. — Теперь полотенца. Все, что есть. Старые простыни, тряпки. Всё, что впитывает воду. Быстро. Ника, словно робот, подчиняющийся программе, кивнула и бросилась к шкафу. Она выгребала всё, что попадалось под руку — банные полотенца, старые футболки, постельное бельё. Когда она вернулась, он уже был в ванной. Закатав рукава своей идеальной рубашки, он стоял по щиколотку в воде и методично собирал воду шваброй, которую нашёл в кладовке. Николь смотрела на него. На его серьёзное, сосредоточенное лицо. На его сильные руки. На то, как он, без всякой брезгливости, без единой жалобы, просто… делает то, что нужно. Он не паниковал. Не терял времени на причитания. Он взял хаос под свой контроль. Она опустилась на колени у порога ванной и начала бросать ему полотенца. — Хорошо, — кивнул Папс. — Теперь слушай. Я сейчас позвоню в аварийную службу. А ты… — он посмотрел на неё, и в его взгляде, на долю секунды, промелькнула та самая, его, папирусовская, тёплая забота. — Ты просто дыши. Ладно? Мы со всем справимся. Я обещаю. Он достал из кармана телефон, который каким-то чудом остался сухим. Его пальцы быстро забегали по экрану. А Николь сидела на полу, в окружении мокрых полотенец, и смотрела на него. И её собственная паника, её страх — всё это казалось сейчас таким мелким, таким… детским. Она не была одна. В её доме был не просто гость. В её доме был мужчина. Взрослый, ответственный, надёжный. И в этот момент, в самом центре этого маленького, бытового апокалипсиса, она впервые за долгое время почувствовала себя не просто в безопасности. Она почувствовала себя… под защитой. Они ждали. Ожидание было странным, подвешенным. Хаос в ванной был побеждён, превращён в горы мокрых, тяжёлых полотенец, сложенных в коридоре. Вода больше не прибывала. Но дом, их маленький, уютный кокон, был нарушен. Он пах сыростью, и по идеальному, чистому полу расползались тёмные, влажные пятна. Николь сидела на ступеньке, ведущей на второй этаж, и наблюдала за ним. Папайрус не сел. Он не мог. Его энергия, до этого направленная на борьбу с потопом, теперь искала выхода. Он ходил по гостиной взад-вперёд, как большой, встревоженный лев в клетке. Он то проверял, не капает ли всё ещё из-под раковины, то заглядывал в окно, высматривая машину аварийной службы. Он не паниковал. Он… контролировал. «Он как будто на посту, — с тихой, тёплой улыбкой подумала она. — Он не успокоится, пока не убедится, что угроза полностью ликвидирована. Что я — в полной безопасности». Она видела, как он то и дело бросает на неё быстрые, обеспокоенные взгляды. Он волновался не за дом. Он волновался за неё. И от этой его молчаливой, но такой очевидной заботы, её собственное, только-только унявшееся сердце, снова начинало биться быстрее. Наконец, раздался звук подъехавшей машины и громкий, деловой стук в дверь. Приехали рабочие. Их было двое. Один — пожилой, кряжистый, с усами, как у моржа, и спокойным, мудрым взглядом. Второй — молодой, тощий, с вечно удивлённым выражением лица и плеером, из наушников которого доносился какой-то бодрый рэп. — Аварийка, — без лишних предисловий буркнул старший, входя в дом и тут же оценивая масштаб трагедии. — Ну-с, показывайте, молодожёны, где у вас тут прорвало. Слово «молодожёны» повисло в воздухе. Николь почувствовала, как её щёки заливает краска. Она хотела было их поправить, но Папайрус опередил её. — Мы не… — начал он, и его голос, до этого такой командный и уверенный, предательски дрогнул. Он густо покраснел. — Мы не женаты! Старший рабочий окинул его удивлённым взглядом, потом посмотрел на Нику, на её смущённое лицо, на их почти одинаково растерянные позы. — А, ну, бывает, — он хмыкнул в усы. — Дело молодое. Тогда показывайте, хозяюшка, где беда случилась. Они прошли в ванную. Рабочие деловито осмотрели лопнувшую трубу, обменялись парой коротких, понятных только им фраз. Старший достал из ящика огромный разводной ключ, и комната наполнилась резким, металлическим скрежетом. Папайрус и Николь стояли в коридоре, чувствуя себя абсолютно лишними в своём собственном (вернее, её) доме. — А вы не переживайте так, — сказал молодой, выглядывая из ванной. Он дружелюбно улыбнулся Папайрусу. — Первые потопы — они всегда самые страшные. Мы с моей тоже через это прошли, когда только съехались. Главное — что вы вместе. Остальное — железяки, починим. Он снова скрылся в ванной, оставляя Папайруса стоять посреди коридора, красного, как варёный рак. «Они думают, что мы — пара, — эта мысль билась в его голове, вызывая одновременно и дикий, панический ужас, и какое-то странное, запретное, тёплое чувство. — Они смотрят на нас и видят… семью. И это… это так неправильно. И так… правильно». Он посмотрел на Нику. Она стояла, прислонившись к стене, и, пряча улыбку, смотрела в пол. Она не злилась. Ей, кажется, было… весело. — Мы… мы просто друзья! — громко, почти отчаянно, выпалил Папайрус в сторону ванной. Из-за двери снова высунулась голова молодого рабочего. Он с искренним, неподдельным удивлением посмотрел на Папайруса. Потом на Нику, которая уже не сдерживала смех. — Серьёзно? — он недоверчиво хмыкнул. — Ну, не знаю, парень. Я вот на свою жену так не смотрю, как ты на свою… подругу. И он окончательно скрылся, оставляя их одних в этой густой, пропитанной смущением и невысказанными чувствами, тишине. Папайрус стоял, оглушённый. Он чувствовал себя идиотом. Полным, абсолютным, стопроцентным идиотом. Он хотел провалиться сквозь землю. А Николь… Николь смотрела на него, на его пылающие уши, на его растерянное, несчастное лицо. И её сердце наполнялось такой нежностью, что, казалось, оно вот-вот разорвётся. Она подошла к нему. Взяла его большую, напряжённую руку в свою. И тихо, чтобы слышал только он, сказала: — Спасибо, что ты здесь. И она чуть крепче сжала его пальцы. И в этот момент ему было уже абсолютно всё равно, что там думают какие-то рабочие. Главное — она была здесь. И держала его за руку. Ремонт занял ещё около часа. Николь и Папайрус провели это время, как два призрака, бродящие по её собственному дому. Они молча убирали воду, выжимали тряпки, выносили мокрые полотенца на террасу. Папайрус полностью взял на себя общение с рабочими, и Николь с тихим восхищением наблюдала, как он это делает. Он не командовал. Он не лебезил. Он говорил с ними на равных. Спокойно, уважительно, но с той непоколебимой уверенностью человека, который точно знает, чего хочет. Он задавал правильные, технические вопросы, уточнял детали, и рабочие, сначала отнёсшиеся к нему, как к «мальчику», быстро сменили тон на уважительный. Они видели перед собой не просто «хозяина дома». Они видели мужчину, который разбирается в деле и не позволит себя обмануть. «Он… он всё умеет, — с тихим изумлением думала Николь, складывая стопку сухих полотенец. — Он умеет быть сильным воином. Умеет быть нежным романтиком. А теперь… он ещё и идеальный прораб и дипломат. Сколько же в нём ещё скрытых комнат, о которых я даже не догадывалась?». Наконец, работа была закончена. Новая труба блестела на месте старой, ржавой. Вода была включена. Старший рабочий вытер руки о ветошь и, с отцовской улыбкой, посмотрел на них. — Ну вот, детки, и всё. Будет стоять, как новое. Вы главное — не ссорьтесь из-за таких пустяков. Железо — дело наживное. А семья — это главное. Папайрус снова хотел было что-то возразить, но лишь густо покраснел и промолчал. Они расплатились с рабочими. Проводили их. И когда за ними закрылась входная дверь, в доме воцарилась тишина. Они остались одни. Посреди своего маленького, пережившего потоп, королевства. В воздухе пахло сыростью и победой. Папайрус с облегчением выдохнул и провёл рукой по волосам. Только сейчас Николь заметила, в каком он виде. Его идеальная белая рубашка была безнадёжно испорчена — на ней были грязные разводы, мокрые пятна, мазок ржавчины на плече. Его брюки промокли до колен. Он выглядел уставшим, измученным. И невероятно красивым. — Ты… — начала она. — Ты весь промок. И испачкался. Из-за меня. — Ерунда, — он отмахнулся. — Главное, что твой дом в порядке. И твои книги, — он кивнул в сторону гостиной, — не пострадали. И эта простая фраза — «и твои книги» — ударила ей в самое сердце. Он заметил. Он понял, чего она боялась больше всего. — Иди сюда, — скомандовала она тихо, но властно. Папс удивлённо поднял на неё взгляд. Она взяла его за руку и повела на кухню. Усадила на стул, как маленького ребёнка. Достала из шкафчика чистое полотенце, намочила его тёплой водой. И, встав перед ним, начала