Шесть дорог к тебе

Тишину в маленькой спальне Николь, ставшей за последние месяцы одновременно и коконом, и тюрьмой, нарушал лишь один звук — сухой, настойчивый скрежет шариковой ручки о плотную, кремового цвета, бумагу. Свет от настольной лампы выхватывал из вечернего полумрака её склонённое лицо, сосредоточенно сведённые к переносице брови и тёмные, растрёпанные волосы, собранные в небрежный узел на макушке. Воздух пах остывшим чаем с бергамотом, пылью старых книг и чем-то ещё, неуловимо-тревожным — запахом принятого решения. Перед ней, на заваленном конспектами и распечатками столе, лежал он. Тот самый толстый блокнот в твёрдом переплёте, ставший её личным, секретным полем битвы. Её лабораторией, где она, как безумный учёный, пыталась препарировать, проанализировать и разложить на составляющие шесть самых сложных, самых непредсказуемых явлений в её жизни. Николь перевернула страницу. Страница, посвящённая Папайрусу, теперь была украшена не только его психологическим портретом, но и засушенным лепестком подсолнуха, приклеенным на скотч в углу. Рядом с именем Блу красовались разноцветные кляксы от гуаши и набросок огненного Феникса. Лист Кэррота был испещрён новыми, ещё более загадочными цитатами и символами, а на странице Санса, рядом со сложными формулами, теперь был нарисован маленький, кривой, но узнаваемый скелет верхом на комете. Даже у Фэлла, под его резким, почти агрессивным портретом, появилась новая, сделанная карандашом, пометка — крошечный, едва заметный рисунок серебряного полумесяца. Каждая неделя оставляла в этом блокноте свой след. Свой цвет. Свой шрам. Свой свет. Все, кроме одного. Николь перелистнула на последнюю, девственно-чистую страницу. В самом верху её аккуратным, каллиграфическим почерком было выведено всего одно имя. Эджи. И под ним — пустота. Оглушительная, белая, звенящая пустота. Финальный босс её личной игры. Самый сложный ребус, к которому она до сих пор боялась подступиться. Она знала о нём так много. И не знала ничего. Девушка отложила ручку и устало потёрла виски. Её палец скользнул по экрану телефона, лежавшего рядом. Экран ожил, осветив её лицо холодным, призрачным светом. Она открыла переписку, которую перечитывала за сегодня уже, наверное, раз в десятый. Диалог с «Колючкой». Она долго подбирала слова. Долго выстраивала в голове единственно верную, безопасную тактику. Нужно было действовать так, чтобы он ничего не заподозрил. Чтобы не взорвался ревностью, как тогда, на неделе Папса. Чтобы не начал ворчать и язвить, закрываясь в своей колючей, привычной броне. Она начала издалека. Николь: [Привет, колючка. Как жизнь?] 15:41 Колючка: [Норм. А что?] 15:43 Николь: [Да так. Подумала, может, в кино сходим на выходных? Вышел новый боевик, который ты хотел посмотреть.] 15:44 Она знала, что он согласится. Но это была лишь приманка. Прелюдия. Колючка: [Хм. Можно. Если не будешь опять весь фильм комментировать.] 15:46 Николь: [Постараюсь) Слушай, а ты своего босса давно видел? Что-то его совсем не видно, не слышно. Даже из окон свет по вечерам не горит.] 15:47 Вот он. Удар. Мягкий, замаскированный под простое любопытство. Она затаила дыхание, ожидая ответа. Колючка: [Этот мудак?] 15:50 Колючка: [Он с катушек слетел совсем. Не трогай его щас, малая. Себе дороже будет.] 15:51 Её сердце пропустило удар. Она попала в точку. Николь: [В смысле? Что-то случилось?] 15:52 Колючка: [Да всё как обычно, только в сто раз хуже. Орёт на всех в рестике, спит по три часа, если вообще спит. Вечно недоволен. Я уволился, а он всё равно мне названивает, просит помочь. Месяц какой-то адский у него. Я пару раз заходил, разгребал завалы. Он вчера вообще ляпнул, что, когда ты там работала, хоть какой-то порядок был, а теперь — полный бардак.] 15:55 Николь смотрела на это последнее сообщение, и все кусочки пазла в её голове сложились в одну, уродливую, но до боли ясную картину. Он не справлялся. Его идеальный, выстроенный на тотальном контроле мир рушился. И он был один. Абсолютно, тотально один в самом центре этого урагана. Она знала, почему. Фэлл, его главная, вечная головная боль и, как оказалось, его главная опора, — ушёл. Она, та, кто своим присутствием вносила в его хаос хоть какой-то порядок, — тоже. Он остался один на один со своим бизнесом, со своими демонами, со своей неспособностью просить о помощи. И он тонул. Девушка заблокировала телефон и откинулась на спинку стула. Тишина в комнате больше не казалась ей спокойной. Она давила. Она кричала. «Он же сам меня выгнал, — пронеслось в её голове, и эта мысль была слабой, жалкой попыткой самооправдания. — Сам сказал уйти. Я не должна… я не обязана…» Но она знала, что это ложь. Она помнила его лицо в тот вечер в баре. Его растерянность. Его боль. Его отчаянную, беззвучную мольбу. Она знала, что его приказ «уходи» на самом деле означал «не оставляй меня». Её моральный конфликт, тот самый, что она так старательно расписала в этом же блокноте, сейчас встал перед ней во весь рост. Заняться собой, своим покоем, своим хрупким, едва обретённым равновесием? Или снова нырнуть в чужую тьму, рискуя утонуть вместе с ним? Она посмотрела на пустую страницу под его именем. Это был не просто последний этап её эксперимента. Это был её главный экзамен. Все остальные — Фэлл, Санс, Блу, Кэррот, Папайрус — они, так или иначе, впустили её в свой мир. Позволили ей прикоснуться к их боли, к их свету. Они доверились ей. А он… он был единственным, чью крепость она так и не взяла. Единственным, кто до сих пор оставался для неё загадкой. «Его нужно исследовать», — как сказал бы Кэррот. «Его нужно починить», — как подумал бы Санс. «Его нужно обнять», — как почувствовал бы Блу. «Его нужно накормить», — как решил бы Папайрус. «Его нужно встряхнуть», — как прорычал бы Фэлл. А она… что думала она? Она думала, что его нужно понять. Не для того, чтобы спасти. А для того, чтобы наконец-то собрать свою собственную картину мира, в которой он был последним, самым важным, недостающим элементом. Николь резко выпрямилась. В её взгляде, до этого мягком и задумчивом, блеснула сталь. Она взяла ручку. Но не для того, чтобы писать в блокноте. Она взяла телефон. Открыла заметки и начала быстро, отрывисто, печатать. Это был не план спасения. Это был бизнес-план. Единственный язык, который он понимал. Она больше не сомневалась. Страх отступил, уступая место холодной, ясной, почти злой решимости. Она шла на войну. Не против него. А за него. И она собиралась победить. Ника встала. Подошла к шкафу и распахнула дверцы. Её взгляд скользнул по вещам, которые напоминали ей о других. И остановился на нём. На том самом, строгом, элегантном чёрном платье. На её броне. Она сняла его с вешалки. Сегодня ей понадобится вся её сила. И вся её дерзость. Она шла на встречу с самым опасным из них. И, к своему собственному ужасу и восторгу, она чувствовала не страх. А азарт. Игра началась. И на этот раз она собиралась установить свои правила. Вечерний город встретил Нику равнодушным гулом и запахом мокрого асфальта. Стук её каблуков по влажной плитке тротуара был единственным звуком в её личной вселенной — чётким, отрывистым, похожим на метроном, отсчитывающий секунды до начала боя. Она шла, и каждый шаг был выверен, каждый мускул напряжён. На её лице застыла маска ледяного, почти надменного спокойствия. Но под этой маской, в грудной клетке, сердце отбивало бешеный, панический ритм, грозя проломить рёбра. Чёрный, плотный атлас обтекал её фигуру, как жидкая полночь, вспыхивая и переливаясь в тусклом свете уличных фонарей при каждом движении. Оно было простым, почти аскетичным — тонкие бретельки, открытая спина, прямой крой, доходящий до середины икры. Но в этой простоте была скрыта смертельная элегантность. Это было не платье для соблазнения. Это был доспех для переговоров на высшем уровне. Холодная, скользкая ткань приятно холодила кожу, не давая адреналиновой дрожи, что билась под ней, вырваться наружу. Её волосы, обычно собранные в небрежный узел, сегодня были уложены в гладкий, низкий хвост, открывая уязвимую шею. Ника сделала это намеренно. Демонстрация силы. Демонстрация того, что ей нечего прятать. Макияж был таким же — резким, почти боевым. Идеально ровные, графитовые стрелки делали её карие глаза темнее, почти чёрными, а на губах лежала тёмно-вишнёвая, матовая помада. Она выглядела старше. Опаснее. Как женщина, которая пришла не просить, а требовать. Остановка была почти пустой. Николь встала чуть поодаль от потёртой пластиковой скамьи, и её тёмный, строгий силуэт резко контрастировал с яркой, аляповатой рекламой на стене павильона. Она не смотрела по сторонам. Она смотрела прямо перед собой, на огни приближающихся фар, и репетировала. Снова и снова прокручивала в голове свой монолог, оттачивая каждую фразу, каждую интонацию. «Это взаимовыгодно, Эджи. Ты получаешь помощь. Я — материал. Ничего личного». Просто. Логично. Без эмоций. Именно так, как он любит. Подошёл автобус. Он был полупустым, тёплым, пахнущим мокрой одеждой и чем-то кислым. Она прошла в середину салона и села у окна, поставив на колени свою маленькую, строгую сумочку. Двери с шипением закрылись, отрезая её от ночной прохлады. Автобус тронулся, и за окном поплыли размытые, неоновые огни города. Именно здесь, в этом анонимном, движущемся пространстве, её броня дала первую трещину. Мандраж, который она так старательно давила в себе, начал просачиваться наружу. Её идеально прямая спина чуть ссутулилась. Пальцы, до этого спокойно лежавшие на сумочке, нервно сцепились в замок. Она чувствовала, как холодеют её ладони. «А что, если он не согласится? — эта мысль была липкой, как паутина. — Что, если он просто посмеётся мне в лицо? Вышвырнет из ресторана, как назойливую муху? Скажет, что не нуждается в моей помощи? В моей жалости?». Она знала его. Знала его чудовищную, раненую гордость. Её предложение, такое логичное и безупречное на бумаге, на самом деле было пощёчиной. Оно было признанием того, что он — не справляется. А для Эджи Боунса признать свою слабость было страшнее смерти. Она смотрела на своё отражение в тёмном стекле. На фоне проносящихся огней она видела бледное, напряжённое лицо незнакомой женщины в боевой раскраске. И ей стало страшно. Страшно, что она переоценила свои силы. Что она — самозванка, играющая во взрослую, сильную женщину, а на самом деле — всё та же напуганная девочка, которая боится крика. Автобус остановился. Её остановка. Николь заставила себя встать. Ноги были ватными. Она вышла на улицу, и прохладный вечерний воздух немного отрезвил её. Вот он. Его ресторан. Он был похож на своего хозяина. Идеальный, холодный, неприступный. Фасад из тёмного стекла и полированного гранита. Никаких кричащих вывесок. Через огромные, панорамные окна был виден зал — тёплый, залитый мягким, приглушённым светом, полный людей. Он был похож на аквариум, в котором плавали красивые, дорогие, хищные рыбы. Она поправила платье, провела рукой по волосам. Сделала глубокий вдох, собирая остатки своей смелости в кулак. И шагнула внутрь. Мир за дверью был другим. Тихим. Дорогим. Воздух здесь был плотным от запаха больших денег, элитного парфюма, изысканной еды и чего-то ещё — почти осязаемого напряжения успеха. Её встретила хостес — высокая, идеально уложенная блондинка в строгом платье, которая смерила её быстрым, оценивающим взглядом. — Добрый вечер. У вас заказан столик? — её голос был вежливым, но холодным. — Нет, — также холодно ответила Николь. — Я подожду свободный. Она не стала ждать, пока её проводят. Она сама прошла в зал, и её появление, её строгое чёрное платье, её уверенная походка — всё это заставило несколько голов повернуться в её сторону. Она выбрала маленький столик на двоих в самом центре зала. Идеальное место. Отсюда было видно всё. И её было видно всем. Ника села, положив сумочку на стул рядом. Заказала из меню первые попавшееся блюда — какой-то стейк и салат — и приправила всё это бокалом вина. Для храбрости, так сказать. Приготовили довольно быстро, а официант, узнавший её, радостно заулыбался. Всё-таки Ника пользовалась здесь уважением. По крайней мере, среди персонала… Она почувствовала его раньше, чем увидела. Это было похоже на внезапное падение температуры в зале. Воздух стал плотнее, холоднее. Смех за соседним столиком стих. Она подняла глаза от меню, которое даже не пыталась читать. Эджи шёл к ней от своего кабинета, из глубины зала. Он двигался не как хозяин, идущий к гостю. Он двигался как хищник, идущий к своей жертве, которая сама, по глупости, забрела в его логово. На нём был его идеальный, тёмно-серый костюм, белоснежная рубашка. Его лицо было абсолютно непроницаемым, как маска, высеченная из льда. Он подошёл к её столику и остановился, нависая над ней своей тёмной, высокой фигурой. Их взгляды столкнулись. Карие против красных. Тёплая, жидкая карамель против двух раскалённых, холодных углей. Её взгляд был спокойным, прямым, полным вызова. Его — ледяным, острым, как скальпель, полным презрения и с трудом сдерживаемой ярости. Николь сидела, и мир вокруг неё превращался в размытый, гудящий фон. Звон бокалов, приглушённый смех, тихий, обволакивающий джаз, льющийся из скрытых динамиков — всё это было где-то там, далеко, за толстым, звуконепроницаемым стеклом её собственного, звенящего от напряжения, кокона. Она чувствовала на своей коже прохладное дыхание кондиционера, вдыхала сложный, дорогой аромат его ресторана — смесь запахов жареного мяса, трюфельного масла и чего-то ещё, неуловимо-чистого, почти стерильного. Запаха абсолютного порядка. Эджи не садился. Он просто стоял, и его тёмная, высокая фигура отбрасывала на белоснежную скатерть стола длинную, хищную тень. Николь заставила себя не отводить взгляда, хотя каждый инстинкт в её теле кричал: «Беги!». Она смотрела в его глаза, в эти два красных, холодных, как арктический лёд, огня. И ждала. Ждала, когда он нанесёт первый удар. Он нанёс. — Что это за цирк, Осло? — его голос был тихим, почти беззвучным, но он пронзил гул зала, как отравленный стилет. В нём не было злости. Только ледяное, убийственное презрение. «Цирк, — пронеслось в её голове, и Ника почувствовала, как волна адреналина ударила в виски, делая мысли острыми, как бритва. — Отлично. Он выбрал тактику унижения. Ожидаемо. Не поддавайся. Не дай ему увидеть твой страх». — Это не цирк, Эджи, — она позволила себе лёгкую, почти незаметную улыбку, и это простое движение стоило ей неимоверных усилий. — Это деловая встреча. Просто ты о ней ещё не знал. Присядь. Не думаю, что твоим гостям понравится сцена, где хозяин заведения отчитывает свою бывшую подчинённую посреди зала. Он замер. Его челюсть едва заметно дёрнулась. Она попала. Ударила по его самому больному месту — по его репутации, по его идеальному, выверенному до мелочей, имиджу. Он не мог позволить себе сцену. Не здесь. Не сейчас. «Сука, — с холодной, почти восхищённой яростью подумал Эджи, глядя на её спокойное, чуть насмешливое лицо. — Она просчитала. Она знала, что я не смогу её вышвырнуть. Она пришла на мою территорию, села в самый центр и взяла меня в заложники моей же публичностью». Его мозг уже прокручивал десятки вариантов. Вызвать охрану? Слишком грязно. Проигнорировать и уйти? Покажет слабость. Он был в ловушке. И она это знала. Сцепив зубы так, что заходили желваки, он медленно, с неохотой, опустился в кресло напротив. Он не откинулся на спинку. Он сел прямо, как на допросе, положив руки на стол и сцепив пальцы в замок. Поза абсолютного, враждебного контроля. — У тебя одна минута, — отчеканил он. Николь не стала терять времени. Она знала — второго шанса не будет. Её голос звучал ровно, спокойно, почти монотонно, словно она зачитывала биржевую сводку. — Эджи, я знаю, что у тебя сейчас проблемы в ресторане. Завал. Нехватка персонала. Я также знаю, что мне, для моего личного, так сказать, проекта, нужно разобраться в себе. Понять свои сильные и слабые стороны в условиях стресса. Поэтому я предлагаю сделку. Она сделала паузу, давая ему осмыслить начало. Эджи молчал, его лицо было непроницаемым. — Я работаю на тебя неделю. Без контракта. Без зарплаты. С сегодняшнего дня. Я беру на себя функции администратора, помогаю тебе навести порядок, разгрести завалы. Ты получаешь квалифицированного, мотивированного и, что самое главное, бесплатного помощника в самый тяжёлый для тебя момент. Я, в свою очередь, получаю уникальный опыт и материал для своего исследования. Моя плата — это не деньги. Моя плата — это возможность наблюдать за твоей работой и анализировать свою. Это взаимовыгодно. Никаких эмоций. Ничего личного. Просто бизнес. Она закончила. И замолчала, глядя ему прямо в глаза. Воздух между ними, казалось, потрескивал. Она видела, как в глубине его красных, холодных глаз идёт война. Она видела, как одна его часть, циничная, расчётливая суть бизнесмена, кричит: «Да! Это идеальное предложение! Это решение всех проблем!». Но она видела и другую его часть. Гордую, израненную, ту, что никогда не просила о помощи. Ту, что кричала: «Нет! Это унизительно! Она предлагает мне жалость!». «Давай же, — мысленно умоляла его Ника. — Давай, Эджи. Будь бизнесменом. Будь циником. Забудь про свою грёбаную гордость хотя бы на пять минут». Он молчал. Долго. Несколько бесконечных секунд. А потом на его губах появилась ядовитая усмешка. — Ты серьёзно думаешь, — прошипел он, подаваясь вперёд, — что я настолько жалок, что нуждаюсь в твоей… благотворительности? Думаешь, я не справлюсь сам? «Вот оно, — её сердце ухнуло вниз. — Гордость. Он выбрал гордость». — Я не говорила о благотворительности, — её голос не дрогнул. — Я говорила о взаимовыгодной сделке. Или твоя гордость стоит дороже, чем порядок в твоём ресторане и твои собственные нервы? Потому что, судя по тому, что я слышала, они у тебя уже на пределе. Удар. Прямой. Точный. Безжалостный. Она видела, как он вздрогнул. Видела, как потемнели его глаза. «Откуда она знает? — пронеслось в его голове, и холодная волна паники накрыла его. — Фэлл. Конечно, Фэлл. Этот идиот всё ей разболтал. Она знает. Знает, что я не сплю. Знает, что я на грани. И она пришла сюда не с предложением. Она пришла сюда с контрольным выстрелом». Элди хотел вскочить. Хотел схватить её за руку и вышвырнуть вон. Но не мог. Потому что она была права. Абсолютно, убийственно права. Он не справлялся. И её предложение, такое дерзкое, такое унизительное, было его единственным спасательным кругом. И она, эта ведьма, эта дьяволица в чёртовом атласном платье, знала это. — Ты пожалеешь об этом, Осло, — наконец процедил он сквозь зубы. «Да!» — её внутренний голос издал победный клич, но внешне она осталась абсолютно спокойной. — Я принимаю это как согласие, — Николь кивнула. — Я не соглашался, — огрызнулся Эджи. — Но и не отказался, — парировала она. — Эджи, мы оба знаем, что это предложение выгодно нам обоим. Так что хватит этого спектакля. Да или нет? Он смотрел на неё, и в его взгляде была чистая, концентрированная ненависть. Он ненавидел её за то, что она была права. За то, что она видела его слабость. За то, что она заставила его выбирать между гордостью и здравым смыслом. И он, скрепя сердце, выбрал здравый смысл. — Неделя, — выплюнул он, и это слово прозвучало, как проклятие. — С завтрашнего утра. Ровно в восемь. Опоздаешь на минуту — сделка отменяется. И чтобы я не слышал от тебя ни одной жалобы. Ни одного грёбаного стона. Ты поняла меня? — Абсолютно, — она улыбнулась. На этот раз — искренне. Победно. Он резко встал. Бросил на стол несколько крупных купюр. — Счёт оплачен, — бросил он официанту, который испуганно подбежал к их столику. А потом снова посмотрел на неё. — А теперь уходи. Твоя минута давно истекла, — Эджи, не оборачиваясь, пошёл прочь, к своему кабинету, оставляя за собой шлейф из холода и с трудом сдерживаемой ярости. Николь осталась одна. Она медленно выдохнула, и её тело, до этого натянутое, как струна, обмякло. Руки дрожали. Она сделала это. Она пробила первую брешь в его стене. Она заставила его принять её помощь. Девушка посмотрела на свой почти нетронутый бокал вина. А потом подняла его в безмолвном тосте. За начало самой сложной недели в её жизни. Первый день её несуществующего контракта был похож на погружение в ледяную воду без предупреждения. Ника шагнула в знакомый, до блеска отполированный мир ресторана Эджи, но теперь этот мир был другим. Он был на грани хаоса. Она пришла ровно в восемь, как и было велено. Её чёрное платье-футляр, строгое и деловое, было её новой униформой. Эджи встретил её у входа. Он не поздоровался. Просто окинул её холодным, оценивающим взглядом с ног до головы и бросил через плечо: «За мной». И она пошла, чувствуя на своей спине десятки любопытных, испуганных взглядов. Первые же часы работы обнажили всю глубину катастрофы. Ника с тяжёлым вздохом поняла, что Фэлл не преувеличивал. После ухода старой команды Эджи, в панической попытке залатать дыры, нахватал новичков. Совсем ещё зелёных, испуганных мальчиков и девочек, которые двигались по залу, как олени в свете фар. Они роняли подносы, путали заказы, забывали имена гостей и вздрагивали от каждого