осторожно стирать грязное пятно с его щеки. Он замер, не смея пошевелиться. Он смотрел на неё снизу вверх, на её сосредоточенное, нежное лицо, на то, как её пальцы осторожно касаются его кожи. Он был таким большим, таким сильным. А сейчас, в её руках, он чувствовал себя абсолютно беззащитным. И это было… так хорошо. «Она… она заботится обо мне, — с благоговением думал он. — Не я о ней. А она — обо мне. Как о равном». Ника оттёрла грязь с его щеки, потом — с рубашки. Её движения были мягкими, бережными. Она была так близко, что он мог чувствовать запах её кожи, видеть золотистые искорки в её карих глазах. И его сердце, уставшее после долгого, напряжённого дня, наполнилось таким тихим, таким всепоглощающим счастьем, что, казалось, оно вот-вот остановится. Николь закончила. Но не отстранилась. Она так и стояла перед ним, её руки лежали у него на плечах. Она смотрела на него, и в её взгляде было что-то новое. Что-то, чего он никогда раньше не видел. Она видела не просто Папайруса. Она видела… будущее. Она вдруг с ослепительной, почти пугающей ясностью, представила. Как он вот так же, спокойно и уверенно, будет решать их общие, семейные проблемы. Как он будет чинить сломанные игрушки их детей. Как он будет учить их сына быть сильным, а дочь — доброй. Как он будет приходить домой после тяжёлой смены, и она вот так же будет встречать его, стирать с его лица усталость дня и дарить ему свой покой. Она увидела в нём не просто «хорошего парня». Она увидела в нём мужа. Отца. Самого лучшего, самого надёжного, самого заботливого, о котором только можно мечтать. И от этой картины, такой ясной, такой реальной, у неё перехватило дыхание. — Ника? — тихо спросил он, видя, как изменилось её лицо. — Что-то не так? Она вздрогнула, возвращаясь в реальность. — Нет, — она улыбнулась, и улыбка получилась дрожащей, но настоящей. — Всё… всё так. Она наклонилась и, прежде чем он успел что-то понять, коротко, почти невесомо, поцеловала его. Не в губы. А в щёку, в то самое место, которое только что оттирала от грязи. А потом, так же быстро, отстранилась. — Спасибо, Папс, — прошептала она. — За сегодня. Он сидел, оглушённый, и его щека горела огнём. Четвёртый день их недели подошёл к концу. И он был не про хаос. Он был про порядок. Про тот самый, идеальный порядок вещей, когда сильный, надёжный мужчина заботится о своей женщине, а она, в ответ, дарит ему свою нежность. И это было так просто. И так правильно. *** — Нет, не так, — голос Папайруса был мягким, терпеливым, лишённым всякой назидательности. — Ты держишь её, как оружие. А лопата — это не оружие. Это… продолжение твоих рук. Почувствуй её вес. Вот так. Плечи расслабь. Николь стояла посреди своего заросшего бурьяном заднего двора, сжимая в руках маленькую садовую лопатку, и чувствовала себя абсолютной идиоткой. Солнце приятно грело спину, воздух пах свежевскопанной землёй и чем-то сладким, цветочным — ароматом рассады, которую он принёс. А она… она не могла даже нормально вскопать землю. Вчерашний день оставил после себя странное послевкусие. Хаос был побеждён. Дом — спасён. Но напряжение, пережитый стресс, — всё это никуда не делось. Оно осело внутри неё тихой, свинцовой усталостью. И когда Папайрус сегодня утром, вместо того чтобы предложить ей куда-то пойти, просто вышел на её задний двор и сказал: «Думаю, этому месту нужна перезагрузка. Как и нам», — она с благодарностью согласилась. Он принёс всё: мешки с плодородной землёй, ящики с рассадой — анютины глазки, бархатцы, какие-то смешные, похожие на маленькие солнышки, цветы, названия которых она даже не знала. Он принёс перчатки для неё. И терпение. Бесконечное, как летний день, терпение. Папайрус подошёл к ней сзади. Ника снова почувствовала его тепло, его спокойную, уверенную ауру. — Смотри, — сказал он ей на ухо. Его руки легли поверх её на черенок лопатки. Его ладони были большими, тёплыми и на удивление мягкими. Он нежно разжал её сведённые судорогой пальцы. — Не сжимай так. Легче. Он направил её руки, и под его уверенным, бережным ведением лопата легко, почти без усилий, вошла в землю. — Вот видишь? — прошептал он. — Не нужно бороться с землёй. Нужно… договориться с ней. Он отстранился, и Николь почувствовала, как её щёки горят. Это прикосновение было таким… бытовым. Таким… партнёрским. И от этого — в тысячу раз более интимным, чем любой флирт. Она начала работать. И постепенно, взмах за взмахом, она вошла во вкус. Ритмичный, физический труд очищал голову. Она выкапывала сорняки, и ей казалось, что она вырывает из своей души остатки страха и неуверенности. Она рыхлила землю, и ей казалось, что она готовит почву для чего-то нового. Для чего-то светлого. Папайрус работал рядом. Молча. Слаженно. Он не пытался её развлекать или поучать. Он просто был её партнёром. Они двигались в одном, общем, спокойном ритме, и это было похоже на медитацию. «Он… он строит, — с тихим, почти благоговейным изумлением думала она, наблюдая за ним. Она смотрела, как он, сильный, уверенный, работает на земле. Как его мышцы перекатываются под кожей, когда он поднимает тяжёлый мешок. Как он с какой-то невероятной, почти отцовской нежностью, опускает в лунку маленький, хрупкий росток. — Он не разрушает. Он не анализирует. Он не играет. Он просто… строит. Создаёт красоту из ничего. И он хочет, чтобы я делала это вместе с ним. Он хочет, чтобы этот дом… чтобы этот сад… был нашим. Общим». От этой мысли у неё перехватило дыхание. Она видела его сейчас не просто как парня, который ей нравится. Она видела его как… основу. Как фундамент. Как человека, с которым можно не просто пережить бурю. А построить дом, который выдержит любой ураган. «Она устала, — думал Папайрус, украдкой поглядывая на неё. Он видел, как она, закусив губу от усердия, высаживает очередной цветок. — Ей нужно это. Тишина. Простая, понятная работа. Что-то, что можно потрогать руками. Что-то, что будет расти». Он не пытался её развлечь. Он пытался её исцелить. Той единственной терапией, которую знал сам — созидательным трудом. Он знал, что после хаоса нет ничего лучше, чем создавать порядок. После разрушения — строить. После смерти — давать новую жизнь. И то, что она сейчас была здесь, рядом, и разделяла с ним этот простой, но такой важный ритуал, наполняло его сердце тихой, глубокой, почти отцовской гордостью. Она была не просто его возлюбленной. Она была его соратницей. Его партнёром по созиданию. Они работали, и солнце медленно ползло по небу, отмеряя часы. И в этой их молчаливой, слаженной работе было больше чувств, чем в самых страстных признаниях. Они не говорили о будущем. Они сажали его. Прямо здесь, на этом маленьком, заросшем бурьяном, клочке земли. Они работали в этой тихой, солнечной гармонии, кажется, целую вечность. Мир сузился до этого маленького, пахнущего землёй, клочка реальности. Их движения стали почти танцем: она выкапывала ямку, он тут же опускал в неё хрупкий росток. Она поливала, он — окучивал. Они не говорили. Они дышали в унисон. Наконец, когда первая грядка была полностью засажена яркими, весёлыми бархатцами, Николь выпрямилась, упирая руки в поясницу и с довольным стоном разминая затёкшую спину. — Ого, — выдохнула она, глядя на результат их труда. — Никогда бы не подумала, что копаться в грязи — это так… медитативно. Папайрус тоже выпрямился, вытирая пот со лба тыльной стороной грязной перчатки. — Это лучшая медитация! — он улыбнулся, и его лицо, перепачканное в земле, сияло от гордости. — Ты отдаёшь земле свою усталость, а она, в ответ, дарит тебе красоту. Честный обмен. Они стояли рядом, глядя на свою маленькую, рукотворную победу над хаосом. — Откуда ты всё это умеешь? — спросила Ника, кивая на ровные ряды цветов. — Санс рассказывал, что у вас в детстве не было сада. — О, этому меня научила одна очень мудрая леди, — он хитро прищурился. — У неё были самые красивые розы во всей округе. И самый скверный характер. Она жила по соседству с нами, когда мы были маленькими. И я постоянно воровал у неё яблоки. — Что?! — Николь удивлённо рассмеялась. — Ты?! Воровал?! — Я был ужасным негодяем! — он трагически прижал руку к сердцу. — И вот однажды она меня поймала. Я думал, она вызовет полицию. А она… — он улыбнулся воспоминаниям, — она заставила меня в качестве наказания всё лето работать в её саду. Сказала: «Если хочешь что-то брать, сначала научись что-то отдавать». И она научила меня. Не только сажать цветы. Она научила меня терпению. Они снова принялись за работу, но теперь