резкого звука, а особенно — от ледяного голоса своего нового босса. Старых, опытных сотрудников осталось всего несколько человек, и они, измотанные и деморализованные, едва справлялись с потоком, глядя на окружающий их балаган с тихим, обречённым ужасом. Ника сначала пыталась держаться в стороне, выполнять только прямые приказы Эджи. Но она не могла. Её суть, её внутренний организатор, её проклятая потребность во всём видеть структуру, — всё это кричало. Она видела, как тонет этот идеально выстроенный корабль, и просто не могла стоять на берегу. После того как одна из новеньких хостес, рыдая, убежала в подсобку, потому что Эджи испепелил её взглядом за неправильно поданное меню, Ника поняла — пора. Она с тяжёлым вздохом подошла к дрожащей стайке официантов. И начала говорить. Тихо, спокойно, без всякого давления. Она не командовала. Она координировала. Она быстро, на ходу, перераспределила зоны, создала простую систему сигналов, провела пятиминутный, экстренный инструктаж по самым базовым правилам. И случилось чудо. Они начали её слушать. В её спокойном, уверенном голосе они, кажется, услышали то, чего им так отчаянно не хватало — не приказ, а опору. Старые сотрудники выдохнули с таким облегчением, словно с их плеч сняли неподъёмный груз, и тут же, без единого вопроса, начали выполнять её указания. Хаос не исчез. Но он стал управляемым. А Эджи… Эджи всё это время молча наблюдал. Он стоял у барной стойки, скрестив руки на груди, и его лицо было непроницаемым. Он не мешал. Но и не помогал. Он смотрел. И ждал. Ждал, когда она ошибётся. Именно тогда Николь и поняла свою новую, незапланированную роль в этом театре абсурда. Роль живого щита. Как только в зале появился хрупкий, едва заметный порядок, Эджи переключился. Вся его ядовитая, накопленная за день фрустрация, вся его потребность в контроле, вся его придирчивость — всё это теперь было направлено на одну-единственную цель. На неё. «Осло, тень от этого бокала падает на скатерть под неправильным углом. Разберись». «Осло, почему я слышу, как тикают часы на твоей руке? Они мешают гостям сосредоточиться на вкусе еды». «Осло, ты улыбнулась клиенту. Твоя работа — обеспечивать сервис, а не флиртовать». Он цеплялся к каждой мелочи. К тому, как она стоит, как она говорит, как она дышит. И с каждой его придиркой, с каждым его ледяным замечанием, она чувствовала, как расслабляются плечи у других сотрудников. Она видела в их глазах смесь сочувствия, благодарности и почти суеверного ужаса. Ника была его громоотводом. Он сливал на неё всё своё напряжение, всю свою ярость, оставляя остальных в покое. И она принимала это. Молча. Стиснув зубы. Потому что это была часть их сделки. Вечером, когда последний гость ушёл, и в зале воцарилась звенящая, уставшая тишина, она пришла к нему в кабинет со стопкой отчётов. Эджи сидел за своим огромным столом, и его лицо в резком свете настольной лампы казалось высеченным из серого, уставшего камня. Николь молча положила перед ним бумаги. Отчёт о кассе. Список жалоб от гостей. И её собственный, написанный от руки, краткий план по экстренному обучению новичков. Он мельком взглянул на её аккуратный, чёткий почерк и ничего не сказал. Именно в этот момент, когда Ника, закончив, уже собиралась развернуться и уйти, она решилась. Голос её был спокойным, почти безразличным, словно она просто уточняла незначительную деталь в одном из отчётов. Она спросила, тяжело ли было расти на улицах, сославшись на то, что слышала об этом от Фэлла. Воздух в кабинете, и без того холодный, кажется, замёрз окончательно. Эджи не вздрогнул. Не изменился в лице. Он просто замер. Его спина, до этого идеально прямая, превратилась в камень. Он несколько бесконечных, оглушительных секунд молчал, упрямо глядя на цифры в своём мониторе. Он не посмотрел на неё. Ни разу. А потом, также молча, просто встал. Отодвинул своё массивное кожаное кресло. И, не сказав ни слова, вышел из кабинета, тихо прикрыв за собой дверь. Николь осталась одна в его стерильном, холодном святилище. Она смотрела на пустой дверной проём, и на её губах появилась слабая, горькая усмешка. Первая попытка провалилась. Стена не дрогнула. Но она услышала, как где-то очень глубоко, под толщей льда, что-то глухо треснуло. Осада только начиналась. День второй был похож на затяжную окопную войну. Первоначальный шок от высадки на вражескую территорию прошёл, сменившись изматывающей, монотонной рутиной. Ресторан больше не бился в панике; под тихим, но твёрдым командованием Ники он превратился в госпиталь, где она, как опытная полевая медсестра, носилась от одного «раненого» новичка к другому, перевязывая их ошибки и отдавая чёткие, спокойные приказы. Она стала их неофициальным центром. Но, взяв на себя командование этим маленьким, дезорганизованнным отрядом, она, сама того не желая, взвалила на свои плечи и его. График Эджи. Ещё утром, зайдя к нему в кабинет с отчётом, она увидела его. Не график, а карту поля боя. Его огромный, идеально чистый стол был завален хаотично налепленными друг на друга стикерами, напоминаниями в телефоне, которые пищали с разной периодичностью, и записями, сделанными его резким, рваным почерком на случайных салфетках. Он тонул. Его идеальная система контроля дала сбой, и он, как перегруженный процессор, начал зависать, забывая о встречах, путая поставщиков, срывая дедлайны. Именно поэтому в обед, когда он с ледяным лицом отчитывал одного из поваров за неправильную нарезку лука, она подошла к нему. Спокойно. Безэмоционально. Как его тень. — Эджи, через десять минут приедет Фэлл. Поставщики. Он замер на полуслове. Его красный, яростный взгляд метнулся к ней, готовый испепелить, но, встретив её спокойное, деловое лицо, осёкся. Эджи медленно повернул голову к часам на стене. И она увидела это. На одну, крошечную, почти неуловимую долю секунды, лёд в его глазах треснул. И в этой трещине мелькнуло что-то живое, человеческое. Благодарность. И абсолютное, почти детское облегчение. Облегчение от того, что кто-то снова взял на себя эту невыносимую ношу — быть его памятью, его вторым мозгом, его личным секретарём. От того, что она, без лишних слов, без упрёков, просто вернулась на свой пост, который сама же и покинула. Но это длилось лишь мгновение. Лёд тут же сомкнулся снова. — Я понял, — бросил Эджи, и его голос снова стал холодным, как сталь. Он резко развернулся и ушёл в свой кабинет, оставляя за собой шлейф из недосказанности и холода. В течение дня она несколько раз, как бездушный электронный органайзер, напоминала ему о его собственном графике. И каждый раз он реагировал одинаково: сначала — эта мимолётная, почти невидимая трещина облегчения, а следом — стена из льда. Фэлл приехал, как и было обещано. Он был другим. Не тем колючим, вечно недовольным парнем, которого она привыкла видеть. Он был собранным, деловым, почти таким же холодным, как его брат. Он вошёл, кивнул Эджи, и они, обменявшись парой коротких, профессиональных фраз, разобрались с поставщиками с эффективностью идеально отлаженного механизма. Он действительно был его правой рукой, его тенью. Закончив, Фэлл бросил на Нику один-единственный взгляд. Тёплый, почти извиняющийся за всё это, и в то же время — напряжённый, тревожный. «Ты как? Держишься?». Она едва заметно кивнула в ответ. «Держусь». И он ушёл, снова оставляя её одну в этом ледяном царстве. Вечер принёс с собой тишину и усталость. Они снова были одни в его кабинете. Она разбирала накладные, он — вбивал что-то в свой ноутбук. — Фэлл сегодня отлично справился, — тихо сказала Ника, не отрывая взгляда от бумаг. Эджи промолчал, но она услышала, как его пальцы замерли над клавиатурой. Она выждала паузу. А потом, когда они уже собирались уходить, когда он стоял у двери, натягивая свой идеальный пиджак, она нанесла второй, более точный удар. Ника посмотрела на него и тихо спросила, гордится ли он своим братом. Эджи замер, его рука так и осталась на лацкане пиджака. Он не посмотрел на неё. Он смотрел куда-то в стену. А потом фыркнул. Короткий, презрительный звук. — Гордиться нечем, — его голос был ровным, безжизненным. — Он просто выполнил свою работу. Он сказал это. Привычные, жестокие, обесценивающие слова. Но в них чего-то не хватало. Того самого, главного ингредиента его вечной брони. В его голосе не было злости. Не было ярости. Не было даже привычного раздражения. Была только… бесконечная, глухая, всепоглощающая усталость. Он не смог. Не смог, как обычно, выплеснуть свою ярость, чтобы защититься от правды. Он просто был слишком измотан, чтобы бороться. Николь молча смотрела на его напряжённую спину. Первая трещина. Он больше не мог отрицать очевидное. Эджи, кажется, впервые в жизни был слишком слаб, чтобы её залатать. День третий прошёл под знаком тихого, почти зловещего спокойствия. Хаос отступил. Под жёстким, но справедливым руководством Ники ресторан начал работать, как швейцарские часы. Она была везде — на кухне, в зале, у стойки хостес. Она двигалась с дотошностью хирурга, вскрывая проблемы, удаляя лишнее и сшивая разрозненные части коллектива в единый, работающий организм. Её спокойствие было заразительным. Испуганные новички, видя её невозмутимое лицо, переставали дрожать и начинали работать увереннее. Они больше не бегали к Эджи с каждым вопросом, боясь нарваться на его ледяную ярость. Они шли к ней. Они подходили к её маленькому столику у входа в зал, который она превратила в свой импровизированный штаб, и тихо, почти с благоговением, спрашивали: «Николь, что делать с этим заказом?», «Николь, гость жалуется на музыку, что ему ответить?». И она отвечала. Спокойно. Чётко. Раздавала приказы, и эти приказы выполнялись беспрекословно. Она не была их боссом. Она была их спасением. Эджи сначала просто наблюдал. Но к середине дня его оборона пала. Он сдался. Сдался её эффективности, её железной логике, её пугающей способности быть на три шага впереди. Он сам подошёл к её столу, и в его голосе, лишённом обычной властности, прозвучала неприкрытая усталость. — Осло, что у меня дальше по плану? Николь, не отрывая взгляда от своего ноутбука, ровным голосом перечислила его встречи на остаток дня. Он молча выслушал и кивнул. Лёд тронулся. Он больше не боролся. Он начал ей доверять. И именно в этот момент, в обеденный перерыв, когда он уехал на одну из тех встреч, которые Ника ему напомнила, она нанесла свой следующий удар. Она «случайно», разбирая старые счета в ящиках его стола, «нашла» его. Старый, потрёпанный блокнот в твёрдом, чёрном переплёте. Она знала, что это. Эджи сам проговорился об этом ещё тогда, в доме у озера во время грозы. Ника открыла его. И её сердце пропустило удар. Страницы были испещрены не цифрами и бизнес-планами, а мечтами. Эскизы зданий. Небоскрёбы из стекла и стали, похожие на иглы, пронзающие небо. Уютные, футуристические коттеджи, вросшие в лесные склоны. Мосты, тонкие и изящные, как крылья стрекозы. Рисунки были не просто технически безупречными. Они были… живыми. В каждой линии, в каждой тени чувствовалась страсть. Тоска по другой, неслучившейся жизни. Николь не стала его прятать. Не стала спрашивать. Она просто закрыла его. И положила на самое видное место, на идеально пустую поверхность его стола. Прямо по центру. Как бомбу с часовым механизмом. Он вернулся уже к закрытию. Уставший, вымотанный. Он вошёл в свой кабинет, бросил портфель в кресло, ослабил узел галстука. Он не сразу заметил. Но потом его взгляд упал на стол. И он замер. Николь стояла в дверном проёме, делая вид, что ждёт его подписи на последних накладных. Но она видела. Видела, как его идеально выстроенная маска треснула. Его лицо на одну, неуловимую долю секунды, изменилось. Вся его жёсткость, вся его холодность — всё это исчезло. И на его месте проступило другое лицо. Уязвимое. Потерянное. Лицо шестнадцатилетнего мальчика, у которого только что отняли его самую сокровенную мечту. Он смотрел на этот блокнот, и в его глазах была целая вселенная боли. А потом, также быстро, маска вернулась на место. Его лицо снова стало каменным. Одним резким, почти яростным движением он схватил блокнот, швырнул его в ящик стола и с грохотом его захлопнул. Весь оставшийся вечер Эджи не проронил ни слова. Он был ещё более молчалив и холоден, чем обычно. Лёд вокруг него стал толще, превратился в непробиваемую стену. Ника молча забрала подписанные бумаги и вышла. Она не чувствовала ни триумфа, ни жалости. Только холодное, звенящее осознание. Она попала в самое больное место. Стена не просто дрогнула. Она зазвенела от удара, как натянутая до предела струна. И теперь оставалось только ждать, когда эта струна лопнет. Четвёртый день обрушился на них, как внезапный, удушающий шторм. Утро начиналось обманчиво тихо. Но уже к обеду стало понятно — что-то пошло не так. Сначала сломалась система онлайн-бронирования, и в холле ресторана начала скапливаться недовольная, гудящая толпа гостей, чьи столики оказались забронированы по три раза. Следом позвонил один из ключевых поставщиков и сообщил, что грузовик со свежайшими морепродуктами застрял где-то на трассе. А вишенкой на этом торте хаоса стал внезапный визит делегации каких-то важных инвесторов, о котором Эджи, в своём завале, разумеется, забыл. Ресторан превратился в кипящий котёл. Воздух звенел от напряжения, от резких выкриков с кухни, от нервного звона бокалов. Новички метались по залу с паникой в глазах, похожие на стайку испуганных рыб, в аквариум к которым запустили акулу. И этой акулой был Эджи. Он не кричал. Это было бы слишком просто, слишком по-человечески. Он превратился в ледяную, безжалостную машину. Он двигался по залу с пугающей скоростью и точностью, и каждое его слово, произнесённое тихим, ровным, убийственным голосом, было как удар скальпелем. Он не отчитывал. Он констатировал провал. И от этого было ещё страшнее. И посреди этого ада, его единственным, спокойным, незыблемым центром стала она. Николь больше не была просто помощницей. Она стала его вторым пилотом, его начальником штаба. Он больше не стеснялся. Не играл в холодность. Он просто использовал её, как свой самый эффективный, самый надёжный инструмент. — Осло! — его резкий голос заставлял Николь вздрагивать, но она тут же, без единого вопроса, оказывалась рядом. Они стояли плечом к плечу посреди гудящего зала, склонившись над планом рассадки. Его палец, твёрдый, как сталь, тыкал в схему. — Этих — в VIP-зону. Тех — за барную стойку, предложить аперитив за счёт заведения. Разберись. Она кивала и шла разбираться. И разбиралась. Она успокаивала разъярённых гостей, находила им места, сглаживала конфликты своей спокойной, уверенной улыбкой. — Осло! — Эджи протягивал ей свой телефон, на экране которого была гневная переписка с поставщиком. — Уладь. И она улаживала. Её голос по телефону был таким же холодным и деловым, как его собственный. Она оперировала пунктами контракта, угрожала неустойками, и через десять минут проблема была решена. Эджи наблюдал за ней. Он видел, как она стоит рядом с особенно капризным, важным гостем, который презрительно отчитывал официанта. Она не вмешивалась. Она просто стояла и записывала. Её рука с ручкой летала по страницам маленького блокнота, фиксируя каждую жалобу, каждое требование. Когда гость выдохся, она просто кивнула. — Я вас поняла. Всё будет исполнено. Позже, в короткой передышке, он подошёл к Николь, когда она переносила свои записи в ноутбук. Он молча взял из её рук блокнот. Его пальцы на секунду коснулись её, и она почувствовала, какие они ледяные. Эджи пробежался глазами по её аккуратному, убористому почерку. Она видела, как едва заметно дёрнулась его бровь. Одобрение. — Переведи это в электронный формат. И отправь мне на почту, — бросил он, возвращая ей блокнот. Они работали, как единый, двухголовый механизм. Он был мозгом. Она — его руками, его голосом, его нервной системой. Они понимали друг друга без слов, с полувзгляда. И в этом бешеном, изматывающем ритме, в этом совместном преодолении хаоса, между ними рождалась новая, странная, пугающая близость. Не нежность. А боевое товарищество. Четырнадцать часов. Они пролетели, как одна, бесконечная, серая минута. Когда последний, самый стойкий гость покинул ресторан, и за ним наконец-то закрылась тяжёлая дубовая дверь, в зале воцарилась тишина. Мёртвая, оглушительная. Она была наполнена запахом остывшей еды, пролитого вина и тотального, всепоглощающего истощения. Персонал, похожий на армию после проигранной битвы, молча, как тени, убирал со столов. Николь и Эджи сидели за его любимым, угловым столиком в пустом, полутёмном зале. Опустошённые. Выжатые до последней капли. Он снял пиджак и ослабил узел галстука. Она стянула с ног туфли на каблуках и с тихим стоном вытянула гудящие ноги. Они не говорили. Не было сил. Ника смотрела на него. На его бледное, уставшее лицо. На тёмные круги под глазами, которые стали ещё заметнее. На то, как его пальцы, лишённые привычной работы, нервно барабанят по столу. Эджи был похож на идеальную, дорогую машину, у которой закончился бензин. Он выполнил свою цель. Он выстоял. Но какой ценой? Именно в этот момент, в этой тихой, уставшей, интимной тишине, она и задала свой вопрос. Он сорвался с её губ сам собой. Тихий, простой, почти детский. — Эджи, ты вообще счастлив? Он замер. Его пальцы перестали барабанить по столу. Он медленно поднял на неё свой взгляд. И Ника увидела, как его глаза, до этого просто уставшие, наливаются холодом. Той самой, знакомой ей, ледяной яростью. — Что за глупые вопросы? — его голос был тихим, но в нём звенел металл. Он не кричал. Он шипел. И это было страшнее любого крика. — Счастье — это для бездельников. Для тех, у кого нет цели. У меня есть цель. Он резко встал, и стул за ним с протестующим скрежетом отъехал назад. Он навис над ней, и его тень полностью накрыла её. — А теперь иди домой, — отчеканил он. — Твоя смена окончена. Это был не просто приказ. Это был удар. Эджи не просто отправлял её домой. Он выгонял её. Вышвыривал из своего мира, который она только что, ценой невероятных усилий, помогла ему спасти. Николь молча, не глядя на него, нагнулась, надела свои туфли. Взяла сумочку. Встала. И, не сказав ни слова, пошла к выходу, чувствуя на своей спине его испепеляющий, ледяной взгляд. Она проиграла. Она подошла слишком близко. Задала неправильный вопрос. И он, испугавшись, снова захлопнул перед ней дверь своей крепости. Но Ника знала. Она чувствовала. Эта стена, такая неприступная, такая холодная, — она больше не была монолитом. Она вся пошла трещинами. И была готова рухнуть. Оставался лишь один, последний, самый сильный удар. Пятый день начался с тишины. Не той уютной, ленивой тишины, что бывает по утрам, а звенящей, натянутой до предела тишины, какая бывает перед казнью. Весь ресторан, от посудомойщика до шеф-повара, казалось, затаил дыхание. Они ждали. Он пришёл ровно в час дня, ни минутой раньше, ни минутой позже. Джулиан Крофт. Легенда. Монстр. Ресторанный критик, чьи рецензии были похожи не на статьи, а на протоколы вскрытия. Его называли «Хирургом» — за его способность одним точным, безжалостным словом вскрыть заведение, найти все его слабые места и выставить их на всеобщее обозрение. Его визита Эджи боялся и ждал с того самого дня, как открыл двери своего первого ресторана. Это был его главный экзамен. Его Эверест. Николь видела, как изменился Эджи. Он превратился в сгусток чистого, концентрированного напряжения. Он не ходил — он патрулировал. Его взгляд, острый, как игла, сканировал зал, замечая малейшее несовершенство: чуть накренившуюся вилку, микроскопическую пылинку на бокале, тень неуверенности на лице официанта. Крофт сел за свой столик у окна. Он не смотрел по сторонам. Он просто достал свой маленький, чёрный блокнот и положил его рядом с приборами. Это было похоже на то, как снайпер кладёт рядом с собой винтовку. И в этот момент всё пошло наперекосяк. Это началось с тихого, но полного ужаса, шёпота на кухне. А потом — резкий, звенящий грохот упавшей на пол кастрюли и сдавленный, полный отчаяния, мат шеф-повара. Эджи, который как раз отдавал Нике какие-то распоряжения, замер. Его лицо на секунду стало пепельно-серым. Он, не говоря ни слова, бросился на кухню. Николь — за ним. Картина была апокалиптической. Молодой, талантливый су-шеф, которого Эджи переманил из мишленовского ресторана, стоял, белый как полотно, и смотрел на огромный сотейник с соусом для главного блюда — фирменного сибаса. От сотейника шёл пар, но запах… запах был неправильным. Резкий, удушающий запах пережжённого масла и чего-то ещё, горького. — Я… я отвлёкся, — пролепетал парень, и его голос дрожал. — Всего на секунду… Он сгорел. Весь. Эджи молчал. Он смотрел на этот соус, на это чёрное, дымящееся месиво, которое должно было стать венцом его кулинарного триумфа. Он смотрел, и Николь видела, как в его красных глазах медленно разгорается безумный, холодный огонь. Он был на грани. На грани того, чтобы схватить этого несчастного парня за шкирку. На грани того, чтобы разнести всю эту чёртову кухню. — В меню есть альтернатива? — её голос прозвучал в наступившей тишине неожиданно спокойно, почти буднично. — Нет, — прорычал Эджи, не глядя на неё. — Он заказал сибаса. Он получит сибаса. — У нас нет времени готовить новый соус, — тихо сказал шеф. — Это займёт минимум сорок минут. Критик уйдёт. Эджи сжал кулаки так, что хрустнули суставы. Он был в ловушке. Провал был полным. Окончательным. И тогда Ника сделала шаг вперёд. Она встала между ним и оцепеневшей от ужаса кухней. — Эджи, — она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде не было ни страха, ни жалости. Только холодный, ясный расчёт. — План Б. И обычно холодный и неприступный мистер Боунс мгновенно обмяк всем телом. В его глазах промелькнула тень понимания и… доверия? Да, ведь это уже было. Ника тогда предотвратила катастрофу с тем банкетом, точно также предложив план Б. Она же знает что она делает? Знает же?.. Наверно, знает. Во всяком случае в глубине души Эджи, словно маленький ребёнок, искренне хотел сейчас схватить её за руку, сжать до хруста и жалобно пропищать: «Говори, пожалуйста… Помоги мне…». Но вместо этого, такого уязвимого и неуместного чувства, на его лице снова появилась ледяная корочка. Он коротко кивнул, мол, говори. Николь вспомнила. Вчера, разбирая накладные, она видела счёт на доставку, которую он не заказывал. Свежайшие, гигантские гребешки, которые привезли по ошибке. Она тогда ещё спросила его, что с ними делать. Он отмахнулся: «Выбрось или отдай персоналу». Но она не выбросила. Она сказала шефу убрать их в ледник. На всякий случай. — У нас есть гребешки, — сказала она. — Идеальные. Шеф, у вас есть шафран? Шеф-повар непонимающе моргнул. — Да, но… — Готовьте ризотто, — её голос стал стальным. — С шафраном. Я сейчас вернусь. Николь развернулась и вышла из кухни, оставляя за собой шлейф из ошеломлённой тишины. Она шла через зал, и каждый её шаг отдавался гулким, одиноким стуком в её собственной голове, заглушая тихий джаз и звон бокалов. Она не смотрела по сторонам. Весь этот мир — мир дорогих костюмов, тихих разговоров и безупречного сервиса — перестал для неё существовать. Он схлопнулся до одного-единственного столика у окна, за которым, как хирург над операционным столом, сидел Джулиан Крофт. Он не писал. Он просто смотрел, и в его холодном, отстранённом взгляде была точность и безжалостность учёного, изучающего под микроскопом обречённую на смерть культуру бактерий. Николь чувствовала этот взгляд на себе, ещё когда была на другом конце зала. Он не просто видел её. Он её препарировал. Её движения были уверенными. Спина — идеально прямой. Лицо — маской спокойствия. Ника подошла к его столу, и тень от её фигуры легла на его белоснежную скатерть. Он не сразу поднял на неё взгляд, заставляя её стоять, ждать. Это была его первая, безмолвная проверка. Проверка на выдержку. Она выдержала. Наконец, он медленно, почти лениво, поднял голову. В его глазах не было ни удивления, ни интереса. Только холодное, вежливое ожидание. — Мистер Крофт, у нас форс-мажор. Ника сказала это сухо, как сводку новостей. Никаких извинений. Никаких реверансов. Она видела, как едва заметно дёрнулась его бровь. Она зацепила его. Нарушила протокол. — Блюдо, которое вы заказали, безвозвратно испорчено, — продолжала она тем же ровным, безжизненным тоном. — Наш су-шеф допустил ошибку. Вы можете зафиксировать это в своём блокноте как наш провал. Это будет честно. Николь дала ему то, за чем он пришёл — повод для критики. И этим обезоружила его. Она видела, как его пальцы, до этого спокойно лежавшие на блокноте, чуть напряглись. Он ожидал оправданий, лжи, суеты. Он не ожидал такой голой, такой наглой правды. — Но я предлагаю вам сделку, — её голос чуть потеплел, в нём появились стальные, деловые нотки. — Вместо него наш шеф сейчас приготовит для вас то, чего нет в меню. Блюдо, которое он придумает на ходу, из лучших продуктов, что у нас есть. И если, попробовав его, вы скажете, что оно не было гениальным, — весь ваш сегодняшний ужин, включая вино, будет за наш счёт. Тишина. Тяжёлая, вязкая. Крофт молчал, и его взгляд, до этого просто холодный, стал острым, как игла. Он вглядывался в её лицо, пытаясь найти трещину, ложь, страх. Но не находил. «Интересно, — с отстранённым, почти научным любопытством подумал он. — Она не боится. Или блестяще играет. Это не истерика менеджера. Это… ход. Она не пытается спасти ужин. Она пытается что-то доказать. Кому? Мне? Или тому парню с лицом серийного убийцы, который сейчас, я уверен, прожигает дыру в её спине?». Николь видела его колебание. И решила идти до конца. Она сделала едва заметное движение вперёд, чуть наклоняясь к нему через стол. Её духи — тонкий, горьковатый аромат цитруса и дождя — коснулись его, нарушая стерильную атмосферу. Её голос стал тише. — Мы ставим на кон свою репутацию. А вы рискуете лишь своим временем. И возможностью упустить лучшую историю для вашей колонки в этом году. И это был финальный удар. Ника апеллировала не к его вкусу. Не к его кошельку. Она апеллировала к его профессии. К его сути. Она предложила ему не просто еду. Она предложила ему сюжет. Драму. Эксклюзивный материал. Крофт смотрел на неё, на эту дерзкую, спокойную девочку в простом чёрном платье, которая только что, на его глазах, превратила катастрофический провал в самый интригующий спектакль вечера. И он, циник до мозга костей, человек, которого уже ничем нельзя было удивить, впервые за много лет почувствовал… азарт. Он медленно, почти театрально, закрыл свой блокнот. Взял в руки бокал с водой. Сделал глоток. И только потом посмотрел на неё. В его глазах больше не было холода. Только сухое, профессиональное, почти уважительное любопытство. — Что ж, — сказал он, и его голос был ровным, как кардиограмма мертвеца. — Удивите меня. Николь не улыбнулась. Она просто молча кивнула, развернулась и пошла обратно на кухню. Она не видела, но чувствовала его взгляд на своей спине. Но теперь это был не взгляд хирурга. Это был взгляд критика, который пришёл посмотреть на провал, а попал на премьеру. Она выиграла этот раунд. Но знала — главный бой ещё впереди. Николь вернулась на кухню. И передала его слова. И это было похоже на то, как дефибриллятор возвращает к жизни остановившееся сердце. Кухня ожила. Зашипело масло, зазвенели ножи, полетели команды. Она спасла их. Блюдо было шедевром. Нежные, обжаренные до золотистой корочки гребешки на подушке из сливочного, ароматного ризотто. Крофт ел медленно, вдумчиво. А потом просто кивнул официанту, подозвал Эджи, расплатился и, не сказав больше ни слова, направился к выходу. Эджи провожал его, и на его лице была маска облегчения. Он выстоял. Они выстояли. Но уже у самой двери Крофт остановился. Обернулся. И посмотрел на Эджи. — У вас отличный ресторан, Боунс, — сказал он, и его голос был тихим, почти доверительным. — Но держится он не на вас, а на этой девочке. Без неё вы — просто очередной дорогой кабак с завышенными амбициями. И он ушёл, оставив за собой оглушительную тишину и Эджи, стоявшего посреди зала, бледного, как полотно. Эта фраза была не просто оскорблением. Это был контрольный выстрел. Она ударила точно в цель, пробив его броню и взорвавшись где-то глубоко внутри. Он стоял, абсолютно неподвижный, и чувствовал, как мир вокруг него медленно рассыпается в пыль. Его профессиональная гордость, его главное, выстраданное детище, то, что он строил годами, кирпичик за кирпичиком, — всё это только что обесценили. Уничтожили. Ему сказали, что он — не двигатель этого идеального механизма. Он — всего лишь деталь. Шумная, амбициозная, но не главная. А настоящий, живой мотор — это она. Девочка, которую он сам же и выгнал. И к этому профессиональному унижению примешивалось что-то ещё, гораздо более страшное. Он, контрол-фрик, человек, который всю свою жизнь строил на том, чтобы ни от кого не зависеть, с ужасающей, тошнотворной ясностью осознал — он зависим. От неё. От её спокойствия, от её ума, от её пугающей способности чинить то, что, казалось, уже безнадёжно сломано. Он, который считал себя её спасителем, её боссом, её силой, оказался… её проектом. Эджи стоял посреди своего пустого, идеального, мёртвого ресторана, и впервые в жизни чувствовал себя абсолютно, тотально беспомощным. Часы на стене бесшумно отмеряли минуты, которые складывались в вечность. Персонал давно ушёл, оставив после себя лишь запах моющих средств и звенящую, вакуумную тишину. Зал был погружён в полумрак, и только тусклый свет с улицы, пробиваясь сквозь панорамные окна, рисовал на отполированном до зеркального блеска полу призрачные, вытянутые прямоугольники. Он стоял у окна, спиной к залу, и смотрел на своё отражение, наложенное на огни ночного города. Он видел тёмный, строгий силуэт в идеальном костюме. Маску. А за ней, в глубине стекла, пряталось то, чего он боялся больше всего — пустота. Николь не ушла. Она стояла у барной стойки, в тени, и просто ждала. Она чувствовала, как его боль, его унижение, его холодное, тихое отчаяние заполняют собой всё пространство, делая воздух тяжёлым, почти невыносимым для дыхания. Она знала, что должна что-то сказать. Иначе эта тишина убьёт его. Она подошла. Тихо, почти неслышно. Её каблуки не стучали по полу, она словно плыла по этому сумраку. Николь остановилась в паре шагов за его спиной. — Ты отлично справился, — её голос прозвучал, как тихий, тёплый колокольчик в этой ледяной гробнице. — Мы справились. Это слово. Это простое, объединяющее «мы». Оно стало спусковым крючком. Он резко развернулся. И Ника отшатнулась. Это был не Эджи. Маска идеального контроля была не просто треснута — она была разбита вдребезги. Перед ней стоял незнакомец. Его лицо было бледным, почти восковым, а глаза… его красные глаза горели безумным, лихорадочным огнём, в котором плескалась такая агония, такая первобытная боль, что у неё у самой перехватило дыхание. — Мы?! — он рассмеялся, но смех прозвучал, как скрежет металла по стеклу. — Не было никаких «мы», Осло! Была ты! Ты всё сделала! Ты снова, — он выплюнул это слово, как яд, — снова показала, какой я ничтожный! Он сделал шаг к ней, и Николь инстинктивно попятилась. — Ты думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? С этой своей тихой, всепрощающей жалостью! — его голос сорвался на хриплый, яростный шёпот. — Я не нуждаюсь в твоей жалости! Я справлялся один всю свою жизнь! Мне никто не был нужен! Никогда! Эджи начал ходить по залу. Взад-вперёд. Как зверь, запертый в клетке. Его идеальная выдержка исчезла, уступая место рваным, хищным движениям. — Зачем ты пришла?! — он развернулся к ней так резко, что она вздрогнула. — Мне было проще, когда тебя не было! Проще ненавидеть весь этот грёбаный, несовершенный мир! Проще быть машиной! А ты пришла, и… всё стало сложнее! Всё запуталось! Он остановился, его грудь тяжело вздымалась. Он провёл рукой по волосам, и его пальцы дрожали. В этот момент в его голове, как яркая, болезненная вспышка, взорвалось воспоминание. То самое, которое он так старательно давил в себе. Тот вечер, когда она спасла его банкет в первый раз. Она стояла в его кабинете, уставшая, но такая живая, такая настоящая, и рассказывала ему, как всё уладила. А он… он смотрел на неё, и его накрыла самая безумная, самая откровенная мысль в его жизни. Мысль, настолько нестерпимо сильная, что он до сих пор удивлялся, как сдержался. Ему захотелось сгрести со своего огромного, идеального стола все эти грёбаные бумаги, всю эту логику, всю эту его жизнь. Схватить её, поднять на руки, усадить на этот стол, прямо в центр своего мира, своего контроля. И не для того, чтобы овладеть ей. А просто… чтобы она была там. Чтобы её хаос, её жизнь, её свет — всё это оказалось в самом сердце его стерильного, мёртвого порядка. Чтобы просто смотреть на неё. Вечно. Эта мысль, такая собственническая, такая иррациональная, так напугала его, что на следующий же день он её уволил. Сбежал. От того, чего на самом деле хотел больше всего на свете. — Ты должна держаться от меня подальше, Ника, — Эджи снова посмотрел на неё, и в его голосе теперь звучало отчаяние. — Я — яд. Я всё порчу. Я разрушил отношения с братом, я превратил свою жизнь в бесконечную работу. Я такой же, как мой отец! Это было его самое страшное признание. Самый глубокий, гноящийся страх, который он впервые в жизни произнёс вслух. Его голос сорвался на шёпот. Он стоял посреди своего пустого, тёмного зала и смотрел на неё с такой отчаянной, такой детской мольбой. — Но когда ты рядом… — он сглотнул, и его кадык дёрнулся. — В этом хаосе… в этом бессмысленном, грёбаном хаосе… появляется смысл. И это пугает меня до смерти. Он закончил. Вся его ярость, вся его боль, вся его правда — всё это было выплеснуто наружу, оставляя после себя лишь звенящую, выжженную пустоту. Эджи, опустошённый, медленно, словно столетний старик, побрёл к ближайшему креслу. И упал в него. Закрыл лицо руками. Он позволил ей увидеть. Себя настоящего. Сломленного. Ника не двигалась. Не дышала. Она просто стояла и смотрела, как рушится его мир. Как его широкие, сильные плечи, которые, казалось, могли выдержать вес всей вселенной, сотрясаются от одного, единственного, беззвучного рыдания. Время замерло, превратившись в густой, вязкий янтарь, и в центре этого янтаря, как доисторическое, раненое, прекрасное существо, застыл он. Страх ушёл. Жалость — тоже. Их место заняло что-то другое. Что-то огромное, тихое, почти материнское. Чувство, похожее на благоговение. Ника была свидетелем. Свидетелем не падения. А рождения. Николь медленно, на негнущихся ногах, подошла к нему. Она не стала садиться в кресло напротив, создавая дистанцию. Она опустилась на пол, на дорогой, мягкий персидский ковёр у его ног. Она села, поджав под себя ноги, и просто… была рядом. В его тишине. В его боли. Она молчала долго. Давала ему время. Давала ему право на эту слабость. И только когда его плечи перестали дрожать, когда он замер, всё также пряча лицо в ладонях, она заговорила. Её голос был тихим, ровным, лишённым всякой эмоции, кроме спокойствия. — Ты не яд, Эджи. Он вздрогнул, но не убрал рук. — Ты — человек, который слишком долго и слишком упрямо притворялся машиной, — продолжала Ника, глядя на его напряжённые, сведённые судорогой пальцы. — Машины не ломаются. Они просто выключаются, когда у них садятся батарейки. А ты… ты сломался. И это самое живое, самое настоящее и самое смелое, что я в тебе видела, — Николь сделала паузу, и в этой тишине, казалось, было слышно, как гулко бьётся её собственное сердце. — Ты думаешь, я тебя жалею? — она горько, почти беззвучно, усмехнулась. — Я тебе завидую. У тебя хватило сил, чтобы наконец-то позволить этой стене рухнуть. А я… я свою всё ещё ношу с собой. Эджи медленно, очень медленно, опустил руки. И посмотрел на неё. Его лицо было опустошённым. Красные, воспалённые от сдерживаемых слёз глаза, бледная кожа, тёмные круги под глазами. Он был похож на солдата, вернувшегося с долгой, проигранной войны. «Что это? — пронеслось в его голове, когда её слова, её тихий, спокойный голос, достигли его сознания. — Это… не жалость. И не презрение. Что это?». Он почувствовал, как внутри него, в выжженной пустыне его души, что-то шевельнулось. Что-то тёплое. Нежное. И ему стало страшно. Так страшно, как не было даже тогда, когда он стоял перед отцом, занеся над головой тяжёлую чугунную сковородку. «Слабость, — заорал его внутренний голос, полный паники. — Это слабость. Она видит. Она сейчас ударит». Но следом, заглушая этот панический крик, пришла другая мысль. Тихая, почти неслышная. «Но это… это так приятно. Похоже на… покой. Я не хочу, чтобы это уходило. Я так устал. Господи, как же я устал…». — Я не понимаю, — его голос был хриплым, сорванным шёпотом. Эджи впервые говорил с ней без маски. Разбитый. Беспомощный. Напуганный. — Что ты со мной делаешь? — Ничего, — она покачала головой, и её взгляд был таким тёплым, таким принимающим. — Просто… смотрю. На тебя. На настоящего. — Он уродлив, — выдохнул Боунс. — Он — самый смелый человек, которого я знаю, — без колебаний ответила Ника. Эджи смотрел на неё, и его мозг отказывался работать. Её логика была ему непонятна. Николь ломала все его аксиомы. В его мире слабость была уродлива. А она называла её смелостью. — Зачем? — прошептал он. — Зачем ты всё это делаешь? Этот… договор. Эта помощь. Зачем тебе это? — Потому что я человек, который… — она улыбнулась, и улыбка получилась грустной, но нежной, — …который видит, как тебе на самом деле одиноко. И потому что мне, кажется, тоже. Элжи вздрогнул от этих слов. Одиноко. Да. Это было то самое, правильное слово. Он так долго и так тщательно строил свою крепость, что не заметил, как она превратилась в тюрьму. — Ты… — он запнулся. — Ты не уйдёшь? Это был самый страшный вопрос в его жизни. Он задал его, и ему показалось, что он только что добровольно подставил своё горло под нож. Он ждал. Ждал, что она сейчас встанет, скажет что-то вежливое и исчезнет. Сбежит от него, от этого сломленного, уродливого существа. Николь смотрела в его глаза, в которых сейчас плескался животный, детский ужас. Она медленно, очень медленно, протянула руку и положила её на его, лежавшую на подлокотнике кресла. Его рука была ледяной. Она накрыла её своей, тёплой, и чуть сжала. — Я здесь, Эджи, — прошептала Ника. — Я никуда не денусь. Он закрыл глаза, и по его щеке скатилась одна, единственная, скупая слеза. Он не смахнул её. Он просто сидел, позволяя её теплу, её присутствию, её тихому обещанию медленно, капля за каплей, наполнять его выжженную дотла душу. Шторм закончился. Впервые в жизни он доверился. И мир не рухнул. Эджи не помнил, как они вышли из ресторана. Не помнил, как ночной, влажный воздух ударил в лицо, как его ботинки глухо стучали по мокрому асфальту парковки. Всё его существо, вся его реальность сжались до одной-единственной точки — до её тихого, почти беззвучного присутствия за его спиной. Он чувствовал её, не оборачиваясь. Чувствовал, как её тень следует за его, как её дыхание смешивается с холодным, ночным воздухом. Он вёл её к своей машине на чистом, животном инстинкте. Как раненый зверь, который тащит в своё логово единственное, что может его исцелить. Его движения были механическими, отточенными годами практики. Эджи нажал на кнопку ключа, и машина хищно мигнула фарами, разрезая темноту. Он открыл перед Никой пассажирскую дверь, дождался, пока она сядет, закрыл её с глухим щелчком. Обошёл машину, сел за руль. В салоне пахло кожей и им. Его миром. Миром контроля, порядка и одиночества. Он завёл мотор, и тихий, ровный гул двигателя был единственным звуком, нарушавшим их общую, тяжёлую тишину. Они ехали. Огни города проносились мимо, отражаясь в его лобовом стекле, как размытые, акварельные мазки. Эджи смотрел на дорогу, но не видел её. В его голове, на выжженном поле после сегодняшнего взрыва, медленно, как ядовитый дым, поднимались мысли. Стыд. Унижение. И страх. Такой липкий, такой всепоглощающий, что от него сводило скулы. «Она видела, — билось в его висках. — Она всё видела. Не машину. Не босса. А меня». Эджи крепче сжал руль, и холодная, гладкая кожа скрипнула под его пальцами. А потом, сквозь этот хаос, пробилось другое. Воспоминание. Яркое, тёплое, почти осязаемое. Её рука. Та, что лежала на его ледяной ладони. Он вдруг вспомнил. Вспомнил её тепло. Мягкость её кожи. То, как Николь, без страха, без брезгливости, накрыла его руку своей, даря ему своё спокойствие. И он сдался. Второй раз за этот вечер. Сдался самому себе. И ей. «Скрывать больше нечего, — с какой-то горькой, обречённой ясностью подумал он. — Она уже видела руины. Что может быть страшнее?». Эд больше не мог быть один в этой тишине, в этой своей агонии. Ему нужно было… подтверждение. Что она всё ещё здесь. Что она не исчезла. Что всё это было не сном. Его правая рука, сама по себе, оторвалась от руля. Она двигалась медленно, почти неуверенно, по тёмному пространству между их сиденьями. На ощупь. Он не смотрел на неё. Не смел. Его взгляд был прикован к дороге, его профиль был высечен из камня. Его рука нашла её. Она просто лежала на её колене, спокойная, расслабленная. И он схватил её. Не нежно. Не романтично. Он вцепился в неё мёртвой хваткой. Его пальцы, сильные, как стальные тиски, сомкнулись вокруг её хрупкой ладони. Это был жест не любовника. Это был жест утопающего, который из последних сил ухватился за спасательный круг. Он держал её, и весь его мир, вся его вселенная, сосредоточилась в этой одной точке. В точке их соприкосновения. Эджи не дышал. Он боялся, что если он выдохнет, она исчезнет. «Непривычно. Горячо. Опасно. Неправильно, — его мозг, как сломанный компьютер, выдавал ошибки. — Отпусти. Это слабость. Она сейчас отдёрнет». Он ждал. Ждал рывка, отторжения, холодного слова. Ждал, когда его мир снова рухнет. А потом почувствовал это. Её пальцы, до этого расслабленные, дрогнули. А потом медленно, но уверенно, сжались в ответ. Не сильно. Но так ощутимо. Это не было просто движение. Это был ответ. Это было «да». Это было «я здесь». Это было «я не боюсь». И в его грудной клетке взорвалась сверхновая. Это была не мысль. Это была физическая, почти болезненная вспышка. Волна чистого, обжигающего тепла хлынула от их