их молчание было наполнено разговором. Они болтали, как старые, добрые друзья. Легко. Непринуждённо. — А я ненавижу розы, — вдруг призналась Николь, высаживая очередную анютину глазку. — Как можно ненавидеть розы?! — он искренне возмутился. — От них пахнет ложью, — она пожала плечами. — Все парни, которые пытались за мной ухаживать, дарили мне розы. Потому что так принято. Потому что это просто. Это как… поставить галочку в списке. «Пункт номер три: подарить цветы. Выполнено». А подсолнухи… — она бросила на него быстрый, тёплый взгляд, — подсолнухи — они честные. Глупые, растрёпанные, всегда тянутся к свету. Они не пытаются казаться чем-то, чем не являются. Папайрус замер, держа в руках лейку. Он смотрел на неё, на то, как она, увлечённая, рассказывает ему о своей странной, но такой понятной философии цветов. И его сердце наполнилось таким густым, таким тёплым чувством, что, казалось, оно вот-вот растает и вытечет наружу. «Она доверяет мне, — думал он. — Она рассказывает мне о себе. О том, о чём, наверное, никому не говорила. И я… я не должен её спугнуть». Он видел, как она, увлёкшись, испачкала щеку в земле. У неё, чуть ниже глаза, красовался милый, тёмный мазок. Его первой, инстинктивной реакцией было — протянуть руку и стереть. Но он замер. Он помнил. Помнил, как она раньше вздрагивала от любого неожиданного прикосновения. Помнил её страх. Его желание позаботиться боролось с его страхом сделать ей неприятно. Он медленно, очень осторожно, отставил лейку. Подошёл к ней. Николь, увлечённая, даже не заметила. Он опустился перед ней на одно колено. — Ника, — тихо позвал он. Она вздрогнула и подняла на него удивлённый взгляд. — Подожди… — он замялся, не зная, как сказать. — У тебя тут… немного земли. Можно? Он задал этот вопрос — «Можно?» — и вложил в него всё своё волнение, всю свою надежду, всю свою трепетную осторожность. Он не просто спрашивал разрешения коснуться её щеки. Он спрашивал разрешения войти в её мир. Николь смотрела в его карие, честные, полные робкой нежности глаза. И она поняла. Она поняла, чего ему стоил этот вопрос. Она не стала ничего говорить. Она просто медленно, очень медленно, кивнула. Его рука дрогнула. Он осторожно, почти благоговейно, протянул её. Но коснулся её щеки не ладонью. А тыльной стороной пальцев. Самой деликатной, самой нежной частью. Движение было лёгким, почти невесомым, как прикосновение лепестка. Он стёр пятнышко земли. И его пальцы на долю секунды задержались на её коже, даря ей своё тепло. А потом он так же медленно убрал руку. Он не отвёл взгляда. Он смотрел на неё, и в его глазах был немой вопрос. «Всё в порядке?». И она улыбнулась, а он — выдохнул. После этого всё изменилось. Папс, получив её молчаливое разрешение, стал смелее. Его прикосновения больше не были случайными. Они были осознанными, но такими же бережными. Он передавал ей лопатку, и его пальцы «случайно» накрывали её. Он помогал ей подняться, и его рука задерживалась на её талии на секунду дольше, чем было нужно. Он клал свою тяжёлую, тёплую ладонь ей на плечо, когда показывал, как правильно подвязывать растение. И каждое это прикосновение было для Николь не вторжением. А… обещанием. Обещанием заботы. Обещанием нежности. Обещанием безопасности. И Ника, к своему собственному удивлению, не просто позволяла. Она отвечала. Она «случайно» касалась его руки, когда брала у него перчатки. Она смеялась и игриво толкала его в плечо. Она позволила его теплу войти в её мир. И оказалось, что в нём совсем не страшно. В нём… уютно. Они работали в этой тихой, солнечной гармонии, и им казалось, что они одни во всей вселенной. Двое. На своём собственном, маленьком, рукотворном острове. Они ошибались. За ними наблюдали четыре пары глаз. Из-за угла веранды соседнего дома, прячась за густыми зарослями дикого винограда, за ними, как четыре шпиона, следили остальные. Они стояли, сбившись в тесную, напряжённую группу, и их молчание было тяжёлым, наэлектризованным. Фэлл стоял чуть впереди, оперевшись плечом о деревянную колонну. Он не курил. Его руки были сжаты в кулаки в карманах его чёрной худи, и на его лице застыла мрачная, почти страдальческая маска. Санс сидел на перилах, в своей обычной, ленивой позе, но в ней не было ни капли расслабленности. Его улыбка была натянутой, почти болезненной, а взгляд, устремлённый на соседний двор, был тёмным и непроницаемым. Кэррот стоял чуть поодаль, прислонившись спиной к стене дома, и его лицо, скрытое тенью, не выражало ничего, кроме холодного, отстранённого интереса. А Блу… Блу сидел на корточках, обхватив колени руками, и его обычно сияющее, восторженное лицо сейчас было похоже на тучку. Они смотрели, как Папайрус, их младший, их «милый, наивный Папс», с какой-то невероятной, почти отцовской нежностью, опускает в лунку хрупкий росток. Как он учит её, как его руки накрывают её. — Чёрт, — прошипел Фэлл, и звук был похож на рычание зверя, которому наступили на хвост. — Он её… лапает. — Он её не лапает, — голос Санса был тихим, ровным, но в этой ровности чувствовался холод арктического льда. — Он её учит. Это другое. «Другое, — с горечью подумал Санс, глядя, как Ника улыбается его брату. — Конечно, другое. Он — светлый. Он — правильный. Ему можно. Он не напугает её своей тьмой, своим прошлым. Он просто… хороший. И она тянется к нему. Как подсолнух. Как тот грёбаный подсолнух, который он ей подарил. А я… я могу предложить ей тихую гавань. Но кто захочет сидеть в гавани, когда на улице светит солнце?». — Какая разница, — огрызнулся Фэлл. — Он её трогает. И ей, кажется, это нравится. Смотри, как она на него смотрит. «Она смотрит на него, как на героя, — яд ревности обжигал Фэллу горло. Он чувствовал, как серебряный коготь на его пальце впивается в кожу. — Она никогда так на меня не смотрела. На меня она смотрела с интересом, со страхом, с нежностью… но не так. Не с этим тихим, светлым обожанием. Он… он хороший для неё. Правильный. А я… я — просто её личный ураган, от которого она прячется. Я показал ей свои шрамы. А он — показывает ей, как сажать цветы. И что она выберет? Конечно, цветы. Всегда выбирают цветы». Они увидели, как она испачкала щеку. Увидели, как Папайрус замер. Как он, после мучительного колебания, опустился перед ней на колени. — О нет… — простонал Блу, и в его голосе было столько детской, неприкрытой обиды. — Сейчас он её поцелует. Я знаю. «Почему не я? — эта мысль билась в голове у Блу, как пойманная птица. — Я тоже могу быть нежным! Я тоже могу о ней заботиться! Я бы носил её на руках! Я бы завалил её цветами, не только подсолнухами! Но она выберет его. Потому что он — спокойный. А я — слишком шумный. Слишком… много. Я её отпугиваю. Я всё всегда порчу своей энергией». Они смотрели, затаив дыхание, как Папайрус медленно, почти благоговейно, стирает грязь с её щеки. Кэррот молчал. Но его молчание было другим. Он смотрел на эту сцену, и его сердце, которое только недавно начало снова учиться биться, сжималось от тихой, пронзительной боли. Он, как никто другой, понимал, что сейчас происходит. Он видел не просто прикосновение. Он видел, как один мир предлагает другому свою суть. «Как же это… просто, — с горькой, почти нежной тоской думал он. — И как красиво. Он предлагает ей сад. Тихий, солнечный, ухоженный сад, где всё растёт по правилам, где нет сорняков и бурь. Где можно просто сидеть и греться на солнце». Он вспомнил их собственную неделю. Крыши, заброшенные города, тёмные парки, разговоры о призраках. Он не предлагал ей сад. Он звал её в путешествие. В дикий, непредсказуемый, иногда пугающий океан. Он звал её исследовать бездну вместе с ним. «А может, — эта мысль была острой, как осколок стекла, — может, после всех своих штормов она больше не хочет в море? Может, всё, чего она на самом деле хочет, — это просто тихое, тёплое место, где можно наконец пустить корни? А я… я могу предложить ей только бесконечную дорогу и попутный ветер». Он смотрел, как Николь улыбнулась Папайрусу. Как она кивнула. И он впервые за всю их игру почувствовал не азарт, а страх. Страх проиграть не потому, что он сделал неверный ход. А потому, что он изначально предложил ей не ту игру. — Всё, — Фэлл не выдержал. Он резко выпрямился. — Я не могу на это смотреть. Пойду покурю. Он развернулся и ушёл в дом, громко хлопнув дверью. Блу, шмыгнув носом, тоже поднялся и поплёлся за ним. На веранде остались только двое. Санс и Кэррот. Они долго молчали, глядя, как там, в соседнем дворе, в их маленьком, солнечном