сцепленных рук, вверх по его вене, ударила прямо в сердце и взорвалась, разлетаясь по всему телу, сжигая остатки ледяной брони, страха и одиночества. Эджи забыл, как дышать. Его лёгкие судорожно втянули воздух, и этот первый, настоящий вдох за последние несколько часов был сладким, как жизнь, и горьким, как слёзы. «Она… ответила, — пронеслось в его голове, и эта простая мысль была оглушительной» Боунс медленно, с шумом, выдохнул. И вместе с этим выдохом из него ушла вся та боль, вся та тяжесть, которую он носил в себе с шестнадцати лет. Он всё ещё не смотрел на неё. Не смел. Он боялся, что если он увидит в её глазах хоть тень жалости, всё это волшебство, это хрупкое, невероятное чудо, рассыплется в пыль. Его хватка, до этого мёртвая, собственническая, ослабла. Пальцы расслабились. Но он не отпустил её. Вместо этого его большой палец, сам по себе, начал двигаться. Медленно. Почти невесомо. Он начал поглаживать её костяшки. Вперёд-назад. Вперёд-назад. Этот простой, повторяющийся, убаюкивающий жест был его первым, неуклюжим, выученным на ходу словом на новом, незнакомом ему языке. Языке нежности. Эдди вёл машину одной рукой, а другой — держал руку Ники. И впервые в своей жизни он не думал о цели. Он не анализировал маршрут. Он просто ехал. И был не один. А этого было достаточно. *** Ночь после срыва была похожа на системный сбой. Эджи не спал. Он сидел в своей идеально убранной, стерильной комнате, и смотрел в стену. Комната была его отражением — холодная, монохромная, выверенная до миллиметра. Ни одной лишней детали, ни одного случайного предмета. Идеальный порядок. Но внутри него, за фасадом этого порядка, бушевал первобытный, неконтролируемый хаос. Его мозг работал с бешеной скоростью. Эджи, как хирург, пытался препарировать свой собственный провал, разложить свою агонию на понятные, логичные составляющие. «Сбой системы. Код: Осло», — билось в его голове. «Анализ причин. Причина 1: Внешний фактор. Критик. Унижение. Удар по профессиональной гордости. Прогнозируемо, но болезненно. Причина 2: Внутренний фактор. Провал контроля. Неспособность предотвратить форс-мажор. Недопустимая ошибка в планировании. Причина 3: Неопределённая переменная. Она. Её спокойствие на фоне моей паники. Её эффективность на фоне моего бессилия. Её…» И здесь логическая цепочка дала сбой. Она рассыпалась, как карточный домик, от одного-единственного, иррационального, неуместного воспоминания. Теплота её ладони. Эджи вдруг, с ослепительной, почти болезненной ясностью, почувствовал это. Тепло. То самое, что он ощутил в машине, когда её пальцы сжали его руку в ответ. Оно хлынуло в его память не как мысль, а как физическое ощущение, обжигая его изнутри, плавя его ледяную, выстроенную годами броню. Он вскочил. Начал ходить по комнате. Взад-вперёд. Взад-вперёд. Нужно было вернуть контроль. Нужно было снова загнать её в рамки. В понятную ему систему координат. «Классификация объекта. Объект: Николь Осло». «Статус: Подчинённая. Я — её босс. Я даю приказы. Она — выполняет. Всё просто. Логично». Но логика тут же разбивалась о воспоминание. О то, как он, её босс, стоял, парализованный паникой, а она, его подчинённая, одним своим спокойным голосом взяла командование на себя. Как он, её босс, с благодарностью и облегчением, подчинился. Нет. Эта схема больше не работала. «Новый статус: Актив. Она — ценный, высокоэффективный актив. Проект “Николь”. Её нужно развивать, контролировать, использовать для достижения максимальной прибыли…» Эта мысль была ещё более абсурдной. Актив. Разве актив может заставить тебя чувствовать этот животный, первобытный ужас? Разве у актива может быть такой взгляд, от которого твоя собственная, выстроенная годами крепость, рушится, как песочный замок? Разве от прикосновения к «активу» хочется выть от незнакомого, пугающего и до одури приятного чувства? Эджи остановился посреди комнаты и сжал ладони в кулаки с такой силой, что ногти впились в кожу. Бессилие. Абсолютное, тотальное бессилие. Он больше не был её боссом. Она не была его проектом. Все его графики, все его системы — всё это выглядело нелепо. Нелогично. Потому что он видел уже не подчинённую, не актив. Он видел человека. Девушку. И от этой простой, убийственной мысли ему стало так некомфортно, так страшно, и в то же время… так невыносимо, до головокружения, приятно, что хотелось разбить кулаком эту идеальную, белую стену. Эджи сел на край свою идеально заправленную кровать и закрыл лицо руками. Всё. Хватит. Он устал. Он сдался. Он перестал пытаться строить эти свои грёбаные логические цепочки. Он просто позволил себе… думать. Не как машина. Не как босс. А как обычный, напуганный, растерянный человек. И мысли, которые хлынули в его голову, были не длинными, сложными формулировками. Они были короткими, простыми, как удары сердца. «Что она со мной сделала?» «Я не хочу, чтобы она уходила». «Мне страшно». «Мне… хорошо. Когда она рядом». «Её рука… она такая тёплая». «Я не хочу быть один». Он сидел в тишине своей комнаты, и впервые в своей жизни не анализировал свои чувства. Эджи просто чувствовал их. Страх. Нежность. Жажду. И это было в тысячу раз страшнее любого провала в бизнесе. И в тысячу раз приятнее любой, самой крупной победы. *** Вызов поступил ровно в девять утра. Короткое, безличное сообщение на её рабочий телефон: «Осло. Ко мне. Немедленно». Ника шла по коридору ресторана, и каждый шаг отдавался гулким эхом в её собственном, звенящем от напряжения, сердце. Она не знала, чего ждать. Что он скажет после вчерашнего? Извинится? Сделает вид, что ничего не было? Или «уволит» её ещё раз, чтобы выжечь из своей жизни этот опасный, неконтролируемый элемент? Она приготовилась ко всему. Ника постучала. И, услышав его глухое «Войдите», толкнула тяжёлую дверь. Его кабинет встретил её привычным холодом и запахом дорогого кофе. Он сидел за своим столом, в идеальном, тёмно-синем костюме, и смотрел в монитор, его пальцы с механической точностью летали по клавиатуре. Он не поднял головы. Заставлял её ждать. Она стояла посреди его святилища, как подсудимая, ожидающая приговора. Наконец, он замер. Медленно, почти лениво, Эджи повернул голову и посмотрел на неё. Он был снова в своей броне. Идеальный костюм, холодный, отстранённый взгляд. Но что-то изменилось. В его глазах больше не было презрения или ярости. Было что-то другое. Глубокое, внимательное, почти… научное любопытство. Словно он смотрел не на неё, а сквозь неё, пытаясь разглядеть и проанализировать тот самый механизм, который вчера вызвал в его системе тотальный сбой. — Осло, — его голос был ровным, лишённым всяких эмоций. — Наш прошлый договор аннулирован. Он был неэффективен. «Неэффективен, — пронеслось в её голове, и она с трудом сдержала горькую усмешку. — Он называет свой срыв, свою исповедь, свою боль… неэффективностью. Он снова пытается загнать жизнь в рамки бизнес-плана». — Я предлагаю новый, — продолжал он, и его взгляд был прикован к её лицу. — Ты возвращаешься на свою должность. Но это больше не твой эксперимент. — Он сделал паузу, и каждое его слово падало в тишину, как камень. — Это — мой. «Мой, — её сердце пропустило удар. — Он забирает контроль. Он не может иначе. Он боится быть ведомым, поэтому должен вести сам. Даже если не знает, куда идти». Эджи смотрел ей прямо в глаза. И в этой красной, бездонной глубине Ника увидела не только холодный расчёт. Она увидела отчаяние. Страх. И отчаянную, почти детскую мольбу. — Давай начнём неделю заново, — сказал он, и его голос впервые за весь разговор дрогнул. Едва заметно. — Кажется, теперь и мне нужно исследовать. Николь смотрела на него, на этого сильного, гордого, сломленного человека, который не умел просить о помощи. Который не мог сказать: «Останься. Ты мне нужна». Который мог только перевести свой страх, свою боль, свою зарождающуюся, пугающую нежность на единственный понятный ему язык — язык сделок и экспериментов. Это был не приказ. Это был крик о помощи, замаскированный под рабочее задание. И она не могла его не услышать. Николь медленно, очень медленно, кивнула. — Хорошо, Эджи, — тихо сказала она, впервые за долгое время называя его по имени без всякой иронии. — Начнём заново. Он ничего не ответил. Просто коротко кивнул, и его лицо снова стало непроницаемой маской. Он отвернулся к своему монитору, давая понять, что разговор окончен. Но она видела. Видела, как его плечи, до этого напряжённые, как струна, на долю секунды расслабились. День начался с нового, негласного правила: она была его тенью. Это больше не было её вторжением в его кабинет. Теперь это был его приказ. Эджи не просил, не предлагал. Он просто, проходя мимо её стола в общем зале, бросал через плечо: «Осло. Ко мне». И Ника, молча кивнув, брала свой ноутбук и шла за ним, в его святилище. Он выделял ей маленький столик в углу, и они работали. Часами. В густой, напряжённой тишине, нарушаемой лишь стуком клавиш и шелестом бумаг. Она чувствовала его взгляд на себе. Он делал вид, что поглощён работой, но Николь знала — он наблюдает. Изучает. Эджи следил за тем, как она хмурится, читая сложный документ, как она, задумавшись, накручивает на палец прядь волос, как она тихонько постукивает ручкой по столу, выстраивая в голове очередную стратегию. Он больше не пытался её контролировать. Он пытался её понять. Апогей этого нового, странного партнёрства случился после обеда. Ресторан гудел, как растревоженный улей — день был тяжёлым, полным мелких, изматывающих проблем. И тут раздался звонок. Эджи снял трубку, и Николь, сидевшая в его кабинете, тут же поняла — это война. Она слышала только его голос. И он был страшным. Это был не крик. Это была холодная, препарирующая ярость хирурга. Голос Эджи-бизнесмена. — Вы ошиблись, мистер Морган, — говорил он в трубку, и каждое его слово было похоже на удар скальпелем. — Вы не просто задержали поставку. Вы нарушили пункт 7.4 нашего договора. Что влечёт за собой, — он сделал паузу, и в этой паузе была ледяная, смертельная угроза, — неустойку в тройном размере. И, разумеется, полный разрыв контракта, о котором я с огромным удовольствием сообщу всем нашим общим партнёрам. Ваши репутационные издержки будут… колоссальными. У вас есть пять минут, чтобы найти решение. Время пошло. Эджи с грохотом бросил трубку на рычаг. И замер, глядя в стену. Его плечи были напряжены, как у зверя перед прыжком. Он тяжело, прерывисто дышал, выпуская пар. Николь молчала. Она видела монстра. Того самого, которого боялись все. И она не вздрогнула. Она просто продолжала спокойно печатать, словно ничего не произошло. Боунс медленно повернул голову и посмотрел на неё. И в ту же секунду всё изменилось. Ледяная маска треснула и растаяла. Линия его челюсти расслабилась, яростный огонь в глазах потух, уступая место бесконечной, смертельной усталости. Он молча встал. Подошёл к маленькому, встроенному в стену бару в углу кабинета. Открыл дверцу, достал плитку дорогого, горького швейцарского шоколада — того, который он держал только для самых важных гостей. Молча, одним резким движением, отломил от неё большой, неровный кусок. Подошёл к её столу. И также молча положил его рядом с её клавиатурой. Ника подняла на него удивлённый, вопросительный взгляд. Он ничего не сказал. Лишь едва заметно кивнул, словно отдавая приказ: «Ешь». И вернулся на своё место. Контраст был ошеломляющим. Для всего мира, для того несчастного мистера Моргана на том конце провода, он был безжалостной акулой. А для неё… для неё он был человеком, который молча приносит ей шоколад, потому что знает, что у неё тоже был тяжёлый день. «Он заботится, — эта простая, невозможная мысль ударила ей в голову. — Он больше не борется с этим. Он просто… заботится. Как умеет. Неуклюже. Молча. Через этот дурацкий шоколад». Именно в этот момент Эджи и решился. Он больше не боялся. Вчерашний срыв, его унизительная капитуляция, — всё это обнулило правила. Сдерживаться больше не имело смысла. Он устал. Устал бороться с этим новым, странным, пугающим и до одури приятным желанием — просто быть рядом. Просто заботиться. Он решил начать с малого. Проверить границы. Эджи встал из-за своего стола и подошёл к ней. Она напряглась, не отрывая взгляда от монитора. Он молча, как бы невзначай, опёрся одной рукой о её стол и наклонился к её экрану, делая вид, что читает. Николь почувствовала его так близко, что, казалось, могла слышать, как бьётся его сердце. Его запах — кофе, дорогой парфюм и он сам — окутал её, лишая воздуха. — Вот здесь, — сказал он, и его голос был низким, почти интимным. — Формулировка. Слишком мягкая. Она хотела ответить, что формулировка идеальна, но не смогла. Потому что он сделал это. Вместо того чтобы просто ткнуть пальцем в экран, он медленно, почти лениво, протянул руку. Но не к экрану. А к её руке, лежавшей на мышке. Его пальцы, горячие и сухие, накрыли её ладонь. Он не сжал. Он просто… накрыл. А потом, с той же медлительностью, он взял её указательный палец в свои и, как указкой, провёл им по нужной строчке на экране. Мир для Николь остановился. Она чувствовала его. Тепло его ладони. Лёгкую шершавость его кожи. То, как её собственный, пойманный в ловушку, палец скользит по холодному стеклу монитора. Она чувствовала, как под его большим пальцем, лежавшим на её запястье, бешено пульсирует кровь. «Это… не случайно, — пронеслось в голове. — Он сделал это намеренно. Он… касается меня». «Просто… показать строку, — с отстранённой паникой думал Эджи, чувствуя под своими пальцами её тонкую, горячую кожу. — Это логично. Эффективно. И я чувствую её пульс. Чёрт». Он убрал руку также медленно, как и коснулся. Выпрямился. — Переделай, — бросил он, и в его голосе снова звенел металл. Он вернулся за свой стол, в свою крепость. Но они оба знали. Что-то безвозвратно изменилось. Граница была нарушена. И Эджи, кажется, не собирался отступать. *** Второй день начался с тишины. Но это была не та мёртвая, вакуумная тишина, что царила в ресторане вчера. Это была тишина другого рода. Рабочая. Сосредоточенная. Почти благоговейная. После недавнего шторма наступил штиль, и весь персонал, от официантов до поваров, двигался с осторожностью сапёров, боящихся сделать неверный шаг и подорваться на новой вспышке гнева своего босса. Николь снова была его тенью. Но теперь эта роль ощущалась иначе. Она была не просто временным решением, а неотъемлемой, вписанной в систему деталью. Она работала с холодной, отточенной эффективностью, и её спокойствие, как тихий, успокаивающий вирус, медленно распространялось по всему ресторану, заражая паникующих новичков и даря облегчение измотанным ветеранам. А Эджи… Эджи заперся в своём святилище. Сегодня был день финансового отчёта. Самый важный, самый священный ритуал в его рабочей вселенной. День, когда дверь его кабинета всегда была заперта на ключ, телефон — отключён, а мир за пределами его стола переставал существовать. Это был его день абсолютного, тотального контроля над единственной вещью в мире, которая ему подчинялась безоговорочно. Над цифрами. Он сидел за своим огромным, пустым столом, и его пальцы с механической точностью летали по клавиатуре, вбивая в стройные колонки ряды чисел. Но что-то было не так. Порядок на экране не приносил привычного удовлетворения. Тишина в кабинете, его вечная, верная союзница, сегодня казалась… пустой. Она не успокаивала. Она давила. Он то и дело отрывал взгляд от монитора и смотрел на маленький, пустой столик в углу. Тот, за которым вчера сидела она. «Сосредоточься, — приказал он себе, снова утыкаясь в цифры. — Это просто… усталость. Последствия сбоя». Но Эджи знал, что врёт. Он пытался строить свои привычные, логичные цепочки, но они рушились, разбиваясь о простое, иррациональное, сводящее с ума желание. Желание, чтобы она была здесь. Рядом. «Абсурд, — с холодной яростью подумал он, откидываясь на спинку кресла. — Она — отвлекающий фактор. Хаос. Её присутствие нарушит концентрацию». Но другая, новая, предательская часть его души тихо шептала: «А вчера? Когда она была здесь, разве ты не работал эффективнее? Разве её тихое, сосредоточенное присутствие не создавало идеальный, рабочий фон, на котором твои собственные мысли становились острее?». Он вскочил. Начал ходить по кабинету. Его идеальный порядок, его стерильный мир — всё это казалось сейчас удушающим. Неправильным. Неполным. Эджи подошёл к двери. Положил руку на холодную, металлическую ручку. Его мозг, его суть, всё его существо кричало: «Запри! Отгородись! Верни контроль!». Но он не мог. Эджи распахнул дверь и вышел из кабинета. Он прошёл через весь зал, не замечая удивлённых, испуганных взглядов персонала. Подошёл к её столику. Ника сидела, полностью поглощённая работой, и её лицо в свете экрана ноутбука было таким сосредоточенным, таким прекрасным в своей серьёзности. — Осло, — его голос прозвучал резко, командно. — Мне нужно сосредоточиться. Поработай сегодня в моём кабинете. Он не просил. Он не объяснял. Он просто констатировал факт, маскируя свою отчаянную, невыносимую потребность в её присутствии под очередной рабочий приказ. Она подняла на него удивлённый взгляд. Он не стал ждать её ответа. Просто развернулся и пошёл обратно, зная, чувствуя каждой клеткой, что она пойдёт за ним. И она пошла. Они сидели в его огромном, гулком кабинете несколько часов. В полной тишине. Но это была не та ленивая, уютная тишина, какая бывала у Ники с Сансом. Это была тишина рабочая, плотная, наэлектризованная. Тишина двух профессионалов, поглощённых своим делом. Она сидела за своим столиком в углу, он — за своим, в центре. Два одиноких острова в одном, общем, холодном океане. Эджи делал вид, что работает. Но на самом деле он слушал. Слушал, как она дышит. Как тихо шуршат страницы, когда она сверяется с документами. Как её пальцы с тихим, почти неслышным стуком летают по клавиатуре. И эти простые, будничные звуки наполняли его стерильный, мёртвый кабинет… жизнью. Он чувствовал, как напряжение, которое ледяным обручем сковывало его грудь с самого утра, медленно отступает. Машина работала лучше, когда Ника была рядом. И это было пугающе. И до одури, до головокружения, приятно. Именно в этот момент, когда он почти позволил себе раствориться в этом новом, странном покое, тишина была нарушена. Она начала напевать. Тихо, почти беззвучно, себе под нос. Какую-то простую, меланхоличную мелодию без слов. Николь делала это неосознанно, полностью погружённая в свою работу. Первой его реакцией был укол чистого, ледяного раздражения. Шум. Хаос. Нарушение протокола. Это отвлекало. Это было неправильно. Его пальцы замерли над клавиатурой, готовые выдать резкий, обрывающий приказ. Но он не сказал ни слова. Потому что следом за раздражением пришло что-то другое. Он слушал. И эта простая, тихая мелодия, такая неуместная в его мире цифр и графиков, не разрушала его порядок. Она… дополняла его. Она была как тонкая, серебряная нить, вплетённая в грубую, серую ткань его реальности. Она была… красивой. Он вдруг вспомнил. Давно. Очень давно. Его мать. В те редкие, почти сказочные моменты, когда отец был трезв и не зол, она тоже так напевала на кухне. Такую же простую и тихую мелодию. И от этого воспоминания, такого далёкого, такого болезненного, у него защемило в груди. Ника тут же осеклась. Её пение оборвалось на полуноте. Она замерла, испугавшись, что помешала ему. Она не смела поднять на него взгляд, её щёки залила горячая краска стыда. Эджи видел её страх. Видел, как она вжалась в своё кресло. И его старая, привычная часть, Эджи-босс, хотела рявкнуть: «Да, помешала! Работай молча!». Но тот, другой Эджи, тот, что родился позавчера ночью в его пустом, тёмном ресторане, тот, что всё ещё помнил тепло её руки, — он был быстрее. Он не поднял головы от своих бумаг. Он не посмотрел на неё. Его голос прозвучал ровно, спокойно, почти безразлично. — Красивая песня. Не останавливайся. Николь вздрогнула. Она медленно подняла на него недоверчивый взгляд. Он не смотрел. Он просто сидел и работал. Или делал вид. Она колебалась секунду. А потом на её губах появилась слабая, неуверенная, но такая тёплая улыбка. И она продолжила напевать. Ещё тише. Почти шёпотом. Эджи сидел, глядя в свой монитор, но не видел цифр. Он слушал её. И чувствовал, как её тихий, живой хаос медленно, но верно, заполняет его идеальный, мёртвый порядок. И ему это нравилось. Чертовски нравилось. Боунс больше не боролся. Позавчерашняя ночь, его позорный, унизительный срыв, — всё это обнулило правила. Он показал ей свои руины. И Ника не сбежала. Она осталась. И это простое, необъяснимое действие сломало его главный, выстраданный годами защитный механизм. Сдерживаться больше не имело смысла. Он хотел, чтобы она была ближе. Эта мысль была не логичной. Не эффективной. Она была… инстинктивной. Как голод. Как жажда. Он хотел чувствовать её присутствие не как далёкий, фоновый шум, а как осязаемую, тёплую реальность. — Осло. Ника вздрогнула, и её пение тут же оборвалось. Она подняла на него виноватый, испуганный взгляд. — Прости, я… — Пересядь сюда, — прервал он её, и его голос был ровным, лишённым всякой эмоции. Он кивнул на гостевое кресло, стоявшее у