раю, двое людей, не замечая ничего вокруг, строят свой собственный, тихий, идеальный мир. — Он её заберёт, — наконец тихо сказал Санс, глядя в пустоту. Кэррот медленно выдохнул дым, который, казалось, был пропитан всей его меланхолией. — Он предлагает ей сад, — также тихо ответил Кэррот. — А кто откажется от сада после долгой, холодной зимы? И в этой фразе было столько тихой, обречённой тоски, столько его собственной, личной боли, что Санс впервые за долгое время посмотрел на своего кузена не как на соперника, а как на товарища по несчастью. Он промолчал. Потому что в глубине души он боялся, что Кэррот прав. *** Весь день Николь чувствовала себя… неправильно. Пусто. После пяти дней, наполненных светом, теплом и спокойной, созидательной энергией Папайруса, эта вынужденная пауза ощущалась, как фальшивая нота в идеальной мелодии. Он с самого утра ушёл в академию — какой-то важный зачёт, который нельзя было пропустить. Он извинялся, кажется, раз сто. Обещал, что вернётся к вечеру. Она пыталась работать. Пыталась читать. Но мысли её снова и снова возвращались к нему. К его смущённой улыбке. К тому, как он уверенно вёл лодку. К тому, как он, не раздумывая, встал на её защиту, когда прорвало трубу. Она поняла, что скучает. Не по его поступкам. А по его присутствию. По тому ощущению абсолютного, незамутнённого покоя, которое он дарил ей, сам того не осознавая. Время близилось к девяти вечера, а от него не было ни слуху, ни духу. И Ника решила. «Это несправедливо, — подумала она, натягивая свои старые кеды. — Это — его неделя. И он не должен жертвовать ей ради учёбы. Если гора не идёт к Магомеду…» Она не стала звонить. Просто вышла из своего дома и, сделав двадцать шагов по прохладной, вечерней улице, толкнула калитку соседнего дома. Она шла к нему. Дверь ей открыл Блу. Его улыбка, обычно такая широкая и солнечная, была натянутой, почти болезненной. — Ника? — в его голосе было столько удивления, словно он увидел призрака. — Привет. — Привет, Блу, — она постаралась улыбнуться как можно беззаботнее. — А Папс у себя? Он, кажется, сегодня готовился к чему-то важному, я хотела узнать, как всё прошло. Блу ничего не ответил. Он просто молча отступил в сторону, пропуская её внутрь. И она поняла, почему. Она шагнула в прихожую и замерла. Гостиная была похожа на зал ожидания перед вынесением приговора. Атмосфера была такой густой, такой наэлектризованной, что, казалось, её можно было резать ножом. Они были здесь. Все. На диване, развалившись в своей фирменной, наглой позе, сидел Фэлл. Он не смотрел на неё. Он упрямо разглядывал свои ботинки, но Николь видела, как напряжена его челюсть и как его пальцы нервно теребят серебряное кольцо с когтем дракона. На перилах лестницы, как огромный, сонный ворон, сидел Санс. Его улыбка была на месте, но она была холодной, стеклянной. Глазницы в полумраке комнаты казались двумя тёмными, бездонными провалами, и он смотрел на неё неотрывно, безмолвно, изучая, препарируя. В своём кресле, закинув ногу на ногу и листая какую-то книгу, сидел Кэррот. Он единственный, казалось, не обратил на неё внимания. Но это была лишь игра. Его отстранённость была такой демонстративной, что кричала громче любого приветствия. И, словно этого было мало, из кухни, вытирая руки о полотенце, вышел Эджи. Он был ещё в своём идеальном, рабочем костюме, только без пиджака. Он остановился, и его холодный, оценивающий взгляд прошёлся по ней, как сканер. Она попала в засаду. В логово волков. — О, — лениво протянул Санс, даже не меняя позы. — Смотрите-ка. Наша заблудшая звёздочка решила почтить своим присутствием нашу скромную чёрную дыру. Что, сахарок, соскучилась по хаосу? В раю стало слишком скучно? — Заткнись, Санс, — голос Фэлла был низким, глухим. Он наконец поднял на неё взгляд, и в его глазах плескалась неприкрытая, злая ревность. — Чего пришла, Осло? Твой “святоша” сегодня в отличники выбился, можешь не волноваться. Он вернётся героем. Как обычно. Николь чувствовала, как их слова, их взгляды, их общее, тяжёлое молчание давят на неё. Но она не испугалась. Она прошла через недели с некоторыми из них. Она знала их боль. И не собиралась позволить им вымещать её на ней. — Я пришла к Папайрусу, — её голос прозвучал ровно, спокойно. — У нас с ним незавершённое дело. — Какое же это у вас дело, которое нельзя отложить? — Кэррот перевернул страницу, и шелест бумаги прозвучал в тишине оглушительно. — Очередное созидание вселенной из подручных материалов? Или вы решили разобрать по косточкам концепцию абсолютного добра? Увлекательно. Ника проигнорировала его сарказм. Она посмотрела на Блу, который так и стоял у неё за спиной, похожий на побитого щенка. — Он наверху? — Блу растерянно кивнул. — Спасибо. Она сделала шаг в сторону лестницы. — Удачи, — бросил ей в спину Санс. — Надеюсь, его нимб не ослепит тебя окончательно. Его слова были лёгкими, почти ленивыми, но яд в них был таким концентрированным, что у Николь на мгновение похолодела спина. Она не ответила. Просто сделала ещё один шаг. — Ага, поторопись, — прорычал Фэлл со своего дивана, так и не поднимая головы. Его голос был низким, глухим, полным с трудом сдерживаемой ярости. — А то пропустишь проповедь о вселенской доброте и спагетти. Он, блядь, наверное, уже и ангелов пригласил на ваш святой ужин. И это стало спусковым крючком. Всё произошло в одну секунду. Улыбка Санса… просто исчезла. Стерлась. Словно её никогда и не было. Его лицо превратилось в холодную, белую, безжизненную маску. Он медленно, почти лениво, сполз с перил и встал на ноги. Но в этой его лени была смертельная, змеиная грация. — Что ты сказал? — его голос был тихим. Таким тихим, что Фэллу пришлось напрячься, чтобы его расслышать. И от этой тишины по спине пробежал мороз. Фэлл медленно поднял голову. Их взгляды встретились. Красный огонь против ледяной пустоты. — А что, не так? — он оскалился, и это был оскал зверя, готового к драке. — Он же у нас святой. Не то что мы, грешники. — Ещё одно слово, Фэлл, — продолжал Санс всё так же тихо, делая едва заметный шаг вперёд. — Ещё одно грёбаное слово про моего брата, и я, клянусь, выбью тебе все твои зубы и заставлю тебя их проглотить. Атмосфера в комнате стала такой плотной, что, казалось, вот-вот взорвётся. Блу испуганно вжался в стену. Кэррот, с непроницаемым лицом, медленно закрыл свою книгу и отложил её в сторону. Шоу начиналось. Фэлл уже начал подниматься с дивана, его кулаки сжались. Николь замерла на ступеньке, её сердце ухнуло куда-то вниз. — ДОСТАТОЧНО. Голос Эджи не был громким. Но он был как щелчок хлыста. Резкий, холодный, властный. Он разрезал напряжение, заставив всех вздрогнуть и посмотреть на него. Он стоял в проёме кухни, и его взгляд, ледяной и острый, как скальпель, по очереди прошёлся по каждому из них. — Какой жалкий спектакль, — сказал он, и в его голосе было столько холодного, неприкрытого презрения, что даже Фэлл осёкся. Эджи медленно, чеканя каждый шаг, вошёл в комнату. Он остановился в самом центре, между Сансом и Фэллом. — Я правильно понимаю, — начал он, глядя на Фэлла, — что ты, получив свою неделю, получив её внимание и её… принятие, теперь считаешь себя вправе оскорблять брата? — Фэлл дёрнулся, хотел что-то возразить, но Эджи уже перевёл свой взгляд на Санса. — А ты? — его голос стал ещё холоднее. — Ты, который провёл с ней, возможно, самую честную и глубокую неделю из всех. Ты, который знает её лучше, чем кто-либо. Сейчас стоишь здесь и истекаешь сарказмом и ядом, потому что она посмела уделить внимание кому-то ещё? Кому-то, кто, в отличие от тебя, не прячет свои чувства за стеной из дурацких шуток? Санс вздрогнул, словно его ударили. Улыбка, которую он пытался вернуть на лицо, окончательно треснула и рассыпалась в пыль. Эджи обвёл их всех своим тяжёлым взглядом. — Вы все согласились на эту её… авантюру. На этот эксперимент. Вы все дали своё слово. Вы знали, на что идёте. А теперь ведёте себя, как стая ревнивых, обиженных щенков. И на кого вы нападаете? — он сделал паузу. — На единственного из вас, кто не играет ни в какие игры. На единственного, кто подошёл к этому честно, открыто и без всякого двойного дна. На того, кто сейчас сидит наверху и зубрит грёбаные законы, чтобы стать лучше. Для себя. Не для неё. Тишина. Мёртвая, звенящая. Его слова, холодные, логичные, безжалостные, попали в цель. Он не кричал. Он просто констатировал факты. И от этой простой, убийственной правды им всем стало стыдно. — Ни она, — он кивнул в сторону замершей на