самой кромки его огромного, полированного стола. Рядом с ним. Почти вплотную. Она непонимающе моргнула. — Но… — Мне неудобно постоянно поворачивать голову, чтобы видеть, чем ты занимаешься, — солгал Эджи, не моргнув глазом. — Это неэффективно. Ложь была такой очевидной, такой прозрачной, что это было почти смешно. Но Николь не улыбнулась. Она смотрела на него, и в её глазах, за первым слоем удивления, проступил живой, острый интерес. Она видела. Она всё понимала. Она видела, что это не приказ. Это была… просьба. Неуклюжая, замаскированная под деловую необходимость, но просьба. И она, не сказав ни слова, молча встала, взяла свой ноутбук и пересела. Мир изменился. Теперь они сидели в одном, общем пространстве, разделённые лишь парой десятков сантиметров дорогого, пахнущего деревом и лаком, воздуха. Эджи чувствовал её. Не просто видел. А чувствовал. Он ощущал тепло, исходящее от её тела. Слышал её тихое, мерное дыхание. Вдыхал её запах, который теперь был не далёким воспоминанием, а реальностью. И от этой близости, от этого сенсорного шторма, его собственный, привыкший к порядку мозг, начал давать сбой. Концентрация, его главное оружие, испарилась. Эд делал вид, что работает. Но на самом деле он прощупывал. Себя. И её. Он начал с малого. Эджи молча подвинул свой монитор так, чтобы она тоже могла его видеть. — Мне нужно твоё мнение по этому контракту, — сказал он, открывая какой-то документ. Николь придвинулась чуть ближе, вглядываясь в мелкий шрифт. Он наклонился к ней, и его плечо на долю секунды коснулось её плеча. Контакт. Мимолётный, почти случайный. Но он почувствовал, как она на мгновение замерла. И не отстранилась. «Она не отстранилась, — с клинической точностью зафиксировал его мозг. — Пульс учащён. Мой или её? Оба». Он выпрямился, но не отодвинулся. Эджи остался сидеть так, что их плечи почти соприкасались. Он продолжал говорить о контракте, но его слова были лишь фоном для главного, беззвучного диалога, который сейчас шёл между их телами. Следующий его шаг был более смелым. Он указал на одну из строчек в её ноутбуке. — Вот здесь, — сказал он. — Неточность. Нику потянулась к мышке, чтобы выделить текст. И в этот момент его рука, большая и тяжёлая, снова, совсем как вчера, накрыла её. Не грубо. А медленно, почти лениво. Словно так и должно было быть. Её пальцы замерли под его ладонью. Она подняла на него испуганный, вопросительный взгляд. Он не смотрел на неё. Он смотрел на экран. — Эту фразу, — его голос был ровным, но чуть более хриплым, чем обычно, — нужно переписать. Его пальцы, лежавшие на её, чуть сжались. Эджи чувствовал под своей ладонью, как бешено колотится её пульс. И от этого его собственный начал отбивать такой же, рваный, панический ритм. «Кожа. Тёплая. Мягкая. Нелогично. Эффективность падает. Концентрация нарушена. Повторить». Он убрал руку и вернулся к своему монитору. А Николь так и сидела, не двигаясь, глядя на свою руку, которая, казалось, всё ещё хранила тепло его прикосновения. Эджи перестал сопротивляться. Он просто делал то, чего ему хотелось. И анализировал. Ощущение. Реакцию. Свою. И её. Он был учёным, который впервые в жизни столкнулся с необъяснимым, прекрасным и до ужаса опасным феноменом. И не мог остановиться. Последний его ход в этот день был самым дерзким. Они сидели уже несколько часов. Николь снова была полностью поглощена работой, забыв о его близости. Её волосы, выбившиеся из хвоста, падали ей на лицо, и она то и дело, не отрываясь от экрана, сдувала непослушную прядку. Эджи смотрел на это. На то, как она, закусив губу, хмурится. На эту тёмную, шёлковую прядь, которая, казалось, жила своей жизнью. И его рука двинулась сама. Он не думал. Он просто сделал. Эджи медленно, очень медленно, протянул руку. И не просто убрал прядь с её лица. Он заправил её ей за ухо. Его пальцы, грубые, привыкшие к холодной стали ручки и гладким поверхностям гаджетов, на секунду коснулись её щеки. А потом, прежде чем убрать руку, они задержались. Скользнули вниз, очерчивая линию её челюсти, почти невесомо, как дыхание. Это было не рабочее прикосновение. Не случайное. Это была… ласка. Первая. Осознанная. Неуклюжая. И невероятно нежная. Николь замерла, её пальцы застыли над клавиатурой. Она распахнула глаза и медленно повернула к нему голову. Он не отвёл взгляда. Он смотрел на неё, и в его глазах больше не было ни холода, ни любопытства. Только тёмная, густая, почти болезненная нежность. «Шёлк. Пахнет… дождём, — пронеслось в его голове, и эта мысль была оглушительной. — Я сошёл с ума. Это конец. Или начало». Он убрал руку. И отвернулся. Но они оба знали. Что-то безвозвратно изменилось. Он не просто пустил её в свой кабинет. Он пустил её в свой мир. И, кажется, Эджи больше не хотел, чтобы она уходила. *** День третий был днём, когда правила игры изменились окончательно. Он начался с визита. Не просто гостя — Легенды. Мистер Сильвестр Стерлинг, старый, как мир, инвестор, чьё имя в деловых кругах произносили шёпотом, смешанным со страхом и благоговением. Человек, который мог одним своим недовольным вздохом обрушить акции небольшой компании. И он, по какой-то неведомой причине, решил отобедать именно здесь. Эджи превратился в натянутый до предела нерв. Николь видела, как он, за час до прибытия Стерлинга, лично, в белых перчатках, проверял каждый столовый прибор, каждую складку на скатерти. Он не дышал. Он функционировал. А потом, когда Стерлинг, седовласый, сухой, похожий на старого, мудрого грифа, вошёл в зал, Эджи замер. И весь ресторан замер вместе с ним. Именно Николь в очередной раз спасла их с самого начала. Стерлинг, брезгливо отложив винную карту, бросил: «Удивите меня. Ненавижу банальность». Эджи уже открыл было рот, чтобы предложить самое дорогое вино из их погреба, но Ника, стоявшая чуть позади, шагнула вперёд. — Одну минуту, мистер Стерлинг, — её голос был тихим, но в нём звенела уверенность. Она исчезла и вернулась через две минуты с пыльной, немаркированной бутылкой. — Этого нет в вашей карте, — сказала она, ставя бутылку на стол. — Это небольшая, частная винодельня из предгорья Альп, которую наш сомелье нашёл в прошлом году. Тираж — всего сто бутылок. Они делают вино не для продажи, а для себя. Мы выкупили десять. Осталось три. Оно… живое. Непредсказуемое. Как и вы. Стерлинг долго смотрел на неё, потом на бутылку. А потом его тонкие, бледные губы дрогнули в подобии улыбки. — Наливайте, — сказал он. Эджи, стоявший в стороне, молча наблюдал. И в его голове, как назойливый, системный сбой, билась одна-единственная мысль. «Она… лучше меня. Она не предложила ему самое дорогое. Она предложила ему историю. Эксклюзивность. То, что он на самом деле ценит. Как она это делает?». Ника была его тенью весь обед. Она не суетилась. Она предугадывала. Замечала, как гость чуть щурится от света, и тут же, без слов, давала знак официанту опустить штору. Она слышала, как он тихо кашлянул, и через секунду на его столе уже стоял стакан с тёплой водой и лимоном. Ника была не просто профессионалом. Она была ведьмой. Эджи стоял и смотрел. И чувствовал, как его мир, его идеальная, выстроенная на логике и контроле вселенная, даёт трещину. Он не злился. Он… восхищался. С неохотой, со скрежетом зубов, но восхищался. Она была безупречна. Когда Стерлинг уходил, он подошёл к Эджи, который провожал его с лицом игрока, поставившего на кон всё. — У вас отличный ресторан, Боунс, — сказал старик, и Эджи почувствовал, как с его плеч падает гора. — И ваша помощница — очаровательная и невероятно профессиональная. Не упустите её. Такие… не прощают ошибок. И он ушёл. Напряжение, висевшее в зале, лопнуло. Персонал выдохнул. А Эджи… Эджи стоял, оглушённый. Слова критика, которые должны были стать триумфом, превратились в его личное, публичное унижение. Он снова не главный. Он — снова фон. Для неё. Николь, не слышавшая их разговора, заканчивала разбирать счета у барной стойки. Она чувствовала себя уставшей, но довольной. Они справились. И тут она почувствовала его. Он подошёл сзади. Бесшумно, как хищник. Весь персонал, убиравший зал, замер, ожидая взрыва. Они знали — сейчас босс сорвёт на ней всю свою злость, всё своё унижение. Эджи остановился прямо за её спиной. Николь чувствовала его дыхание у себя на затылке. Она не обернулась. Просто ждала. «Сейчас он закричит, — с холодной усталостью подумала Николь. — Сейчас он скажет, что я превысила полномочия. Что я…» Но Эджи не закричал. Он наклонился. Так близко, что его щека почти коснулась её волос. Она вздрогнула, вцепившись пальцами в стойку. Он наклонился к её уху, и его горячее, прерывистое дыхание обожгло ей кожу. — Ты была безупречна. Его голос был хриплым, низким, полным чего-то, чего она никогда в нём не слышала. Восхищения. Неохотного, вымученного, но абсолютного. А потом его рука, тёплая и тяжёлая, легла ей на поясницу. Это было не случайное прикосновение. Не дружеское. Это был жест власти. Жест обладания. Его пальцы чуть сжались, притягивая её на миллиметр ближе к себе, к своему телу. Он не просто хвалил. Он… клеймил. Ставил свою печать. Весь персонал в шоке смотрел на них. Николь замерла, её сердце, казалось, остановилось. Она чувствовала, как горит её кожа под его ладонью. «Что это? — билось в его голове, пока он вдыхал её запах, чувствовал тепло. — Что я делаю?». Эджи сам не понимал. Это был импульс. Неконтролируемый. После унижения от критика, после осознания своей зависимости от неё, ему отчаянно, до боли, нужно было вернуть себе контроль. Вернуть себе статус хозяина положения. И он сделал это единственным способом, который ему подсказал его проснувшийся, первобытный инстинкт. Он показал всем, и в первую очередь — себе, что она, эта невероятная, пугающая, гениальная девочка, — его. Эджи отстранился также внезапно, как и коснулся. Развернулся и, не говоря больше ни слова, пошёл в свой кабинет. Николь осталась стоять у барной стойки, дрожа всем телом. Она медленно подняла руку и коснулась того места на пояснице, где всё ещё горел отпечаток его ладони. Ледяной король только что, на глазах у всего своего королевства, публично показал, кто его фаворит. И это пугало её гораздо больше, чем весь его гнев. Эджи ушёл, а Ника так и осталась стоять у барной стойки, вцепившись пальцами в её холодную, мраморную поверхность. Она не дышала. Она просто чувствовала. Этот фантомный отпечаток его руки был таким реальным, таким горячим, что, казалось, он прожёг тонкую ткань её платья. Мир, на секунду замерший, снова пришёл в движение. Зазвенели бокалы, зашелестели скатерти, послышался приглушённый гул голосов. Но всё было другим. Атмосфера в зале изменилась. Ника почувствовала это спиной, затылком, кожей. Первым подошёл Марк, тот самый юный, вечно напуганный официант, который ещё вчера боялся поднять на неё глаза. Теперь он подлетел к ней, как мотылёк на огонь, и на его лице была раболепная, заискивающая улыбка. — Николь, — его голос был сладким, как перезревший персик. — Я приготовил вам кофе. Без сахара, с капелькой корицы. Я спросил у шефа, как вы любите. Он поставил перед ней чашку с таким трепетом, словно это была не просто чашка кофе, а священная реликвия. Николь посмотрела на него, на его заискивающий взгляд, и её сердце пропустило удар. Марк смотрел не на неё. Он смотрел на фаворитку короля. На ту, от чьей милости теперь зависела его судьба. Она ничего не ответила. Просто молча кивнула. Следом подплыла хостес, та самая идеальная блондинка, которая все эти дни смотрела на Нику со смесью презрения и любопытства. Теперь в её глазах не было презрения. Только чистый, животный расчёт. — Николь, дорогая, — прошептала она, наклоняясь к ней так близко, что Ника почувствовала удушающий запах её духов. — Если вам что-нибудь понадобится… Любой столик. Лучшее вино. Просто… дайте мне знать. Мы же с вами, девочки, должны держаться вместе, правда? И она подмигнула. Нагло. По-свойски. Словно они были соучастницами в какой-то грязной, тайной игре. Николь чувствовала, как внутри неё медленно, но верно, закипает холодная, тихая ярость. Она видела. Она всё понимала. Они не слышали его слов. Но они видели его жест. Этот короткий, собственнический, до неприличия интимный жест. И они сделали свой вывод. Единственно возможный в их мире. Они спят. Она — не его помощница. Она — его любовница. Вся её работа, вся её компетентность, весь её авторитет, который она с таким трудом, по кирпичику, выстраивала все эти дни, — всё это было уничтожено. Сметено. Одним его прикосновением. Ника больше не была для них умным, эффективным стратегом, который спас их из хаоса. Она была просто… женщиной, которая спит с боссом. И теперь они подлизывались. Не из уважения. А из страха. И расчёта. Пытаясь через неё получить его милость. Её тошнило. Она работала остаток вечера на автомате. Она двигалась по залу, и они расступались перед ней, как воды Красного моря перед Моисеем. Они улыбались ей, заглядывали в глаза, ловили каждое её слово. И в каждой этой улыбке, в каждом этом взгляде, она видела одно и то же. Липкое, угодливое, унизительное подобострастие. «Он не просто похвалил меня, — с горечью думала Ника, отдавая очередной приказ, который был исполнен с пугающей скоростью. — Он заклеймил меня. Он, сам того не осознавая, отнял у меня мою единственную победу. Мою заслугу. И присвоил её себе. Теперь всё, что я делаю, — это не я. Это — его милость, переданная через меня». Последней каплей стал шеф-повар. Он подошёл к ней, когда она проверяла чистоту на кухне, и его лицо, обычно такое прямое и честное, было искажено какой-то неуверенной, заискивающей гримасой. — Николь, — сказал он, понижая голос. — Я тут подумал насчёт нового десертного меню… Не могли бы вы… взглянуть? Ваше мнение… оно теперь особенно важно для нас. И в этот момент Николь сломалась. Он, шеф, профессионал, который знал своё дело в тысячу раз лучше неё, просил её одобрения. Не потому, что ценил её вкус. А потому, что боялся её власти. Её мнимой власти. Она ничего не ответила. Просто развернулась и пошла. Прочь с кухни. Через весь зал, который при её появлении мгновенно затих. Она шла, и стук её каблуков по мраморному полу был единственным звуком в этой оглушительной, полной шёпотов и ехидных взглядов, тишине. Она шла к нему. В его кабинет. Разбираться. Ника не постучала. Она просто толкнула тяжёлую дубовую дверь и вошла. Эджи сидел за своим столом, полностью поглощённый работой. Свет от настольной лампы выхватывал из полумрака его склонённый, сосредоточенный профиль. Он поднял голову, и на его лице промелькнуло раздражение от того, что его прервали. Но, увидев её, он замер. Николь медленно, чеканя каждый шаг, подошла к его столу. Она не стала садиться. Она опёрлась на полированную, холодную поверхность столешницы обеими руками, чуть наклоняясь к нему. Её поза была агрессивной. Вызывающей. Она вторглась в его пространство. В его крепость. Эджи смотрел на неё снизу вверх, и в его глазах, за первой вспышкой удивления, появилось что-то другое. Настороженность. Ожидание. Она смотрела ему прямо в глаза, и её голос был тихим, ровным, но в нём вибрировала с трудом сдерживаемая ярость. — Эджи, какого чёрта? Боунс не вздрогнул. Не изменился в лице. Он просто откинулся на спинку своего массивного кожаного кресла, и этот медленный, вальяжный жест был сам по себе ответом. Ответом, полным спокойной, почти ленивой, хищной уверенности. Он больше не был в обороне. Теперь он был на своей территории. Внутри, в том месте, где ещё вчера бушевал ураган, сейчас, к изумлению Эджи, порхали бабочки. Это было абсурдное, абсолютно новое ощущение. Лёгкое, щекочущее, тёплое. Он чувствовал их, когда Николь вошла. Он чувствовал, как они взлетают, когда она, такая разъярённая, такая живая, такая прекрасная в своём гневе, оперлась на его стол. Это было невыносимо. И до одури, до головокружения, приятно. — Что не так, Осло? — Эд посмотрел на неё, и в его глазах больше не было льда. Только тёмный, густой, почти осязаемый интерес. — Конкретизируй. Ты о моём мимолётном прикосновении? Или о том, что весь персонал теперь смотрит на тебя так, словно ты — тайная королева-консорт, от чьей милости зависит, получат ли они премию в этом месяце? Он говорил спокойно, с оттенком насмешки, но эта насмешка была направлена не на неё. А на саму ситуацию. На этот абсурдный театр, который они сами и создали. Его спокойствие выбило её из колеи. Ника ожидала чего угодно — ярости, отрицания, холодного приказа уйти. Но не этого. Не этой тихой, почти интимной иронии. — Ты! — она ткнула пальцем в его сторону, и её голос дрогнул от сдерживаемой ярости. — Ты одним своим жестом… ты обесценил всё, что я сделала! Всю мою работу! Я столько дней выстраивала здесь порядок, завоёвывала их уважение, а ты… ты превратил меня в свою любовницу в их глазах! Ты думаешь, мне приятно, когда они теперь подлизываются ко мне не потому, что уважают, а потому, что боятся тебя?! Николь говорила, и с каждым словом её гнев становился всё более праведным, всё более страстным. Она подалась вперёд, почти нависая над ним, и её лицо, раскрасневшееся, с горящими глазами, оказалось так близко, что Эджи мог разглядеть золотистые искорки в её карих, гневных зрачках. Он не слушал её слова. Он пил её. Её энергию, её ярость, её жизнь. «Она прекрасна, когда злится, — с отстранённым, почти клиническим восторгом подумал он. — Настоящая. Она не просит. Она требует. Требует уважения. Она борется за себя. И она так близко…». Эджи чувствовал её запах. Чувствовал тепло, исходящее от её разгорячённого тела. И бабочки в его животе превратились в огненный, всепоглощающий шторм. Его рациональный мозг, его вечный контролёр, отчаянно пытался что-то сказать. Проанализировать. Выстроить защиту. Но он больше не слушал. Он слушал другое. Своё собственное, проснувшееся, голодное сердце. «Хватит, — пронеслось в голове. — Хватит анализировать. Хватит бояться. Скрывать больше нечего». И он сделал это. Его движение было плавным, почти ленивым. Его рука медленно поднялась со стола. Николь, увлечённая своим монологом, даже не сразу заметила. Ладонь, большая, горячая, легла ей на затылок, под волосы. Его пальцы, сильные и уверенные, зарылись в её шёлковую, тёмную массу, а большой палец нашёл чувствительную, пульсирующую точку у основания черепа. Ника замерла на полуслове. Её гневный монолог оборвался, сменившись одним, тихим, судорожным вздохом. Шок. Абсолютный, тотальный шок парализовал её. А Эджи с той же медлительностью, с той же невыносимой, сводящей с ума нежностью, потянул её на себя. Вниз. Ника не сопротивлялась. Она не могла. Её тело, предавшее её, подчинилось этому тихому, властному движению. Он притянул её так близко, что их лица разделяли считанные миллиметры. Николь смотрела в его глаза, и её собственное, до ужаса растерянное отражение тонуло в его расширенных, тёмных, как ночная река, зрачках. Она чувствовала его горячее, прерывистое дыхание на своих губах. «Моя, — это была не мысль. Это был инстинкт. Чистый, первобытный, собственнический». Они замерли в этой невозможной, наэлектризованной тишине. Было слышно только, как бешено, в унисон, бьются их сердца. — Вот, какого чёрта, Николь, — наконец прошептал Эджи, и его шёпот был хриплым, низким, полным чего-то, чего она никогда в нём не слышала. — Вот, что происходит. Ты подходишь слишком близко. Нарушаешь все протоколы. И я… — он сделал паузу, и его большой палец медленно, почти невесомо, погладил её нежную кожу на шее. — Я больше не хочу тебя останавливать. Земля ушла из-под её ног. Ника смотрела в его глаза, и вся её ярость, весь её гнев, все её слова — всё это исчезло, растворилось в этой густой, тёмной, пьянящей нежности, которая сейчас, без всяких масок, без всякого контроля, лилась на неё из самой глубины его души. Он не просто говорил. Он признавался. В том, что она победила. В том, что он сдался. И в том, что он, кажется, впервые в жизни был этому рад. Воздух стал густым, тяжёлым, он звенел от невысказанных слов и бешеного стука двух сердец. Эджи смотрел на её чуть приоткрытые, влажные губы, и его первобытный, животный инстинкт кричал, ревел, требовал одного — сократить этот последний, невыносимый миллиметр. Взять. Попробовать на вкус. Убедиться, что она — настоящая. «Сейчас, — пронеслось в голове, как удар молнии. — Просто сделай это. Она не оттолкнёт». Но тот, другой Эджи, тот, что родился той роковой ночью из пепла его собственного срыва, был быстрее. Тот, кто впервые в жизни почувствовал страх потерять что-то, что ещё даже не обрёл. «Не спеши, — прошептал этот новый, тихий, панический голос. — Не напугай. Ты не имеешь права. Ещё не имеешь». Боунс медленно, с почти физической болью от этого усилия, разорвал их зрительный контакт. Его рука, до этого властно державшая её затылок, медленно, почти неохотно, соскользнула ниже, на её плечо. Он чуть сжал его, словно пытаясь заземлить и себя, и её, а потом, наконец, отпустил. Николь выдохнула. Рваный, судорожный выдох, которого она, как оказалось, не делала всё это время. Она отшатнулась от стола, и её ноги, предательски подогнувшись, едва не отправили её на пол. Она вцепилась в спинку кресла, пытаясь устоять. Её щёки горели, в ушах звенело. Эджи не смотрел на неё. Он резко встал, развернулся и пошёл к своему огромному, панорамному окну, встал к ней спиной, уперев руки в холодный подоконник. Ника видела его напряжённую, прямую, как струна, спину. Видела, как тяжело вздымаются его плечи. Они молчали. Тишина в кабинете была оглушительной. В ней, как в записи на диктофоне, всё ещё звучал его хриплый шёпот. Наконец, Эд заговорил. Не оборачиваясь. Его голос, отражаясь от стекла, звучал глухо, отстранённо. — Тебя раздражает их поведение. Это был не вопрос. Это была констатация факта. — Они идиоты, — продолжал он. — Их страх делает их угодливыми. Не обращай внимания. Николь молчала. Она не знала, что сказать. Её мозг, обычно такой быстрый и острый, сейчас был похож на расплавленный воск. — Если не хочешь выходить к ним… — он сделал паузу, подбирая слова. — Оставайся здесь. Работай отсюда. Я принесу всё, что нужно. Она замерла, ошеломлённая. Её мозг, медленно приходя в себя, начал анализировать. Она пришла сюда за войной. А он… он предлагал ей убежище? «Нет, — с пронзительной ясностью поняла Ника. — Он предлагает не мне убежище. Он предлагает его себе. Он просто нашёл идеальный, логичный предлог, чтобы держать меня здесь. Рядом. В своей крепости. Где он может меня видеть. Контролировать. И… заботиться». От этой мысли по её телу пробежала не волна страха, а странный, пьянящий трепет. Эджи не просто хотел её. Он нуждался в ней. — Хорошо, Эджи, — тихо сказала она. — Я останусь. Он не ответил. Лишь едва заметно кивнул своему отражению в тёмном стекле. И их день продолжился. Но он был другим. Весь мир за пределами его кабинета перестал для них существовать. Он действительно принёс ей всё, что было нужно — ноутбук, документы, даже её чашку с недопитым утром кофе. Они работали. Но это была лишь имитация работы. Тишина между ними больше не была рабочей. Она была густой, тягучей, наполненной их общим, сбитым дыханием. Николь сидела за своим временным столом, а Эджи — за своим. Но она чувствовала его. Каждой клеткой своей кожи. Она чувствовала его взгляд, даже когда он смотрел в свой монитор. Она знала — он думает о ней. А он думал. Он смотрел на строчки отчёта, но видел её. Её испуганные, расширенные глаза. То, как дрогнули её губы, когда он почти… Эджи снова и снова прокручивал в голове этот момент, анализируя, препарируя. И каждый раз приходил к одному и тому же, пугающему выводу. Он хотел. Не просто хотел. Он нуждался. В её тепле, в её запахе, в её присутствии. И теперь, когда Ника была здесь, в его логове, в паре метров от него, эта нужда становилась почти физической болью. Он сжимал под столом кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь заземлиться, вернуть себе контроль. Но контроль уплывал. Эджи встал. Подошёл к стеллажу с книгами, сделал вид, что ищет что-то. Он просто не мог больше сидеть. Ему нужно было движение. Он прошёл мимо её стола. И его рука, сама по себе, «случайно», скользнула по спинке её кресла, едва коснувшись её плеча. Николь вздрогнула. Он почувствовал это. И по его телу пробежал разряд чистого, незамутнённого восторга. Эд вернулся на своё место. И снова попытался работать. Но теперь он знал. Он будет касаться её. Снова и снова. Он будет прощупывать эти новые, пугающие, пьянящие границы. Он будет исследовать. Не её. Себя. *** Утро было похоже на затишье после долгого, изматывающего боя. Воздух в маленьком доме Ники был густым от тишины и запаха вчерашней ночи. Николь двигалась по своей кухне, как во сне, наливая себе кофе, и каждое её движение было медленным, почти безвольным. Она уже мысленно готовилась. Готовилась к новому дню в его ледяном, наэлектризованном присутствии. Она уже выбрала, что наденет — строгую, серую юбку-карандаш и белую блузку. Но именно в этот момент, когда она уже подносила чашку к губам, её телефон, лежавший на столешнице, коротко, почти деликатно, завибрировал. Осло посмотрела на экран. Эджи. Сердце пропустило удар. Она ожидала чего угодно — нового приказа, сухого распоряжения, отмены их сделки. Но не этого. Босс: [Сегодня и завтра ресторан работает без меня. И без тебя. Собирайся, мы едем отдыхать. Напиши, когда будешь готова, и я зайду за тобой. Только не торопись, я подожду] 6:09 Ника перечитала сообщение. Раз. Другой. Третий. Слова, простые, почти будничные, отказывались складываться в осмысленную картину. Ресторан… без него? Это было также немыслимо, как солнце без света. Отдыхать? Это слово в его лексиконе казалось инородным, почти запретным. Но последняя фраза… последняя фраза была похожа на системный сбой во всей её вселенной. «Только не торопись, я подожду». Он, человек, для которого каждая секунда была ресурсом, который он тратил с безжалостной эффективностью, предлагал ей… время? Он был готов ждать? Николь поставила чашку на стол, и её рука дрожала так сильно, что горячий кофе выплеснулся на блюдце. Шок. Чистый, незамутнённый, оглушительный шок. А следом за ним — паника. Горячая, девичья, абсолютно иррациональная. Свидание. Это было не просто предложение. Это было объявление. Прямое. Без метафор и двойного дна. И она была не готова. Абсолютно, тотально не готова. Николь бросилась к своему шкафу и распахнула дверцы. На неё пахнуло прошлым. Каждая вещь на вешалках была призраком, ролью, которую она играла. Всё было не то. Ника даже не заметила, как превратилась в взволнованную школьницу. Она то и дело вытаскивала из шкафа вещи, а потом швыряла их на кровать. Не то, не то, не то… Гардероб, её маленький, собранный из обрывков прошлых жизней гардероб, казалось, кричал ей в лицо о её собственной несостоятельности. Его давно нужно было менять к чёртовой матери. И тут она нашла её. Забытую, купленную когда-то на распродаже по какому-то наитию, шёлковую юбку. Она была цвета крепкого, чёрного чая с каплей молока — сложного, глубокого, тёпло-бежевого оттенка. Ткань была живой, она струилась и переливалась в руках, как жидкое золото. Юбка была облегающей, но не вульгарной, она подчёркивала изгибы, но оставляла простор для воображения. К ней, чудом найденная в глубине полки, подошла лёгкая, вязаная кофта молочного цвета, с изящным, V-образным вырезом и длинными, узкими рукавами. Николь оделась. И посмотрела на себя в зеркало. Это была не она. И в то же время — это была самая настоящая она, какой Ника никогда не осмеливалась быть. Она с усмешкой вспомнила, как легко и беззаботно надела на «свидание» с Кэрротом простые шорты и топ. С ним можно было быть какой угодно. Его мир принимал любой хаос. Но с Эджи… с ним всё было иначе. Его мир требовал соответствия. Не подчинения, нет. А гармонии. Николь села за туалетный столик. Сегодня ей нужен был не боевой раскрас. Ей нужно было лицо. Своё. Настоящее. Она нанесла на кожу тонкий, почти невидимый слой тонального крема, который лишь выровнял цвет, не скрывая её живой текстуры. Чуть тронула скулы персиковыми румянами. Глаза… она долго смотрела на палетку теней. А потом взяла самый простой, сатиновый, бежево-коричневый оттенок и лишь слегка подчеркнула складку века, делая взгляд глубже, но не агрессивнее. Тонкая, почти невидимая линия тёмно-коричневой подводкой у самых ресниц. Один слой туши. А губы… она взяла помаду. Не свою привычную, вишнёвую. А другую, почти нетронутую, цвета пыльной розы, с мягким, сатиновым финишем. Волосы. Ника распустила их и долго расчёсывала, пока они не превратились в гладкое, блестящее, тёмное полотно. Она никогда не умела укладываться на плойку или хотя бы утюжок. Каждый раз боялась сжечь волосы, боялась тех самых нелепых ситуаций из соцсетей, где девочки случайно во время укладки отрывали себе достаточно крупные пряди волос. Николь снова посмотрела в зеркало. И увидела её. Женщину. Спокойную. Элегантную. Немного уставшую, но сильную. Ту, которая могла бы сидеть в его дорогой машине. Ту, которая могла бы выдержать его тяжёлый, изучающий взгляд. И не сломаться. Ника взяла в руки телефон. Её пальцы больше не дрожали. Она набрала короткое, простое сообщение. «Я готова». И, отправив его, села в кресло у окна. Она больше не паниковала. Она ждала. И в этом ожидании была не тревога, а тихое, почти благоговейное любопытство. Каким он будет? Сегодня. Без своей брони. Без своего ресторана. Просто… мужчина. Который впервые за много лет решил взять выходной. Ради неё. Телефон на тумбочке коротко, почти требовательно, завибрировал. Один раз. Николь, стоявшая перед зеркалом, вздрогнула. Она знала, кто это. Она не стала смотреть. Просто потянулась к флакону с духами — единственному дорогому, что у неё было, купленному когда-то на первую зарплату в приступе отчаянного желания почувствовать себя другой. Она прыснула немного на запястья, на тёплую, пульсирующую точку за ухом. Лёгкое, цветочное облако окутало её — нежный, едва уловимый аромат пиона и фрезии. Запах весны. Запах начала. Она сделала последний, глубокий вдох, собирая в кулак остатки своего хладнокровия. И вышла. Мир за дверью был залит тёплым солнцем. И он стоял там. Эджи не сидел в машине. Он стоял, небрежно, почти с показной расслабленностью, облокотившись на блестящий, чёрный бок своего автомобиля. На нём были не строгий костюм, а простые, тёмные брюки и идеально сидящий кашемировый свитер цвета мокрого асфальта, из-под которого виднелся белоснежный воротник рубашки. Он выглядел моложе. Не так опасно. Но в его неподвижной, выжидающей позе было столько скрытой, сжатой, как пружина, энергии, что у неё на мгновение перехватило дыхание. А потом она увидела их. Цветы. Это был не букет. Это было целое, живое, дышащее облако. Огромное, почти абсурдно большое. Николь видела в нём тугие, нежно-розовые бутоны пионов, готовые вот-вот взорваться тысячей шёлковых лепестков. Бархатные, тёмно-бордовые, почти чёрные розы, источавшие густой, пьянящий аромат. Хрупкие, почти прозрачные соцветия белой гортензии и высокие, аристократические стрелы кремовых лилий. Всё это было переплетено с какой-то экзотической зеленью, и весь этот шедевр флористики был завёрнут в простую, крафтовую бумагу. «Он не знал, — с внезапной, оглушительной, почти болезненной нежностью поняла Ника. — Он не знал, что я люблю глупые подсолнухи. Он не знал, какие цветы мои любимые. И поэтому… поэтому он просто купил их все. Все самые красивые, самые дорогие, самые роскошные. Он не пытался угадать. Он пытался подарить мне всё и сразу». Она медленно пошла к нему по вымощенной камнем дорожке, и стук её каблуков был единственным звуком в этой тихой, звенящей от напряжения, сцене. Эджи увидел её в тот момент, когда она шагнула на крыльцо. И его мир, который он только что, с таким трудом, собрал обратно в привычную, контролируемую систему, снова дал сбой. Его мозг просто отключился. Он перестал думать. Он просто… смотрел. Николь была другой. Не той Осло в строгой униформе, его эффективной, острой на язык помощницей. И не той ведьмой в чёрном атласном платье, которая ещё вчера, в его кабинете, смотрела на него с вызовом. Перед ним шла женщина. Невероятно, до боли в груди, красивая. Он видел, как солнце путается в её тёмных, уложенных в мягкие волны волосах, зажигая в них медные, тёплые искры. Видел, как тонкая, вязаная кофта молочного цвета обнимает её плечи, делая их хрупкими, беззащитными. Видел, как шёлковая юбка цвета старого золота обтекает её бёдра при каждом шаге, и эта плавная, текучая линия была такой откровенной, такой интимной в своей сдержанности, что у него пересохло в горле. «Это… не для работы, — пронеслось в его голове, и эта мысль была похожа на удар. — Это для меня». Она оделась так. Для него. И от этого простого, очевидного факта его накрыла такая волна горячей, тёмной, собственнической гордости, что на мгновение закружилась голова. Огромный, тяжёлый букет в его руках, который секунду назад казался ему идеальным, властным жестом, вдруг стал неуклюжим. Недостаточным. Николь подошла и остановилась в паре шагов от него. Подняла на него свой спокойный, чуть насмешливый взгляд. — Привет. Эджи молчал. Он просто смотрел на неё, на её лицо, на котором почти не было макияжа, но которое, казалось, светилось изнутри. На её губы цвета пыльной розы. На тёмные, глубокие, как лесные озёра, глаза. — Это тебе, — наконец хрипло выдавил он, протягивая ей цветы. Его голос был незнакомым, чужим. Ника взяла букет. Он был таким тяжёлым, что её руки чуть дрогнули. Их пальцы на секунду соприкоснулись, и его, как током, ударило её теплом. Она уткнулась лицом в цветы, вдыхая их сладкий, пьянящий аромат. — Они… невероятные, Эджи, — прошептала она. — Спасибо. И в этот момент Николь тоже поняла. Поняла, что такого с ней ещё не было. Никогда. Никто и никогда не ухаживал за ней так. По-взрослому. Серьёзно. Без игр, без манипуляций, без двойного дна. Просто… как в кино. Когда мужчина просто приходит, дарит тебе огромный, шикарный букет, открывает перед тобой дверь дорогой машины и увозит тебя в идеально спланированный вечер. И этот мужчина — он. Самый сложный, самый холодный, самый невозможный из всех. Эджи откашлялся, возвращая себе самообладание. Он обошёл машину и открыл перед ней пассажирскую дверь. — Поехали, — сказал он. Ника села в машину, и салон тут же наполнился ароматом её духов и его цветов. Она смотрела, как он садится за руль, как его сильные, уверенные руки ложатся на руль. И чувствовала, как её собственное, такое уставшее, такое израненное сердце, медленно, но верно, начинает таять. Машина остановилась не у бордюра. Она плавно, почти бесшумно, въехала на закрытую парковку, и охранник в строгой униформе, завидев её, вытянулся в струну и отдал честь. Николь вышла из прохладного, пахнущего кожей салона, и мир обрушился на неё. Это был мир, которого она никогда не знала. Мир азарта, больших денег и чистой, первобытной силы. Воздух здесь был другим. Он был густым, плотным, пропитанным сложным, пьянящим коктейлем запахов: дорогих кубинских сигар, выдержанного виски, терпких женских духов, раскалённой на солнце травы и чего-то ещё, неуловимо-животного, острого запаха лошадиного пота и адреналина. Звук был оглушительным. Гул сотен голосов, в котором азартные выкрики смешивались со светской болтовнёй, сухой, резкий треск хлыста, и, главное, — низкий, утробный, заставляющий вибрировать саму землю, грохот копыт. Эджи шагнул в этот мир, и он преобразился. Сбросил с себя маску усталого ресторатора. Здесь, на ипподроме, он был не просто боссом. Он был игроком. Хищником. Хозяином. Его спина стала ещё прямее, движения — ещё более резкими и точными. Он был в своей стихии. Его рука легла ей на поясницу. Жест был не нежным. Он был властным. Собственническим. Он не спрашивал. Он вёл. И Ника, не говоря ни слова, пошла за ним, чувствуя, как его тепло, его сила, его уверенность передаются ей через это простое, но такое значимое прикосновение. Она была не просто его спутницей. Она была под его защитой. Его узнавали. Узнавали все. Мужчины в идеально сшитых костюмах, чьи лица, казалось, были высечены из дорогого, холодного мрамора, останавливались и почтительно кивали ему. Женщины в элегантных шляпах и шёлковых платьях провожали его голодными, оценивающими взглядами. Он не замечал их. «Мухи, — с холодным раздражением подумал Эджи, чувствуя, как очередной “партнёр” пытается поймать его взгляд. — Они всегда слетаются на запах денег. Не видят, что я не на работе. Что я… занят». Его мир сузился до одной Николь. Он чувствовал, как она, чуть напрягшись, идёт рядом, впитывая этот новый, чужой для неё мир. И ему отчаянно, до боли, хотелось, чтобы ей здесь понравилось. Чтобы она увидела не просто толпу и азарт, а… его. — Эдриан! — к ним подошёл высокий, седовласый мужчина с лицом римского патриция. Ника вздрогнула, впервые в жизни услышав не «Эджи», не «Мистер Боунс», не «Эд» и даже не «Эдди». Эдриан?.. Да, она знала его полное имя, видела в документах, в паспорте… Но впервые слышала его вслух. И это было так необычно, так чуждо, что девушка обернулась на этого мужчину, уставившись на него любопытными огромными глазами. — Не ожидал тебя здесь увидеть. Я думал, ты безвылазно сидишь в своём новом заведении. Мои аналитики говорят… — Я отдыхаю, Артур, — голос Эджи был холодным, как сталь. Он прервал мужчину на полуслове, не давая ему продолжить. — Все рабочие вопросы — в понедельник. Через моего секретаря. Эджи даже не посмотрел на собеседника. Он смотрел на Нику. Видел, как она, чуть растерянная, осматривается по сторонам. Он чуть сжал пальцы на её талии, привлекая её внимание. — Не нравится? — его голос, обращённый к ней, был другим. Низким, рокочущим, почти… нежным. — Здесь… громко, — честно ответила она. — Привыкай, — на его губах промелькнула тень усмешки. Эджи повёл её дальше, сквозь гудящую толпу, к частной ложе с лучшим видом на ипподром. Он шёл, и люди расступались перед ним. А Ника шла рядом, в коконе его силы, его ауры, и чувствовала себя… неприкосновенной. Они стояли на балконе своей ложи, и весь этот кипящий, ревущий мир был у их ног. Он протянул ей гоночную программку. — Выбирай, Осло. — Но я ничего в этом не понимаю, — она растерянно посмотрела на столбцы имён и цифр. — И не надо, — он забрал у неё программку и бросил её на столик. — Смотри туда. Эджи указал на паддок, где грациозные, мускулистые, лоснящиеся на солнце лошади выходили на круг. — Не по цифрам. По имени. По цвету. По тому, как она смотрит. Выбери свою. Николь смотрела на этих прекрасных, сильных животных. И она увидела её. Вороную кобылу, абсолютно чёрную, без единого белого пятнышка. Она стояла чуть поодаль от остальных, и в её позе была дикая, упрямая грация. Она нетерпеливо била копытом и смотрела на трибуны с вызовом. — Вот эта, — прошептала она. — Чёрная. «Полуночная Фурия». Эджи посмотрел на неё, потом на лошадь. — Аутсайдер, — констатировал он. — Шансы один к двадцати. — И что? — Ника подняла на него упрямый взгляд. — Ничего, — Эд усмехнулся. — Мне нравится твой выбор. Он молча достал телефон, сделал несколько быстрых движений пальцами. Ставка была сделана. Крупная. Безумная. Гонка была похожа на сон. Оглушительный рёв толпы, грохот копыт, слившийся в один, сплошной, мощный гул, яркие пятна жокейских камзолов. Их «Фурия» сначала отставала. Но на последнем круге, на финишной прямой, в ней словно проснулся дикий, первобытный дух. Она полетела. Она не бежала — она летела над землёй, и её чёрное, сильное тело было похоже на выпущенную из лука стрелу. Николь подалась вперёд, вцепившись в перила. Она не дышала. И в этот момент, в самый пик напряжения, Эджи снова коснулся её. Он не обнял её. Он просто взял её руку. Его пальцы, горячие и сильные, сплелись с её, и его хватка была такой крепкой, такой адреналиновой. «Давай, — билось в его голове, и эта мысль была адресована не жокею, не лошади, а самой вселенной. — Давай. Быстрее. Ты должна победить». И она победила. Она пересекла финишную черту на полкорпуса впереди фаворита. Толпа взорвалась рёвом. А Эджи… он не кричал. Он просто повернулся к Нике, и на его лице была редкая, ослепительная, абсолютно мальчишеская, торжествующая улыбка. — Мы выиграли, — выдохнул он. И это «мы» прозвучало, как самая сладкая музыка. Он ушёл за выигрышем, оставив её одну на балконе. Когда он вернулся, солнце уже начало клониться к закату. Он не стал хвастаться пачкой купюр. Он просто подошёл и встал рядом, глядя на опустевшее поле. — Я знал, что ты выберешь её, — тихо сказал Эджи. — Аутсайдеры всегда ставят на аутсайдеров, — Николь посмотрела на него, и её сердце пропустило удар. Она не понимала — комплимент это или оскорбление. — Этот день ещё не закончен, — он повернулся к ней, и в его глазах, в свете заходящего солнца, горел тёмный, обещающий огонь. — Поехали. И она знала, что поедет. Куда угодно. Они ехали сквозь город, который, казалось, зажёг все свои огни в честь их победы. Адреналин от гонки медленно отступал, оставляя после себя густую, тёплую, почти осязаемую тишину в салоне автомобиля. Николь смотрела на проносящиеся мимо витрины, на размытые силуэты людей, но видела только его. Его профиль, чёткий и резкий в свете уличных фонарей. Его руки, спокойно и уверенно лежавшие на руле. Его молчание, которое теперь не было холодным. Эджи не повёз её домой. Он свернул на тихую, элегантную улочку в самом сердце города, где воздух, казалось, был соткан из запаха денег и тихой, уверенной власти. Он остановился у витрины, в которой, как произведение искусства в музее, в луче света висело одно-единственное платье. — Выходим, — сказал Эд, и это был не приказ. Это было приглашение. Бутик встретил их тишиной, запахом дорогой кожи и консультантом, похожей на фарфоровую статуэтку. Этот мир был таким же, как Эджи — безупречным, дорогим и немного пугающим в своём совершенстве. Николь почувствовала себя неуютно, её простая, хоть и элегантная одежда, казалась здесь неуместной. Он, почувствовав её замешательство, снова положил руку ей на поясницу, и этот жест был как щит, отгородивший её от этого чужого, оценивающего мира. Он не стал ничего выбирать. Он просто подвёл её к тому самому платью из витрины. Оно было из тяжёлого, струящегося шёлка, цвета горького