лестнице Ники, — ни Папайрус. Никто из них не заслужил этого вашего цирка. Так что соберитесь, — он посмотрел на Фэлла, потом на Санса. — И ведите себя как мужчины. А не как обиженные дети. Он закончил. И в наступившей тишине было слышно, как тикают часы на стене. Первым опустил голову Фэлл. — Прости, Осло, — пробормотал он, глядя в пол. — Я… — Санс провёл рукой по лицу, по волосам, словно пытаясь стереть с них остатки своей уродливой маски. — Я тоже… прости, Ника. Блу виновато посмотрел на неё. Кэррот молча кивнул, признавая правоту брата. Эджи ничего больше не сказал. Он просто прошёл мимо них и сел в своё кресло, снова взяв в руки какие-то бумаги, словно ничего и не было. Словно он только что не остановил войну одним лишь словом. Николь стояла на лестнице, и её сердце всё ещё бешено колотилось. Она посмотрела на Эджи. На его спокойный, непроницаемый профиль. Он не посмотрел на неё. Но она знала. Он сделал это не ради порядка. Он сделал это ради них. Ради Папайруса. И ради неё. Она молча, с безграничной, тихой благодарностью во взгляде, кивнула ему. А потом, не говоря больше ни слова, развернулась и пошла наверх. В тишину. К свету. Ника поднималась по лестнице, и с каждым шагом шум и напряжение гостиной оставались где-то внизу, в другом, далёком мире. Здесь, на втором этаже, было тихо. Воздух был другим — спокойным, тёплым, пахнущим домом. Она шла по узкому коридору, её рука скользила по гладкой, прохладной поверхности стены. Она знала, какая из дверей — его. Дверь в комнату Папайруса была чуть приоткрыта, и из-под неё на тёмный ковёр коридора падала тонкая, золотистая полоска света. Она остановилась перед ней, на секунду засомневавшись. Может, не стоит? Может, он действительно занят? Устал? Но мысль об Эджи, о его неожиданной, суровой защите, придала ей сил. Николь тихо, очень осторожно, постучала костяшками пальцев по дереву. Ответа не последовало. Только тишина. Она постучала ещё раз, чуть громче. Снова тишина. Её сердце пропустило удар. Тревога. А вдруг с ним что-то не так? Вдруг он так переволновался на зачёте, что… Она, отбросив все сомнения, мягко толкнула дверь. Комната Папайруса была… им. Она была идеальным, почти осязаемым отражением его души. Чистая, до стерильности. Одежда была аккуратно сложена на стуле, книги на полках стояли в строгом, алфавитном порядке. Но эта идеальная чистота не была холодной, как у Эджи. Она была… наивной. На стенах висели постеры с какими-то героями из старых, добрых боевиков, а на полках, между толстыми томами Уголовного Кодекса, стояла коллекция маленьких, забавных фигурок динозавров. Это была комната мальчика, который отчаянно пытался стать взрослым мужчиной, но не хотел терять свою детскую, светлую веру в чудеса. А он… он был здесь. Папайрус спал. Он сидел за своим письменным столом, положив голову на руки, прямо на раскрытый, толстый учебник. Рядом стояла давно остывшая чашка с чаем и гора исписанных мелким, убористым почерком, листов. Свет от настольной лампы падал на его светлые, растрёпанные волосы, и в этом тёплом, уютном свете он выглядел таким беззащитным, таким уставшим. Вся его сила, вся его воинственность, которую она видела на плацу, — всё это исчезло. Перед ней был просто Папс. Её Папс. Который так старался быть лучшим, что просто уснул от истощения. Николь замерла, и её сердце наполнилось такой волной нежности, что, казалось, оно вот-вот разобьётся на тысячи маленьких, тёплых осколков. Она тихо, на цыпочках, вошла в комнату и прикрыла за собой дверь. Она не стала его будить. Вместо этого, она подошла к его кровати, взяла с неё мягкий, клетчатый плед. Подошла к нему, спящему, и очень осторожно, боясь его потревожить, накинула плед ему на плечи. Потом она собрала со стола пустую чашку, разбросанные ручки, сложила в аккуратную стопку его конспекты. Она не вторгалась. Она просто… наводила уют. Создавала для него пространство, в котором ему, когда он проснётся, будет хорошо. Она уже собиралась также тихо уйти, оставить его спать, как он пошевелился. Он что-то неразборчиво пробормотал во сне, а потом медленно, с тяжёлым вздохом, поднял голову. Его глаза, сонные, расфокусированные, несколько секунд просто смотрели в пустоту. А потом он увидел её. — Ника?.. — его голос был хриплым, удивлённым. Он резко выпрямился, и плед соскользнул с его плеч на пол. — Что… что ты здесь делаешь? Который час? Чёрт, я уснул! Паника. Стыд. Разочарование в себе. Весь этот коктейль эмоций отразился на его лице. — Я всё проспал! Наш вечер! Я… прости, я такой идиот! — Тш-ш-ш, — она подошла к нему и мягко, успокаивающе, положила руку ему на плечо. — Всё в порядке, Папс. Успокойся. Он посмотрел на неё, и в его глазах было столько вины, столько сожаления. — Как прошёл зачёт? — спросила она, чтобы перевести тему. — Я… я сдал, — пробормотал он. — На отлично. Андайн сказала, что я был… неплох. — Я в тебе не сомневалась, — она улыбнулась. Папс всё ещё выглядел так, словно совершил самое страшное преступление в мире. — Но я испортил наш день, — упрямо сказал он. — Ты ничего не испортил, — она посмотрела на огромную стопку учебников на его столе. — Ты готовился. Ты работал. Я горжусь тобой. Папс посмотрел на неё, потом на свои книги, и тяжело вздохнул. — Это ещё не всё. Завтра — следующий. А потом — ещё один. Она видела его усталость. Его отчаяние. И в этот момент она поняла, что должна сделать. Что она может. Она придвинула второй стул к его столу. Села. — Ну, — она взяла в руки верхний учебник и с деловым видом открыла его. — Тогда не будем терять времени, кадет Боунс. Показывай, что мы будем учить сегодня. Он посмотрел на неё, и в его сонных, уставших глазах промелькнуло недоверие, а следом — волна тёплой, почти детской благодарности. Он хотел было возразить, сказать, что не нужно, что он справится сам. Но, глядя на её спокойное, уверенное лицо, он понял, что спорить бесполезно. И, если быть честным с самим собой, он и не хотел. Он отчаянно нуждался в помощи. И ещё больше — он просто хотел, чтобы она осталась. — Но… — пробормотал Папайрус, проводя рукой по лицу, пытаясь прогнать остатки сна. — Это же скучно. Я не хочу, чтобы ты тратила на это свой вечер. Наш вечер. — Перестань, — Ника мягко взяла у него из рук толстый, испещрённый пометками, том. — Помогать тому, кто тебе дорог, — это не скучно. Это… правильно. К тому же, — она усмехнулась, — я всегда мечтала побыть в роли сурового лектора. Бойся, кадет Боунс. Сейчас я буду тебя гонять. И она начала. Это было похоже на то, как опытный стратег приходит на помощь растерянной, но сильной армии. Папайрус был силён в практике. Он мог часами оттачивать приёмы, бегать, отжиматься. Его тело было идеальным инструментом. Но когда дело доходило до сухой, безжизненной теории, до сотен страниц мелкого, удушающего текста, его мозг, привыкший к действию, давал сбой. Он просто тонул в этом море информации, не зная, за что ухватиться. А Ника… Ника в этом море была как рыба в воде. Она не пыталась заставить его зубрить. Она делала то, что умела лучше всего. Она структурировала хаос. — Так, это всё — вода, — она решительно отложила в сторону несколько его конспектов. — Ты пытаешься запомнить всё подряд. А нужно — только суть. Смотри. Она взяла чистый лист бумаги. Её пальцы, привыкшие к клавиатуре и редактуре, двигались быстро, уверенно. Она начала рисовать. Не просто писать, а рисовать. Схемы. Майнд-карты. Она превращала скучные, длинные абзацы в короткие, понятные блоки, соединённые стрелками. Она выделяла ключевые слова яркими маркерами, которые нашла на его столе. Она превращала унылый учебник в увлекательный комикс. Папайрус сначала просто смотрел, ошеломлённый. А потом, постепенно, начал втягиваться. — Вот, смотри, — говорила она, и её голос был тихим, но полным увлечённой энергии. — Весь этот раздел — это всего три основных принципа. Первый — “не навреди”. Второй — “оцени угрозу”. И третий — “действуй по уставу”. Всё. Всё остальное — просто примеры. Давай придумаем для каждого принципа свой символ. — Символ? — он непонимающе моргнул. — Да! — её глаза загорелись. — «Не навреди» — это будет… щит! Рисуй щит. И он, как послушный ученик, взял ручку и неуклюже, по-детски, нарисовал маленький щит. — Отлично! — похвалила она, и от этой простой похвалы у него потеплело на душе. — «Оцени угрозу» — это будут… глаза! Большие, внимательные глаза! — А «действуй по уставу» — это будет… — он на секунду задумался, и на его лице впервые за вечер появилась живая, заинтересованная