шоколада. Таким же тёмным, сложным и дорогим, как его собственный мир. — Эджи, не нужно, — прошептала она, и её голос прозвучал неуверенно. — Оно, должно быть, стоит целое состояние. Мне неловко. Эд повернулся к ней. И в полумраке бутика его глаза казались почти чёрными. — Почему? — его голос был тихим, ровным, но в нём была та самая сталь, от которой по спине пробежал холодок. — Потому что… это неправильно. Я не… — Ты не что, Осло? — он шагнул чуть ближе, и ей стало трудно дышать. — Не заслуживаешь? Или боишься? Эджи говорил с ней на её языке. На языке психологии. И она не нашлась, что ответить. — Это не подарок, — сказал он, и его взгляд был твёрдым, почти гипнотическим. — Это — выигрыш. Наш выигрыш. Ты выбрала лошадь. Я сделал ставку. Это — наша общая победа. А я привык материализовывать свои победы, — он кивнул на примерочную. — Надень. Это был приказ, завёрнутый в логику. И Ника поняла, что не может отказаться. Отказаться — значило бы обесценить их общий триумф. Перечеркнуть то хрупкое, пьянящее «мы», что родилось сегодня на ипподроме. Примерочная была похожа на маленькую, уютную шкатулку, обитую бархатом. Она сняла свою одежду и взяла в руки платье. Шёлк был холодным, тяжёлым, живым. Он скользнул по её коже, как прохладная вода в жаркий день, обтекая её фигуру, повторяя каждый изгиб. Николь посмотрела на себя в зеркало и замерла. Из зеркала на неё смотрела другая женщина. Не Николь Осло, студентка-психолог с тяжёлым прошлым. А кто-то ещё. Незнакомка. Высокая, элегантная, сильная. Женщина, которая могла бы стоять рядом с Эджи Боунсом. Не позади. А именно рядом. Это платье не скрывало её. Оно, наоборот, обнажало. Обнажало ту её суть, ту силу, которую она так старательно прятала ото всех, и в первую очередь — от себя. Она вышла. Эджи ждал, стоя в центре зала. Он делал вид, что рассматривает какие-то запонки на витрине, но Ника видела, как напряжены его плечи. Когда она шагнула из-за бархатной шторы, он медленно обернулся. И его маска, его идеальная, холодная маска, треснула. Снова. Его рот чуть приоткрылся. Его взгляд, обычно такой острый и анализирующий, стал… потерянным. Он не просто смотрел на неё. Он тонул. «Да, — это была не мысль. Это был удар. Чистый, оглушительный, триумфальный. — Вот оно. Идеально». Эджи видел не просто женщину в красивом платье. Он видел материализованное воплощение своей собственной, самой смелой фантазии. Она была его победой. Его трофеем. Его произведением искусства. Он не сказал ни слова. Он не стал сыпать комплиментами, это было бы слишком банально, слишком дёшево. Он просто смотрел. Долго. Тяжело. И этот его взгляд был красноречивее любых слов. В нём было всё: восхищение, обладание, и что-то ещё, новое, пугающее — трепетная, почти благоговейная нежность. Наконец, он оторвал от неё взгляд и коротко, почти небрежно, кивнул консультанту. — Заверните. Они вышли из бутика, и Николь несла в руках тяжёлую, элегантную коробку, перевязанную атласной лентой. Воздух между ними звенел от невысказанных слов. Эджи не просто купил ей платье. Он надел на неё свой мир. И она, приняв этот дар, молча согласилась войти в него. *** На следующий день Ника снова сидела в его машине. Адреналиновый грохот ипподрома остался где-то далеко позади, в другой, почти нереальной жизни. Здесь, в герметичном, пахнущем дорогой кожей и им самим пространстве, царила тишина. Эджи был одет не в костюм. И это было почти также шокирующе, как его вчерашняя улыбка. На нём были идеально скроенные тёмно-серые брюки из и простой чёрный лонгслив из кашемира, который не кричал о своей цене, а шёпотом сообщал о ней в том, как он обтекал его сильные, широкие плечи и мускулистые предплечья. На запястье, на фоне загорелой кожи, тускло поблескивали часы — произведение не ювелирного, а инженерного искусства. Минимализм, доведённый до абсолюта. Он был похож не на бизнесмена, идущего на войну, а на хищника, отдыхающего в своём логове. Расслабленного, но оттого — не менее опасного. Эджи вёл машину плавно, одной рукой. Вторая лежала на подлокотнике, и его длинные, сильные пальцы лениво отбивали по коже какой-то сложный, беззвучный ритм. Николь смотрела в боковое окно, на проплывающие мимо витрины, но всё её внимание было сосредоточено на нём. На его спокойном, почти непроницаемом профиле. На том, как свет уличных фонарей скользит по его резко очерченным скулам. На том, как его присутствие заполняет собой всё это маленькое, замкнутое пространство. Он долго молчал, а потом, не поворачивая головы, спросил. — Сегодня — твой день, Осло. Выбирай. Её сердце пропустило удар. Он, человек-план, человек-контроль, отдал ей право выбора. Отдал ей руль этого дня. Николь видела в этом не просто жест. Она видела продолжение его вчерашней капитуляции. Он больше не пытался её впечатлить, завоевать, подчинить своему миру. Он хотел узнать её. «Он тестирует меня, — с пронзительной ясностью поняла Николь. — Он хочет увидеть, что я выберу. Какую часть его мира. Роскошь? Статус? Или что-то ещё?». Николь посмотрела в окно. Они как раз проезжали мимо очередного пафосного ресторана с колоннами и швейцаром в ливрее. Она могла бы выбрать его. Могла бы подыграть ему, остаться в рамках его мира. Но она устала. Устала от игр, от масок, от чужих правил. Она хотела чего-то… своего. — Я знаю одно место, — тихо сказала она. — Оно старое. И там, наверное, пахнет пылью. Но… я давно хотела туда сходить, — Ника молча достала телефон, что-то печатая в картах, а потом также в тишине отправила Эджи геопозицию. Он молча кивнул и, доехав до перекрёстка, свернул в противоположную от центра сторону, полностью доверяясь её указаниям. — Почему именно оно? — спросил Эджи, и в его голосе было не праздное, а искреннее, почти научное любопытство. Он собирал данные. Он строил её психологический портрет. — Потому что там показывают истории, а не спецэффекты, — ответила Ника, глядя на то, как дорогие, сияющие бутики сменяются старыми, кирпичными домами. — И потому что это… честно. Это место не пытается казаться чем-то, чем не является. Эджи усмехнулся. Едва заметно, одним уголком губ. — Иногда спецэффекты — это и есть история, Осло. Самая честная. Она повернулась к нему, готовая возразить, но промолчала, встретив его насмешливый, тёмный, почти интимный взгляд. Они говорили не о кино. Они говорили о себе. Эджи снова отвернулся к дороге, но его рука, до этого лежавшая на подлокотнике, медленно, почти лениво, сдвинулась. Его пальцы, длинные, горячие, накрыли её руку, лежавшую на сиденье между ними. Он не сжал. Он не переплёл. Он просто… накрыл. И этого простого, тяжёлого, тёплого прикосновения было достаточно, чтобы у неё перехватило дыхание. «Что он делает? — билось в её голове. — Это… это не похоже на него. Не похоже на вчерашний адреналиновый, собственнический хват. Это другое. Это… осознанно». Эджи чувствовал, как она замерла под его рукой. Чувствовал, как её кожа, до этого прохладная, мгновенно стала горячей. Он не смотрел на неё, но видел её всю, целиком, боковым зрением. И он впервые в жизни не анализировал. Он просто чувствовал. Чувствовал, как его собственное, бешеное сердцебиение медленно, но верно, входит в резонанс с её, и это было похоже на покой. Они ехали молча, соединённые этим простым, но таким оглушительно громким прикосновением. И когда они наконец подъехали к старому, умирающему кинотеатру, он не убрал руку. Эд заглушил мотор, и в наступившей тишине был слышен только звук их дыхания. — Приехали, — хрипло сказал он, глядя на обшарпанный, но полный какого-то тихого достоинства, фасад «Иллюзиона». Она медленно, почти неохотно, высвободила свою руку из-под его. И, прежде чем он успел выйти, она, повинуясь какому-то внезапному, смелому порыву, наклонилась и коротко, почти невесомо, коснулась губами его щеки. А потом, не дожидаясь его реакции, выскользнула из машины, оставляя его одного в этой густой, наэлектризованной тишине, с горящим отпечатком её губ на его холодной, изумлённой коже. Эдди сидел, не шевелясь, в оглушительной тишине, которую оставила после себя её ушедшая фигура. Его мир, ещё секунду назад бывший таким понятным, таким предсказуемым, сейчас вращался, сорвавшись с оси. Он медленно, почти с благоговением, поднял руку и коснулся кончиками пальцев щеки. Того самого места. Кожа там, казалось, была другой. Более живой. Более горячей. Она всё ещё хранила фантомный отпечаток её губ — лёгкий, тёплый, почти невесомый, но он ощущался, как самое настоящее, самое тяжёлое клеймо. «Она… поцеловала меня. Она. Первая». Всю свою жизнь он был тем, кто действует. Тем, кто инициирует. Тем, кто берёт. А Ника… она только что, одним своим тихим, смелым, почти дерзким жестом, перевернула всю их вселенную с ног на голову. Она не ждала. Она не просила. Она просто взяла. Подарила. И от этой её простой, незамутнённой искренности его собственное, привыкшее к сложным, многоходовым партиям, сознание, просто капитулировало. Кинотеатр «Иллюзион» был похож на старый, мудрый, уснувший корабль, пришвартованный у берега шумной, современной улицы. Его обшарпанный фасад, украшенный лепниной, покрытой трещинами, как морщинами, казалось, смотрел на мир с тихим, снисходительным достоинством. Они вошли внутрь, и Эджи почувствовал, как будто шагнул в другое время. Воздух здесь был густым, почти осязаемым. Он пах пыльным бархатом, старым деревом и чем-то сладким, уютным, почти забытым — запахом горячей карамели и детства. Свет был тёплым, золотистым, он лился из старых, потускневших от времени бронзовых бра, создавая в просторном, гулком холле островки интимного полумрака. Николь двигалась по этому миру, как дома. Она с какой-то тихой, нежной улыбкой смотрела на выцветшие афиши в рамах за стеклом, на старый, механический аппарат для газировки в углу. Она была частью этого места. А он… он был здесь чужим. Он, в своём безупречном кашемире, со своими дорогими часами, чувствовал себя здесь слоном в посудной лавке. Этот мир был слишком… настоящим. Слишком живым в своём увядании. — Два билета на «Последний рассвет», — её голос, обращённый к пожилой женщине в круглой, похожей на аквариум, кассе, был мягким, почтительным. Женщина, похожая на добрую, сказочную сову, с улыбкой протянула ей два картонных билетика. Они вошли в зал. Он был почти пуст. Старые, обитые потёртым, тёмно-красным бархатом кресла, казалось, вздыхали, когда они на них садились. Экран, маленький по современным меркам, был скрыт за тяжёлым, пыльным занавесом. Эджи сел, и его идеальная, прямая спина казалась чужеродной на фоне этого уютного, обжитого упадка. Свет в зале медленно, нехотя, погас. Занавес с тихим, сонным шуршанием пополз в стороны. И началась магия. Фильм был чёрно-белым. Пронзительная, наивная, до боли красивая история о любви и гордости. Главный герой, гениальный, но бедный архитектор — какое ироничное, жестокое совпадение, — любил девушку из богатой семьи. Но его гордость, его страх быть униженным, его отчаянное желание сначала «стать её достойным», заставили его оттолкнуть её. Он посвятил свою жизнь тому, чтобы построить карьеру, заработать состояние, возвести свой личный, неприступный замок из стекла и бетона. Николь сначала пыталась следить за сюжетом. Но потом она начала смотреть на Эджи. Он сидел, чуть откинувшись на спинку кресла. Свет от экрана падал на его лицо, вычерчивая резкие, аристократические черты, превращая его в живую, мраморную статую. Он не смотрел на неё. Он смотрел на экран. И на его лице, на этой идеальной, холодной маске, не было ничего. Ни скуки, ни интереса. Пустота. «Ему не нравится, — с уколом вины подумала Николь. — Конечно, не нравится. Что он, человек, привыкший к скачкам и дорогим ресторанам, мог найти в этом старом, пыльном кино? Я всё испортила». Она уже готова была предложить уйти, когда увидела это. На экране была кульминация. Архитектор достиг всего. Он стоял посреди своего огромного, пустого, идеального дома, который он построил для неё. Он был богат. Успешен. Непобедим. И абсолютно, тотально одинок. Он подошёл к портрету своей возлюбленной, который висел над камином, и долго, молча смотрел на неё. А потом, по его щеке, по этой идеальной, высеченной из камня, мужественной щеке, медленно, нехотя, скатилась одна, единственная слеза. Николь украдкой, боясь дышать, посмотрела на Эджи. Он сидел, не шевелясь. Его лицо было всё таким же непроницаемым. Но в уголке его правого глаза, в тени длинных, тёмных ресниц, блестела она. Одна, единственная, скупая, мужская слеза. Она поймала тусклый свет экрана, сверкнула, как крошечный, идеальной чистоты бриллиант, и медленно, нехотя, покатилась вниз по его щеке, оставляя влажный, тёмный след. Ника замерла, не в силах пошевелиться. Просто сидела и смотрела, как большой и некогда страшный мужчина сейчас вытирает костяшками слезу со своей щеки. Она уже видела его в слезах там, в ресторане, а тот самый вечер срыва, но сейчас… Это самая обычная мелодрама, самая обычная сцена… И Николь просто никак не могла ожидать, что Эджи подобное тронет. Она отвела взгляд на титры, которые лениво плыли по экрану, а потом со вздохом накрыла его ладонь, что лежала на подлокотнике слева от неё, своей рукой. В очередной раз. От Эджи больше не исходила эта холодная опасность, что была раньше. Больше не было нарочитой грубости или критики. Никаких упрёков. Никаких вопросов. Только тишина, нарушаемая тихим потрескиванием проектора, который, словно уставший старик, медленно сматывал плёнку. Экран погас, и в зале воцарилась густая темнота, прерываемая лишь слабым светом аварийных ламп. — Эджи, — Ника не стала выжидать слишком долго. Зашептала, позвала по имени, силой вырывая Боунса из кокона. Он тут же нахмурился, вздрогнув, повернул на неё голову. Хотел что-то сказать, но не успел. Она была быстрее. — Ты не один. Это слетело с её губ так легко, что он даже растерялся на пару секунд, хмуря брови. Хотел возразить, переспросить, уточнить, мол, а с чего ты взяла, что меня это волнует, но… не смог. В её глазах было столько заботы и сочувствия — именно сочувствия, а не жалости, — что он попросту не смог ничего сказать. Ладонь Ники мягко приземлилась к нему на плечо, поглаживая. Эджи замер, пытаясь понять, нравится ли ему этот контакт или же он чувствует себя неловко просто от того, что его сидит и утешает какая-то девчонка из-за глупой старой мелодрамы. — У тебя есть братья. Всегда были, — вдруг продолжила она тихим шёпотом, но он прекрасно её слышал даже без усилий. Жадно хватал каждое слово, что слетало с её губ. — То, чего ты смог добиться… поражает. И я не пытаюсь тебе льстить. Ты же знаешь, что это не по моей части, — она усмехнулась, а Эджи, невольно вспомнив тот самый день, когда они поссорились с ней из-за её же статьи о его ресторане, цокнул языком и закатил глаза. — У тебя не было ничего, кроме желания обеспечить себе и брату лучшее будущее. И этого желания хватило. Ты сделал немыслимое. И твои люди остались с тобой. Фэлл… тяжёлый человек. Я понимаю, почему ты злишься на него иногда. Но он тебя любит и ценит. Иначе не приходил бы каждый раз в твой ресторан по любому зову даже после того как уволился. Те, кто тебя ценят… Они придут в любое время, вне зависимости от того, насколько тяжело. Даже не так… Чем тебе тяжелее, тем вероятнее тебе придут на помощь. Так поступают люди, которым ты дорог, — Ника замолчала, давая ему время на переосмысление. Но не прошло и пары секунд, как он, не глядя на неё, на автомате выпалил: — И ты в том числе? Она вздрогнула. Эджи сидел неподвижно, глядя куда-то сквозь экран, что развернулся перед ними. Он был похож на каменную статую, печальную и в то же время такую задумчиво-меланхоличную… И Николь знала, что он имеет ввиду. Она всегда приходила ему на помощь в ресторане. Она пришла и в этот раз, едва услышав, что ему сейчас тяжело. И не потому что нужно было закончить эксперимент. Вернее, не только поэтому… Она пришла, потому что ей хотелось помочь. Следить за его расписанием никогда не было в списке её обязанностей, но она почему-то следила, подсказывала, была рядом… — И я в том числе, — наконец, выдавила Ника, вздохнув. Эджи сидел неподвижно ещё пару секунд, погруженный в свои мысли, а потом… кивнул. Медленно, спокойно, как будто принимая её ответ, прокручивая в голове и соглашаясь. Он встал, протянул Нике раскрытую ладонь, и она тут же вложила туда свою. Он мимолетно обвёл большим пальцем её ладонь, а после помог подняться и, не выпуская её руки, сгреб её к локтю, как бы беря под руку, повёл из зала. Свет ударил по глазам, уже успевшим привыкнуть к полумраку кинозала. Ника щурится, но, чувствуя, как Эджи увлекает её в сторону выхода, послушно идёт за ним. Они шли как целомудренная пара, под ручку. Он был сильно выше неё, одет сдержанно, но стильно, даже сексуально, приглаженный, с прической, спокойным расслабленным лицом без единой тени улыбки… Ника едва доставала макушкой до его груди, улыбалась легко и беззаботно, поправляла свободной рукой воротник своего закрытого легкого белого платья, откидывала распущенные волосы назад… И вместе они шагали под ручку, расслабленные и удовлетворенные. Словно парочка, что сошла с экрана старого черно-белого фильма, который они сегодня смотрели. С тех самых времен, когда любить было не стыдно, когда мужчины бежали за поездами своих женщин, когда они залезали к ним в окна, когда катали на велосипеде по тропинкам между промышленных полей, когда целовали им руки, прощаясь, когда кружили их на руках посреди улицы и приносили букеты полевых цветов, нарвав их по дороге просто потому что захотелось. Бабушка за кассой, которая буквально час назад продала им билеты, оторвалась от чтения, сняла свои маленькие очки и с улыбкой посмотрела им вслед, наслаждаясь последними мгновениями их умиротворенной ауры. Когда они вышли на улицу, Эджи не повёл её к машине. Он потянул её дальше по дороге, не глядя. Просто шёл куда-то, а она, ничего не спрашивая, поспевала следом. Он даже замедлил шаг, заметив, что ей не так уж и легко идти с ним в одну ногу с этими его широкими выпадами. И почему-то эти её три маленьких шажочка на один его массивный вызвали внутри Эда не раздражение, не чувство чужой никчемности, а… нежность. Теплоту и нежность. И если раньше он шёл вперёд, не заботясь о том, поспевают ли за ним, то сейчас готов был замедлиться, чтобы успела она. Впереди вырисовался небольшой сквер. Там, казалось, жизнь совсем замерла, превратившись в сонный кокон: на редких скамейках сидели друзья и пары, разговаривая друг с другом, деревья трепетали под силой ветра, осыпаясь листьями на чужие головы, щебетали птички, по дорожке, мощеной плиткой, пробежала белка, тут же скрывшись на дереве. Чуть дальше от всей этой суматохи простирались полянки травы, широкие и пёстрые. Где-то там развернулся пикник у четырёх школьниц, чуть поодаль от них мужчина выгуливал собаку вместе со своим сыном, кидал палку, а пёс вместе с мальчиком радостно бросались за ней наперегонки. Ника ожидала, что они либо пройдут мимо, либо сядут на свободную скамейку, но вместо этого Эджи потянул её за локоть в сторону той самой полянки. Она удивилась, но виду не показала, лишь бросив на него мимолетный заинтересованный взгляд. Они ступили на траву, и его идеальные отполированные туфли совсем не сочетались с пылью и застывшей грязью между травинок. Эд шёл дальше, утягивая Нику прямо к одному из деревьев на лужайке. Высокое, с раскидистой кроной, оно легко могло бы скрыть в своей тени сразу четырёх человек. Эджи встал возле него, на пару секунд замерев и прикрыв глаза. Она не смела потревожить эти секунды его задумчивого спокойствия, а потому так и стояла рядом молчаливой тенью. Прошла минута, две… Ветер шелестел в волосах, сдувал чёлку со лба, ласкал губы. Тепло от бока Эда было таким уютным, невозмутимым, что даже начало усыплять. Но не успела Николь и сама прикрыть глаза, как он вдруг зашевелился, выпуская её руку. Стянул с себя лонгслив через голову, и девушка замерла, пораженная. Он остался в простой облегающей чёрной водолазке. И девушка даже сморщилась, представляя, как же, наверно, ему было жарко… Но не успела она даже уточнить, как Эджи вдруг бросил свой лонгслив на траву прямо под деревом. Сел рядом с ним и… похлопал по ткани, приглашая Нику сесть рядом. Она уже хотела возразить, смущенно отказаться, но он просто откинулся назад, на траву, укладываясь на неё головой. Ника колебалась буквально пару секунд, прежде чем со вздохом села на тот самый лонгслив. Уже собиралась также лечь на траву головой рядом с ним, но Эджи вдруг протянул руку, обхватывая её плечо и потянул на себя. Сердце пропустило удар от этого молчаливого жеста заботы. Он уложил её голову себе на грудь, а после обхватил в кольцо её плечи, прижимая ближе. Его подбородок лёг на макушку Николь, закапываясь в волосах, а вторая рука подперла его собственную голову. Она лежала, боясь пошевелиться и нарушить этот хрупкий момент нежности. Эд поступил так не только потому что хотел близости. Он поступил так, чтобы она не легла на землю, а сам тем временем, напротив, уместился на голой поверхности. Ника молчала, слушая его сердцебиение, которое