улыбка. — Это будет книга! Большая, толстая книга! — Гениально! — она хлопнула в ладоши. Они работали вместе. Она была его мозговым центром, его стратегом. А он — её благодарным, восхищённым учеником. Папс больше не чувствовал себя тупым или ленивым. Он чувствовал себя… частью команды. Их тандем, который так блестяще проявил себя вчера на полосе препятствий, снова заработал. Только теперь всё было наоборот. Теперь она была силой, а он — тем, кто этой силе доверяет. «Она невероятная, — с благоговейным восторгом думал он, глядя, как она с лёгкостью превращает хаос в порядок. — Она не просто умная. Она… ясная. Как этот свет от лампы. Она умеет находить самую суть. И она… она верит в меня. Она не считает меня глупым. Она просто помогает мне стать лучше». В какой-то момент, когда они разбирали особенно сложный юридический казус, Николь заметила, что он снова начинает «плыть». Его взгляд стал расфокусированным, он то и дело зевал. Она отложила ручку. — Так. Теория закончилась. Начинается викторина. Она превратила скучную зубрёжку в весёлую, азартную игру. Она задавала ему вопросы, и за каждый правильный ответ он получал «очко». Она дурачилась, изображала из себя строгого экзаменатора, грозила ему пальцем. А он, смеясь, отвечал. И, к своему собственному изумлению, он знал ответы. Всё то, что казалось ему непроходимым лесом, в её руках превратилось в простую, понятную карту. Папс был так увлечён, что не заметил, как их плечи соприкоснулись. Как его рука «случайно» легла на её, когда они одновременно потянулись за одним и тем же маркером. Как они сидели, склонив головы над одним учебником, так близко, что их волосы перемешались. Он больше не боялся. Он просто был. Рядом. В её тёплом, безопасном, светлом мире. И этот мир ему нравился. До замирания сердца. Они просидели над его учебниками почти три часа, но для Николь это время пролетело, как одна минута. Она никогда бы не подумала, что изучение свода полицейских законов может быть таким… увлекательным. Но дело было не в законах. Дело было в нём. Ника видела, как он, подхватив её игровую манеру, преображается. Его первоначальная усталость и растерянность сменились азартом, живым, неподдельным интересом. Папс больше не зубрил. Он понимал. Он спорил с ней, предлагал свои, неожиданно логичные и точные трактовки, и в его глазах горел тот самый огонь, который она видела на тренировочном плацу. Только теперь это был огонь не воина, а мыслителя. Они были идеальной командой. Он, с его практическим опытом и знанием ситуаций «на земле», и она, с её способностью видеть структуру, логику и суть. Они не просто готовились к экзамену. Они, кажется, могли бы вместе написать новый, улучшенный свод законов. Когда они закончили последний раздел, за окном уже была глубокая, бархатная ночь. Папайрус откинулся на спинку стула и с шумом выдохнул. — Всё, — сказала Николь, закрывая учебник. — На сегодня лекция окончена, кадет. Он посмотрел на аккуратные, разноцветные схемы, которые они разложили по всему столу, потом на неё. И его лицо озарила такая восторженная, такая благодарная и такая восхищённая улыбка, что у неё снова перехватило дыхание. — Ника, — выдохнул он. — Ты невероятная. Она хотела было отшутиться, но он не дал ей. Он подался вперёд, и его большие, тёплые руки накрыли её ладони, лежавшие на столе. — Нет, я серьёзно, — сказал он, и его голос был полон такого искреннего, такого неподдельного изумления. — Я сидел над этими книгами неделю. Неделю, Ника! И не понимал ничего. Я чувствовал себя самым тупым, самым безнадёжным идиотом на свете. А потом пришла ты. И за три часа… за три часа ты просто… включила свет, — Папс смотрел на неё, и в его глазах было не просто обожание. В них было… прозрение. — Ты не просто красивая, — продолжал он, и его пальцы чуть крепче сжали её. — Ты ещё и такая умная. Такая… ясная. Ты видишь то, чего не видят другие. «Он видит во мне не просто девушку, — с тихим, благоговейным трепетом думала она. — Не просто объект своей влюблённости. Он видит во мне… партнёра. Равного». И это осознание было для неё дороже любых, самых страстных признаний. Он не просто любил её. Он уважал её. Уважал её ум, её силу, её суть. — Мы — хорошая команда, да? — спросил он, и в этом вопросе было столько детской, робкой надежды. — Мы — лучшая команда, — твёрдо ответила она. Папс улыбнулся, и в этой его улыбке было столько счастья, что, казалось, оно могло бы осветить весь этот спящий город. Они вместе убрали со стола. Сложили учебники, конспекты. Двигались в уютной, привычной тишине его комнаты, и каждое их движение было слаженным, гармоничным. Когда пришло время уходить, он проводил её до двери её дома. Они стояли в тишине её прихожей, и эта тишина больше не была неловкой. Она была наполненной. — Спасибо, Ника, — сказал он. — За то, что пришла. За то, что… помогла. — Не за что, Папс, — она улыбнулась. — Обращайся, если что. Я, кажется, уже могу сама сдавать экзамены в вашу академию. Папс рассмеялся. А потом, посерьёзнев, сделал шаг к ней. Ника не отступила. Он медленно, очень осторожно, чтобы не напугать её, поднял руку и убрал с её щеки выбившуюся прядку волос. Его пальцы на секунду задержались на её коже. — Ты сегодня тоже очень устала, — прошептал он. — Иди отдыхай. И он наклонился и, прежде чем она успела что-то понять, коротко, почти невесомо, поцеловал её. Не в щёку. А в лоб. Это был такой простой, такой братский, казалось бы, жест. Но в нём было столько трепетной, такой благоговейной нежности, столько уважения и заботы, что у Николь подкосились ноги. Он отстранился. — Спокойной ночи, Ника. — Спокойной ночи, Папс. Он ушёл, тихо прикрыв за собой дверь. А Николь так и осталась стоять в прихожей, прижимая пальцы ко лбу, туда, где всё ещё горело его прикосновение. Шестой день их недели подошёл к концу. И она поняла, что Папайрус — это не просто её «остров спокойствия». Он — это целое море. Глубокое, тёплое, безграничное. И она, кажется, впервые в жизни была готова поднять паруса и отправиться в плавание. *** Вечером седьмого дня он повёз её за город. Дорога была знакомой, она вела в сторону озера, но в последний момент Папайрус свернул на узкую, едва заметную лесную тропу. Они ехали медленно, и ветви старых, сонных деревьев царапали бока его пикапа, словно нехотя пропуская их в свой сокровенный, тайный мир. Он остановил машину на небольшой полянке, и дальше они пошли пешком. Он взял её за руку, и их пальцы сплелись так естественно, так привычно, словно они делали это всю жизнь. Он вёл её по едва заметной тропинке, сквозь густой, пахнущий хвоей и влажной землёй, сосновый бор. И через пару минут лес расступился. И Николь ахнула. Перед ними была река. Широкая, спокойная, ленивая. Её тёмная вода была похожа на расплавленное золото в лучах заходящего солнца. А от берега, в самую её середину, уходил длинный, старый, деревянный пирс. Он был сделан из потемневших от времени, выщербленных досок, и казался таким древним, таким вечным, словно стоял здесь с самого сотворения мира. Здесь было абсолютно тихо. Ни души. Только они, река, закат и эта старая, мудрая пристань. — Я нашёл это место случайно, — тихо сказал Папайрус, не отпуская её руки. — Когда готовился к экзамену по ориентированию. Заблудился. И вышел сюда. И мне показалось, что… это самое спокойное место на земле. Я подумал, что оно тебе понравится. «Он подумал обо мне, — снова и снова эта простая мысль отдавалась в её сердце тёплой, нежной волной. — Он не просто привёз меня в красивое место. Он привёз меня в своё место. В место своего покоя». Они вышли на пристань. Старые доски тихо, мелодично скрипели под их ногами. Они дошли до самого края и сели, свесив ноги над тёмной, золотой водой. Он не отпускал её руку. Просто держал, и это его молчаливое, тёплое присутствие было всем, что ей было нужно в этот момент. Они долго молчали, глядя, как солнце медленно тонет в реке, окрашивая небо и воду в невероятные, нежные, акварельные тона. Лёгкая, почти беззвучная грусть окутывала их. Их неделя заканчивалась. — Я сдал, — вдруг тихо сказал он, нарушая тишину. Она повернула к нему голову. — Что? — Экзамен, — он улыбнулся, и его улыбка в лучах заката казалась немного печальной. — Тот самый. Сегодня утром были результаты. Я сдал. Лучше всех в группе. — Папс! — она восторженно сжала его руку. — Это же… это же великолепно! Я так за тебя рада! — Это… — он запнулся, и его щеки чуть покраснели. — Это всё благодаря тебе. — Не говори глупостей, — она смутилась. — Я просто… помогла немного. — Нет, — он покачал головой, и его взгляд стал очень серьёзным. — Ты не просто помогла. Ты… ты в меня поверила. Я пошёл на экзамен, и в голове у меня были не сухие законы, а твои смешные рисунки. Твой голос. И я не боялся. Впервые в жизни я шёл на испытание и не боялся провалиться. Потому что я знал, что… что даже если я провалюсь, у меня всё равно есть ты. Папс смотрел на неё, и в его карих, тёплых глазах было столько неприкрытой, такой обезоруживающей нежности, что у неё перехватило дыхание. Она видела, как сильно он волнуется. Как он собирается с силами, чтобы сказать что-то ещё. Что-то самое важное. И она, затаив дыхание, ждала. Папайрус смотрел на неё, на то, как последние лучи заходящего солнца золотят её волосы, как тёплый свет отражается в её карих, внимательных глазах. И он понял, что больше не может молчать. Что если он не скажет этого сейчас, в этот идеальный, хрупкий момент, он не скажет этого уже никогда. Он медленно отпустил её руку и встал. Ника тут же по инерции встала вслед за ним, замирая напротив. Его собственная ладонь, теперь пустая, казалась холодной. — Ника, — начал он, и его голос, до этого спокойный, предательски дрогнул. Он сжал кулаки, заставляя себя продолжать. — Эта неделя… она была лучшей в моей жизни. Правда. Каждый её день. Я… я так долго этого ждал. Николь молча смотрела на него, и в её взгляде была такая тихая, такая ободряющая нежность, что ему стало чуть легче. — Я… я должен тебе кое-что сказать. То, что я пытался сказать уже очень давно. — Он горько усмехнулся. — Помнишь, тогда, после бара, когда мы ехали в такси? Я хотел сказать это тогда. Но ты… ты остановила меня. Попросила подумать. И ты была права. Я был не готов. Я был просто… на эмоциях, — он перевёл дыхание. — А потом, в парке. У того фонтана. Я снова хотел. Я собрал всю свою смелость. Но потом… потом мы увидели Эджи и щенков. И момент ушёл. Я тогда решил, что это, наверное, знак. Что мне не стоит. Что я только всё испорчу. Папс посмотрел на неё, и в его взгляде была вся его многомесячная, мучительная борьба с самим собой. — Но я больше не могу молчать, Ника. Это нечестно. По отношению к тебе. И к себе. Я не хочу больше уступать, как Санс. Не хочу прятаться за играми, как Кэррот, или за яростью, как Фэлл. Я просто… хочу быть честным, — он сделал шаг к ней. — Я люблю тебя, — слова, которые он так долго носил в себе, наконец-то вырвались на свободу. Они прозвучали в этой закатной тишине тихо, но так отчётливо, словно он их прокричал. — Я люблю тебя давно. Не как друга. Не как сестру. Я люблю тебя так, как мужчина любит женщину. Ту, с которой он хочет… всё. Дом, семью, собаку. Делить завтраки и встречать старость. Ты… ты показала мне, каким мужчиной я хочу быть. Не просто героем из книжки, который спасает мир. А тем, кто может по-настоящему защитить и сделать счастливым одного, самого важного для него человека. Тебя. Он закончил. Выдохнул. Воздух вокруг, казалось, звенел от напряжения. Он сказал это. Он всё сказал. Папс смотрел на её ошеломлённое, прекрасное лицо. И, собрав последние остатки своей смелости, он сделал ещё один, самый страшный шаг. — Ника… можно? Она непонимающе моргнула. — Что, можно? — Поцеловать тебя, — прошептал он, и его щеки вспыхнули огнём. Николь замерла, и в её глазах он увидел то, чего боялся. Не отказ. Не отвращение. А неуверенность. Сомнение. Боль. Она не была готова. Она всё ещё думала, копалась в себе. И он всё понял. Папс тут же отступил на шаг назад, поднимая руки в примирительном жесте, словно боялся, что напугал её. — Нет! Стой! Пожалуйста, не думай! — он заговорил быстро, сбивчиво, отчаянно пытаясь всё исправить. — Я… я не это имел в виду! То есть, это! Но не так! Я не хочу тебя ни к чему обязывать! Я знаю, что ты ещё не решила! Я всё понимаю! — он сделал глубокий, дрожащий вдох, заставляя себя успокоиться. — Послушай, — сказал он уже тише, и в его голосе была такая отчаянная, такая трогательная искренность. — Если ты выберешь не меня, я пойму. И я не осужу. Я буду… я буду счастлив за тебя, если ты будешь счастлива. Правда. Но… — он посмотрел на неё, и в его взгляде была вся его первая, чистая, светлая любовь. — Я никогда… никого. До тебя. Ты — первая. Моя первая любовь. И я… я просто очень сильно хочу узнать. Какая она. На вкус. На ощупь, — Папс смотрел на неё с мольбой. — Я не прошу у тебя ничего. Кроме одного этого момента. Пожалуйста, подари мне это воспоминание. Чтобы я знал. Просто знал, каково это. На случай, если… если другого шанса у меня уже не будет. Он замолчал, опустошённый, вывернувший свою душу наизнанку. Он отдал ей всё. Свою любовь, свою надежду, свою боль. И своё сердце. На одну, эту последнюю, просьбу. Он посмотрел на её растерянное лицо, на её дрожащие губы. И его собственное сердце сжалось от чувства вины. Он давил. Он всё-таки давил на неё. — Прости, — прошептал он, опуская голову. — Забудь. Я… я перегнул. Он уже собирался развернуться и уйти, сбежать от этого невыносимого, унизительного момента. Но её тихий голос остановил его. — Папс. Он медленно поднял на неё взгляд. Ника смотрела на него, и в её глазах больше не было неуверенности. Было что-то другое. Решение. — Можно, Ника?.. — повторил он свой вопрос, почти беззвучно, уже не надеясь на ответ. — Или я всё-таки перегибаю? Николь смотрела на него, на его опущенные плечи, на его виноватый, почти побитый взгляд, и её мозг, на секунду отключившийся от переизбытка эмоций, заработал с холодной, ясной, почти хирургической точностью. Она начала анализировать. Не его. Себя. Свой страх. Свою неуверенность. Почему она колебалась? Потому что боялась сделать ему больно? Да. Потому что боялась обмануть его ожидания? Да. Но была и другая, более глубокая и уродливая причина. Она боялась, что его простота, его незамутнённая доброта — это не то, что ей нужно. Что её израненной, привыкшей к драмам и надрывам душе, будет скучно в его тихой, солнечной гавани. И в этот момент, когда она уже готова была утонуть в этом привычном, саморазрушительном анализе, в её памяти, как яркая вспышка, всплыл вчерашний вечер. Гостиная. И голос. Не его. А Эджи. «И на кого вы нападаете? — его холодные, резкие, как осколки льда, слова прозвучали в её голове так отчётливо, словно он стоял сейчас за её спиной. — На единственного из вас, кто не играет ни в какие игры. На того, кто сейчас сидит наверху и зубрит грёбаные законы, чтобы стать лучше… Ни она, ни Папайрус. Никто из них не заслужил этого вашего цирка». Она замерла. Эджи. Самый циничный, самый расчётливый из них. Он тогда, в той уродливой сцене, полной ревности и яда, сказал абсолютную, чистую правду. Папайрус не играл. Никогда. Он не пытался её разгадать. Не пытался её завоевать, как трофей. Не вёл с ней тихую, умную, выжидательную партию. Он с самого начала был просто… Папайрусом. Открытым, честным, немного нелепым. Он видел в ней не сложный ребус, не прекрасную принцессу, которую нужно спасти. Он видел в ней Нику. И просто хотел, чтобы она была счастлива. Она вспомнила, как он уступал её Сансу. Как он ревновал к Блу, но не устраивал сцен, а просто старался быть ещё лучше, ещё заботливее. Он не боролся с ними. Он боролся за неё. И не с ними, а с самим собой, со своей собственной неуверенностью. А они… Ника вспомнила вчерашний сарказм Санса про «нимб». Вспомнила презрительное ворчание Фэлла про «святошу». И её сердце наполнилось острой, почти материнской, яростной обидой. За него. Тот, кто был самым чистым, самым честным, тот, кто ни разу не попытался никому из них поставить подножку, в итоге получил от них самую незаслуженную, самую жестокую порцию ревности. Они злились не на него. Они злились на его свет, на фоне которого их собственная тьма становилась ещё заметнее. И в этот момент все её сомнения, вся её рефлексия — всё это исчезло. Рассыпалось в пыль. Дело было не в том, будет ли ей с ним скучно. Дело было в том, чего заслуживал он. А он заслуживал… всего. Всего света, всего тепла, всей нежности, на которую только была способна её душа. Его просьба о поцелуе… она вдруг поняла её истинный смысл. Это не была просьба любовника. Это была просьба солдата, идущего в свой последний, возможно, бой, который просит на прощание портрет своей возлюбленной. Не чтобы обладать. А чтобы помнить. И она не могла ему отказать. Она не имела на это права. Николь медленно подняла на него взгляд. Папс всё также стоял, опустив голову, и ждал. Она сделала шаг к нему. Протянула руки и осторожно, почти невесомо, взяла его лицо в свои ладони, заставляя его посмотреть на неё. В его глазах стояли слёзы. Она не сказала ни слова. Она просто… медленно, очень медленно, кивнула. Мир для Папайруса перестал существовать. Её кивок, этот простой, едва заметный жест, ударил по нему, как разряд молнии. Его мозг, его сердце, всё его существо — всё это на одну, бесконечную секунду, просто отключилось. «Она… она кивнула? — билась в его черепе одна-единственная, невозможная мысль. — Нет. Мне показалось. Это просто ветер качнул её голову. Или закат. Этого не может быть. Она не могла… она не могла сказать “да”». Папс смотрел в её глаза, пытаясь найти в них подвох, жалость, что угодно, что объяснило бы это чудо. Но он видел только её. Её тёплый, нежный, полный слёз, но такой уверенный взгляд. И её губы, которые сложились в слабую, дрожащую улыбку. И тогда до него дошло. Она сказала ДА. И в этот момент его крышу действительно снесло. Вся его выдержка, вся его с таким трудом выстроенная броня из «взрослости» и «ответственности» — всё это разлетелось на тысячи маленьких, сверкающих осколков. Мир в его глазах взорвался фейерверком. Звуки — плеск реки, шелест ветра — слились в одну, победную, оглушительную симфонию. Он чувствовал, как по его венам вместо крови несётся чистое, концентрированное, незамутнённое счастье. Он хотел закричать. Хотел прыгнуть в эту реку. Хотел подхватить её на руки и кружить, пока они оба не упадут без сил. Папс сделал шаг к ней. Его ноги дрожали. — Ты… ты уверена? — прошептал он, и его собственный голос показался ему чужим. Она снова кивнула. И улыбнулась шире. Папайрус снова сделал шаг к ней. Медленно. Почти благоговейно. Словно шёл к алтарю. Он поднял руки, и его ладони, большие, тёплые, немного мозолистые от вчерашней работы в саду, легли ей на щёки. Он не сжал их. Он просто… держал. Держал её лицо, её мир, всю свою вселенную в своих ладонях. Его большие пальцы медленно, почти невесомо, погладили её скулы, стирая солёные дорожки слёз. Его прикосновение было таким нежным, таким трепетным, что у Николь подогнулись колени. Она инстинктивно положила свои руки ему на предплечья, чтобы не упасть, и почувствовала, как под её пальцами напряглись его сильные, твёрдые, как сталь, мышцы. Он медленно, очень медленно, наклонился. Он давал ей время. Время передумать, отстраниться, сказать «стоп». Но Ника не двигалась. Она просто смотрела в его карие, тёплые, полные такой любви глаза, и тонула. Его губы коснулись её. Сначала — это было не касание. Это был шёпот. Призрак поцелуя. Он едва-едва прижался к уголку её рта, замирая, словно спрашивая последнее, безмолвное разрешение. Николь выдохнула. Рваный, тихий выдох, который был её ответом. Её «да». И тогда он поцеловал её по-настоящему. Это не было похоже ни на что, что она испытывала раньше. Это не был яростный, собственнический поцелуй. Не голодный, отчаянный поцелуй. Это было… откровение. Губы Папайруса были мягкими, неуверенными, немного неуклюжими. Он не пытался доминировать или соблазнять. Он… изучал. Он целовал её медленно, трепетно, с благоговением, словно пробовал на вкус что-то священное. Он целовал её верхнюю губу, потом нижнюю, потом снова возвращался к уголкам. Он не требовал ответа. Он просто дарил. Дарил всю свою нежность, всю свою чистоту, всю свою накопленную годами, нерастраченную любовь. И Николь, впервые в своей жизни, ответила. Она забыла про страх. Про прошлое. Про боль. Она просто позволила себе чувствовать. Её губы, сначала напряжённые и неуверенные, расслабились и ответили на его ласку. Она подалась вперёд, и её руки, до этого лежавшие у него на предплечьях, соскользнули выше, обвиваясь вокруг его шеи, зарываясь пальцами в его мягкие, светлые волосы. Он тихо застонал ей в губы, и этот звук, полный удивления и восторга, заставил её сердце взорваться тысячей маленьких, счастливых фейерверков. Он почувствовал её ответ, и его неуверенность исчезла. Его поцелуй стал глубже, увереннее. Он чуть приоткрыл губы, и его язык робко, почти деликатно, коснулся её. И для Николь в этот момент всё перестало существовать. Не было ни заката, ни реки, ни пристани. Были только они. Его вкус — что-то сладкое, как чай с бергамотом, и тёплое, как солнце. Его запах. Его сильные руки, которые переместились с её лица ей на талию, прижимая её к себе так крепко, так надёжно. «Вот оно, — билось в её голове. — Вот оно какое. Спокойное. Тёплое. Настоящее. Это… и есть счастье». «Настоящая, — пронеслось в мыслях Папса, пока он судорожно пытался собрать свою голову по частям. — Она настоящая. Это происходит. Это не сон. Она на вкус как… как счастье. Как всё, о чём я когда-либо мечтал». Папайрус целовал её, и в его голове больше не было ни одной мысли. Только одно, всепоглощающее чувство. Она. Её губы. Её вкус. Её тепло. Её ответ. Он так долго представлял себе этот момент. Так долго боялся его. А теперь, когда он наступил, он был в тысячу раз лучше, чем в самых его смелых мечтах. Он целовал её, и ему казалось, что он целует не просто девушку. Он целует своё будущее. Свою судьбу. Свой дом. Они отстранились друг от друга, когда воздуха в лёгких уже не осталось. Медленно, нехотя. Они стояли, прижавшись лбами, тяжело дыша. Его руки всё ещё обнимали её талию, её — его шею. Закат, который они почти пропустили, окрашивал их лица в золото и багрянец. Папайрус смотрел на неё, на её раскрасневшееся, заплаканное, но такое счастливое лицо. На её опухшие от поцелуя губы. — Вау, — всё, что смог выдохнуть он. И она рассмеялась. Звонко, чисто, счастливо. Этот смех, казалось, подхватил ветер и разнёс по всей водной глади, и тысячи солнечных бликов на воде, казалось, засмеялись вместе с ней. От этого её смеха Папайрус очнулся окончательно. Шок и благоговение отступили, уступая место чистому, незамутнённому, почти детскому восторгу. Он тоже улыбнулся. Широко, глупо, абсолютно счастливо. — Я… — начал Папс, и его голос был всё ещё хриплым от волнения. — Я думал, это будет… по-другому. — Как? — прошептала Ника, не отрывая от него своего сияющего взгляда. — Не знаю, — он покачал головой, пытаясь подобрать слова. — Страшнее. Я репетировал. В голове. Сотни раз. Прокручивал все возможные варианты. Что я скажу, что ты ответишь… А потом… — он посмотрел на неё, и в его глазах было чистое, незамутнённое изумление. — Ты кивнула, и у меня в голове всё… стёрлось. Как будто кто-то нажал “delete”. Осталась только ты. Николь почувствовала, как по её щекам снова катятся слёзы. Но теперь это были слёзы нежности. Она медленно подняла руку и осторожно коснулась его щеки. Она была горячей. — Мне тоже всё стёрло, Папс, — прошептала она. — Я не знаю, ошибка это или нет. И приведёт ли это к чему-то плохому. Но я просто решила, что… это уместно. Что это нужно. И что ты, как никто другой, этого заслуживаешь. Слова кончились. Они были больше не нужны. Папайрус смотрел на неё, на то, как её пальцы нежно гладят его щеку, на её влажные от слёз и поцелуя губы. И его накрыло второй, ещё более мощной волной. Это была уже не просто нежность. Это была… жажда. Жажда быть ближе. Жажда убедиться, что всё это — не сон. Что она — настоящая. Он, с тихим, глухим стоном, который вырвался из самой глубины его души, снова притянул её к себе. Но на этот раз — не для поцелуя. Он сжал её в объятиях. С такой силой, с такой отчаянной, собственнической нежностью, что у неё перехватило дыхание. Он оторвал её от досок пристани, прижимая к своей груди, словно хотел, чтобы они стали одним целым, чтобы их сердца бились в одном, общем ритме. Он уткнулся лицом в изгиб её шеи, в её волосы, и шумно, прерывисто дышал, впитывая её запах, её тепло, её реальность. Николь обвила его ногами за талию, а руками — за шею, полностью отдаваясь ему, его силе, его чувству. Она чувствовала, как дрожит его огромное, сильное тело. Он не просто обнимал её. Он… держался за неё. Как за свой единственный якорь в этом бушующем, непредсказуемом мире. Он медленно, нехотя, опустил её на ноги, но не отпустил. Его руки так и остались лежать на её талии, держа её близко-близко. Они стояли, прижавшись друг к другу, и смотрели, как последний, самый тонкий, самый алый краешек солнца исчезает за горизонтом. Мир погрузился в мягкие, сиреневые сумерки. На небе зажглась первая, самая яркая звезда. Неделя Папайруса закончилась. И она закончилась не просто тёплой точкой. Она закончилась взрывом сверхновой. И в свете этой новой, их общей звезды, им обоим предстояло учиться жить заново.