поначалу было аномально быстрым, а после начало постепенно успокаиваться, замедляться, отдаваясь покою. Он не двигался, не переступал через грань дозволенного… Давал и ей, и себе просто расслабиться и ни о чем не думать. Или, напротив, думать настолько много, что кружилась голова. Они лежали, обдуваемые ветром, и она поймала себя на мысли, что впервые за очень долгое время чувствует себя… никак. Не смущенно, не окрылено, не легко, не вдохновлённо. А просто никак. Мысли в голове растворились, наступила пустота, не звенящая, не удушающая. А такая вот умиротворенная пустота, когда совсем-совсем ничего нет. Ни проблем, ни тревог, ни моральных переживаний. Словно это не она, Ника, лежит здесь под этим деревом, а кто-то совсем другой. Словно она просто парит где-то вне времени и пространства. Эджи продолжал молчать и почти не двигался. Он лишь изредка медленно перебирал пальцами складки платья на её плечах. И впервые за очень долгое время ему было так хорошо, что не хотелось, чтобы этот момент спокойствия заканчивался. Он привык к тому, что всё время нужно что-то делать. Выходные вгоняли его в тоску и приносили чувство тревоги, ведь он попросту не мог сидеть без дела. Ему было неловко… отдыхать. Вот так просто лежать и не делать ничего. Но именно сейчас это ощущалось так, словно на самом деле это было нужно ему всё это время. «Тихо, безмятежно, умиротворенно… — передирал он в голове эпитеты. — Совсем по-другому. Не так, как раньше. Хорошо…». Они лежали, так и не сказав ни слова, ещё минут десять или пятнадцать. Вдалеке слышались голоса, детский смех, собачий лай, щебет птиц, рычание мотора машин… А здесь, в их маленьком и хрупком мире, не было ничего. И это «ничего» ощущалось как «всё и сразу». — Ты когда-нибудь думала о том, какой будет твоя семья? — Эджи прервал тишину первым. Ника медленно открыла глаза. Лениво, не до конца. Она смотрела куда-то вдаль, поверх его груди, и пейзаж размывался перед глазами. — Думала, — коротко ответила она, совсем тихо, совсем спокойно, почти шепотом. — И какая же она для тебя? — не унимался он, щуря глаза и всматриваясь куда-то в крону деревьев, где шелестели, переговариваясь между собой, листья. — Счастливая. — И всё?.. — А должно быть что-то ещё? Эджи невольно усмехнулся такой простоте и беззаботности. Счастливая… И больше ничего? И что значит «счастливая»? Слишком растяжимое понятие. — Счастливая — это любящая, — словно услышав его мысли, продолжала Николь. — Это когда мы с мужем до одури друг друга любим, несмотря на прожитые вместе годы. Когда он продолжает смотреть на меня с тем же восторгом и обожанием, а я смотрю также на него. Когда наши с ним дети видят это и оттого хотят также. Когда они приходят, если им больно или грустно, и говорят всё как есть. Не боясь осуждения. Когда ночью я засыпаю, уставшая, а мой муж, такой же уставший, гасит свет в комнате и ложится рядом. Он слушал, а на душе невольно теплело. У неё всё так просто, так однозначно. Муж, который смотрит с обожанием, дети и затухающий в комнате свет, когда она ложится спать. Ничего сверхъестественного, ничего необычного. Ни фантазий об огромном доме, ни желаний иметь много детей, ни даже долбанной собаки или кошки в доме. И совокупность тех самых жалких, перечисленных ею факторов уже означало для неё счастье. — А ты? — Ника спросила в ответ, почти сонно. Он молчал. Её вопрос, такой простой, такой естественный, повис в тишине, как крошечная, хрупкая паутинка, натянутая между ними. Он слушал, как мерно и спокойно бьётся её сердце у него под ухом, как ветер шелестит в высокой кроне дерева над ними, и пытался найти ответ. Его первая, инстинктивная, выученная годами реакция была — проанализировать. Разложить. Дать чёткое, логичное, социально приемлемое определение. «Семья — это эффективно работающая социальная ячейка…». Но слова застряли в горле. Они казались чужими, фальшивыми, как дешёвая подделка. Он не мог построить логическую цепочку, потому что одна из её переменных была абсолютно иррациональной. Она. Тепло её тела у него на груди. То, как её пальцы спокойно лежат на его руке. И он сдался. Он перестал пытаться быть машиной. Он позволил себе просто… чувствовать. — Я… — начал Эджи, и его голос был хриплым, незнакомым, лишённым привычной стальной уверенности. — Я раньше думал… что это проект. Самый сложный. Самый важный. Где всё должно быть идеально. Без сбоев. Без эмоций, — он говорил, и слова лились из него сами, медленно, почти неуверенно. Он не смотрел на неё. Он смотрел сквозь листву на синее, бесконечное небо. — А теперь… — он сделал паузу, и его рука, лежавшая на её плече, сама по себе, без его приказа, сжалась чуть крепче, притягивая её ближе. — Теперь я думаю, что это… покой. Он произнёс это слово почти шёпотом, словно пробовал его на вкус. И оно оказалось правильным. — Это… место, куда ты возвращаешься, — продолжал он, и его голос становился всё тише, всё интимнее. — Не дом. Не стены. А место. Куда ты можешь прийти после всего… дерьма. После битвы. Когда ты выжат, когда ты устал быть сильным, устал быть боссом, устал быть… Эджи Боунсом. И там… там тебе не нужно ничего доказывать. Тебе не нужно быть лучшим. Тебе можно просто… выдохнуть. Николь молчала, и её сердце, казалось, билось в унисон его тихому, хриплому голосу. Она чувствовала, как под её щекой мерно вздымается его грудь. Она была свидетелем не просто ответа. Она была свидетелем исповеди. — Все эти цифры, — он горько, почти беззвучно, усмехнулся. — Все эти контракты, отчёты, графики… они мертвы, Ника. Абсолютно мертвы. Я строю империю из праха. И я не понимал этого до… до тебя. Они обретают смысл только тогда, когда у тебя есть… ради кого. Он замолчал, и в этой тишине было слышно, как где-то в траве стрекочет кузнечик. Его большой палец, до этого неподвижный, начал медленно, почти невесомо, поглаживать её плечо. Вперёд-назад. Вперёд-назад. — Семья — это… живые люди, — прошептал он, и в этом шёпоте было столько неприкрытой, такой детской, отчаянной тоски по теплу, что у неё защемило сердце. — Это те, кто делают тебя счастливым просто потому, что они есть. Те, кто напоминают тебе, зачем ты каждое утро встаёшь и идёшь на эту грёбаную войну. Они — твой свет в окне. Твоя причина. Единственная, которая на самом деле имеет значение. Он говорил, и она понимала. Ника видела эту картину его глазами. Видела его, возвращающегося поздно ночью в свой огромный, пустой, идеальный дом. И видела другой дом. Тот, о котором он сейчас говорил. Дом, наполненный смехом, запахом еды, светом. Дом, где его ждут. Дом, где ему можно быть не боссом, а просто… собой. — Это… место, где можно просто закрыть глаза, — закончил он, и его голос был почти неслышен. — И ни о чём не думать. Как сейчас. Эджи замолчал. Он сказал всё. Он вывернул свою душу наизнанку, показав ей свою самую сокровенную, самую уязвимую мечту. Мечту не о власти. А о покое. Николь медленно, очень медленно, подняла свою руку и положила её ему на грудь, прямо над сердцем. Он вздрогнул от этого прикосновения, такого простого, такого интимного. Он чувствовал, как её тепло, сквозь две ткани — его и её, — просачивается к нему, к его бешено колотящемуся, обнажённому сердцу. И в этот момент он понял. Он не просто лежал с ней под деревом. Он впервые в своей жизни был… дома. — Как думаешь, Фэлл может стать для тебя таким человеком? — новый вопрос, который всколыхнул сознание Эджи яростной, сбивающей с толку волной. Он помолчал пару секунд, обдумывая ответ. — Да, — честно ответил он, вздыхая. — Если однажды я перешагну свою гордость и просто скажу то, что думаю на самом деле, то… да. Думаю, он пойдет навстречу. Думаю, мы снова станем семьей. — А сейчас вы не семья? — с удивлением спросила Ника. — Нет, — не колеблясь ответил Эджи. — Сейчас мы босс и сотрудник. Наставник и ученик. Мы не братья. Я лишь пытаюсь его направить, пустить его энергию в правильное, по-моему мнению, русло. Но сам я прекрасно понимаю, что он лучше меня знает, что ему на самом деле нужно. Просто я пока что не хочу это принимать. Его честность, которая прозвучала едва ли не впервые в их разговоре, растрогала Нику до глубины души. До этого, когда она пыталась завести с ним откровенный разговор, он либо уходил, либо огрызался. А сейчас… ответил. Без пауз и не подбирая слова. — Ты пару дней назад спросила меня, горжусь ли я им, — вдруг вспомнил Эджи. И она закусила щёку изнутри, стараясь сдержать слёзы от растроганности. Он запомнил этот её вопрос и, более того, явно думал над ответом. — Я горжусь. И этого простого и короткого ответа было достаточно, чтобы сердце Николь сначала сжалось, а после резко расслабилось, забившись в спокойном ритме. Значит, она была права. Значит, совсем скоро они поговорят и всё разрешится. Может быть даже сегодня… А может, завтра. Они так и лежали, забыв об остальном мире. Просто слушали сердца друг друга и молчали, усыпляемые этим спокойствием и умиротворением. И Эджи даже подумалось, что он бы хотел чувствовать подобное каждый день. *** Теперь изменилось всё. Новый день в ресторане больше не ощущался тяжелым грузом на плечах. Больше не нужно было бояться того, что он отчитает её, придерется к пылинке на столе или к тому, что она вновь отпустила новенькую хостес на очередной перекур вне обеденного перерыва. Больше не нужно было ловить его тяжелые взгляды с другого конца зала. Было другое… Эджи сидел слева от Осло, за своим рабочим столом, в своем кресле, печатал что-то на компьютере. Она уместилась на соседнем кресле с ноутбуком, листая списки поставок и сверяясь с отчётами. Её каблуки были сняты, валялись где-то под столом, ноги она подобрала под себя, залезая в кресло целиком. И не боялась того, что он за это её отчитает. Напротив, он сам предложил. Как бы невзначай, как бы между слов… — У тебя ноги не болят целый день на каблуках ходить? — как-то даже заботливо поинтересовался он, кивнув на узкие туфли Николь, которые она надевала на работу. Девушка обреченно вздохнула. — Болят, — согласилась она. — Тогда сними. Она посмотрела на него удивлённо и немного неуверенно. Но Эджи встретил её недоумение серьезным и спокойным взглядом. Он смотрел на неё несколько секунд, а потом вдруг обхватил её ноги под колени, закидывая на себя. Ника вздрогнула и вцепилась в подлокотники кресла. Её глаза широко распахнулись, и она уже была готова запротестовать, но слова застряли в горле, когда он сам обхватил одну из её туфель за каблук и стянул с её стопы, поставил на пол. Она попросту не смогла вымолвить и слова, наблюдая, как завороженная за тем, как он снимает с неё вторую туфлю. А после, как ни в чём не бывало, он опустил её ноги и щёлкнул кнопкой пульта от кондиционера. Тот отозвался тихим писком, отключаясь. Он сделал это за тем, чтобы её ноги, теперь без обуви, не продуло сквозняком. Такая мелкая деталь, а столько внимания… — Упёртая девчонка, — вздохнул он, нахмурившись и отвернувшись. — Я предложил, а значит, нужно пользоваться. — Но это… не по уставу, — пролепетала Николь. Её голос от растерянности зазвучал как писк мышки. — Тебе можно, — глухо отозвался он прежде чем вернуться к работе за компьютером. И вот так вот она уже сидела в соседнем кресле, спокойно клацая клавиатурой и попутно разминая затекшие стопы. А он… Он прикрыл ладонью рот, чтобы скрыть от неё довольную улыбку, и украдкой бросал на неё взгляд. Ближе к обеду они вместе вышли из кабинета, сопровождаемые любопытными взглядами сотрудников. Ника съежилась и нахмурилась, уперев взгляд в пол. Она всё ещё помнила тот день, когда все мысленно нарекли её любовницей. Она словно слышала эти перешептывания и разговоры… И от этого было некомфортно и стыдно. Но Эджи молча положил свою широкую ладонь ей на лопатки, подталкивая вперёд. Она вскинула на него голову, встретившись взглядами. Он просто ей улыбнулся, одними глазами говоря: «Не обращай внимания на этих идиотов». И почему-то стало спокойнее. На кухне Эджи отчитал одного из новых поваров. Он стоял, грозный, как и всегда, в этом своём природном обаянии холодного айсберга, а молодой парнишка в фартуке склонил голову, нервно теребя одежду. Ника виднелась за спиной у Боунса спокойной тенью. — Я вам плачу не за ваши фантазии, — отчеканил он, скрестив руки на груди. — Что у нас положено по уставу? — Кубики один на один сантиметр по стандартам, — отозвалась Николь из-за его спины, невозмутимо перелистывая страницу одного из документов в своих руках. Эджи не обернулся а лишь сделал в её сторону жест пальцем, мол, вот-вот, слышал? — А ты как сделал? — не унимался он, продолжая наседать на парнишку и буквально вдавливать его в пол своим авторитетом. — Простите, я… — залепетал несчастный. Ника оторвала от бумаг свой задумчивый взгляд, окинула его с ног до головы, просканировала глазами, а затем вздохнула. — Мистер Боунс, он первую неделю работает. Можно простить ошибку. Парнишка вздернул голову, одарив девушку благодарным взглядом, в котором плескалась такая надежда, что она невольно отвернулась. А Эджи… Он вдруг резко смягчился. Линия его челюсти, до этого сжатая и натянутая как по струночке, расслабилась, плечи резко осели, руки разжались. Он лишь вздохнул, прикрывая глаза, борясь с собой мысленно несколько секунд, а после разворачиваясь всем корпусом в сторону выхода с кухни. — Первое предупреждение, — бросил он ледяным голосом прежде чем пропасть за дверью, а Николь молчаливой тенью последовала за ним, даже не взглянув на того, кого только что спасла от лишения премии в этом месяце. Весь день проходил для неё в каком-то сладко-спокойном темпе. Эджи всюду ходил с ней, или это она ходила с ним — уже было неважно. Он придерживал её за лопатки или поясницу, если она отставала от его широкого шага. Сотрудники достаточно быстро перестали удивляться тому, что они всё время ходят вместе, словно слепленные. Как только до из слуха доносились тяжелые шаги босса, которые они знали наизусть, следом тут же раздавались торопливое и короткое цоканье каблуков Николь. — Осло, я ничего не забыл? — уточнял у неё Эджи. Она отзывалась мгновенно. — В два часа приедет некий мистер Ноан. Вы должны договориться о… — она вгляделась в расписание, которое он как всегда начеркал от руки ещё прошлым вечером, и прочитала почти по слогам. — «О взаимовыгодном соглашении во избежание конфликтов интересов». — Понял, — кивнул Эджи, хмуря брови. — Выпьем кофе и пойдём. Ты голодная? — она покачала головой. — А если хорошенько подумать? — не сдался он, и девушка, действительно немного подумав, всё же робко кивнула. — Тогда пойдем попросим что-нибудь из меню. Прервемся на обед. «На обед?.. — Ника невольно улыбнулась. — О боже, неужели великому и устрашающему Эджи нужен перерыв на обед?» Но они и правда обедали вместе в его кабинете, спокойно болтая то о делах, то вовсе не о чем. Например, о том, что дарк романс в современном кинематографе, как правило, полная безвкусица, а мебель домой лучше покупать из древесного массива, если у тебя есть деньги за ним ухаживать. И это было так естественно, так спокойно, так… хорошо. Эджи останавливал на ней долгие изучающие взгляды, а потом вновь прятал в ладони улыбку, когда она замечала. В два часа дня они вместе сидели в уголке ресторана за одним столиком с мистером Ноаном. Это оказался мужчина средних лет с короткой стрижкой тёмных, почти угольных волос, пронзительным взглядом карих глаз и костюмом тройкой в серую клетку. Он развалился напротив Эджи и Николь и кидал на девушку подозрительные взгляды. Она уже хотела встать и уйти, чтобы не смущать гостя, но Эд остановил её одним движением руки. Его ладонь легла на её колено, и она замерла, не в силах пошевелиться. Он же даже не смотрел на неё, но его мягкие ободряющие поглаживания стали свидетельством того, как ему важно, чтобы она присутствовала здесь при этом разговоре и при этом чувствовала его поддержку. — Эдриан, я думал, что мы поговорим наедине, — немного раздраженно заметил мистер Ноан, бросая на Нику очередной подозрительный взгляд. Она же вздрогнула от упоминания полного имени Эджи, как в тот самый первый раз, ещё на ипподроме. — А что тебе мешает? — невозмутимо поинтересовался Эд, приподнимая брови. — Твоя… — он запнулся на секунду, подбирая слова. — Твоя спутница. — Моя спутница должна быть со мной, — также холодно и безразлично, почти угрожающе надавил Боунс. Ника еле сдержала восхищенную улыбку. Перед ней словно сцена из романтического кино развернулась. — И почему же? — не унимался Ноан, раздраженно цокая языком. — Потому что в ней — залог эффективности этого разговора, — отрезал Эджи, чем вызвал приятный трепет в душе Николь и скептичный взгляд своего собеседника. Ноан усмехнулся. Усмешка была тонкой, холодной, как лезвие скальпеля. Он откинулся на спинку своего кресла, сцепив пальцы на животе, и его пронзительный, изучающий взгляд скользнул с Эджи на Нику и обратно. — Эффективности? — протянул он, и в его голосе прозвучал неприкрытый, ядовитый сарказм. — Эдриан, мы с тобой знаем друг друга не первый год. Мы никогда не нуждались в… катализаторах для эффективного диалога. Особенно, когда речь идёт о таких деликатных вещах, как «конфликт интересов». Он сделал ударение на последних словах, и его взгляд снова впился в Нику, на этот раз — без всякой маскировки. Это был взгляд хищника, который учуял в чужой стае слабое, инородное звено. Эджи не дрогнул. Но Николь, сидевшая рядом с ним, почувствовала это. Почувствовала, как его рука, до этого спокойно лежавшая на её колене, напряглась. Его пальцы, до этого лишь мягко поглаживавшие ткань, начали отбивать по её ноге тихий, нервный, едва заметный ритм. Тук. Тук-тук. Тук. Он нервничал. И этот простой, бессознательный жест был его единственным предателем. — Времена меняются, Ноан, — голос Эджи был ровным, почти ленивым, но в этой лени была смертельная, змеиная грация. — И мои методы ведения бизнеса — тоже. Осло здесь не как спутница. Она здесь как мой главный аналитик. Её работа — фиксировать, анализировать и находить слабые места в аргументации оппонента. И, поверь мне, — на губах Эджи промелькнула тень его фирменной, ледяной усмешки, — она в этом лучшая. Николь замерла, её сердце пропустило удар. Он не просто защитил её. Он… возвысил. Он наделил её статусом, властью, силой. На глазах у одного из самых влиятельных людей в этом городе. Он не прятал её за своей спиной. Он ставил её рядом. И от этого осознания вся её нервозность, весь её страх — всё это исчезло. Их место занял холодный, пьянящий азарт. Она была не просто зрителем. Она была игроком. Его игроком. Ноан снова усмехнулся, но на этот раз в его усмешке уже не было уверенности. Он посмотрел на Нику по-новому. Без снисхождения. С любопытством. — Что ж, — сказал он. — Раз уж аналитик здесь, давайте перейдём к анализу. Я полагаю, ты знаешь, зачем я пришёл, Эдриан. Твой новый поставщик морепродуктов, «Океан Прайм». Он же — мой старый должник. И я был бы очень признателен, если бы ты… пересмотрел условия своего контракта с ним. В мою пользу, разумеется. Он говорил спокойно, почти дружелюбно. Но это было объявление войны. Эджи молчал. Его пальцы продолжали отбивать по её колену свой тихий, нервный ритм. Тук. Тук-тук. Тук. Он слушал. И думал. Николь чувствовала, как под кожей на его виске напряжённо пульсирует жилка. «Давит, — с холодной яростью подумал Эджи. — Шантажирует. Использует старые долги, чтобы влезть в мой бизнес. Классика. Банально. Но эффективно». — И что ты предлагаешь взамен? — наконец спросил Эджи, и его голос был абсолютно безразличным. — Свою лояльность, — Ноан развёл руками. — И отсутствие… проблем. Ты же знаешь, как это бывает. Несчастные случаи на производстве. Внезапные проверки санэпидемстанции. Репутация — такая хрупкая вещь. Он угрожал. Открыто. Нагло. Уверенный в своей безнаказанности. Эджи медленно кивнул. Его пальцы на её колене замерли. А потом он подался вперёд, и весь его расслабленный, ленивый вид исчез. Он превратился в хищника, готовящегося к прыжку. — Интересное предложение, Ноан, — сказал он, и его голос стал низким, вкрадчивым, почти интимным. — Очень интересное. У меня есть встречное, — он сделал паузу. И в этой паузе, казалось, застыл сам воздух. — Ты забываешь одну маленькую деталь. Твой должник, мистер Грин из «Океан Прайм», — он тебе больше не должник. Ноан нахмурился. — О чём ты? — О том, что три дня назад, — продолжал Эджи, и в его голосе звенел холодный, весёлый металл, — я выкупил его долг. Весь. С потрохами. И теперь мистер Грин должен не тебе. А мне. И, должен признать, условия моего кредитования гораздо… жёстче, чем твои. Ноан замер. Его самоуверенное, холёное лицо на секунду потеряло своё выражение. — Что?.. — А это значит, — Эджи откинулся на спинку кресла, и на его губах играла торжествующая, безжалостная улыбка, — что теперь я контролирую не только свои поставки, но и твои. И если я захочу, завтра утром все твои рестораны останутся без единой креветки. И знаешь, что самое смешное? — он наклонился к нему через стол. — Мои юристы говорят, что это будет абсолютно законно. Он прижал его к стене. Не просто прижал. Он его уничтожил. Разрушил всю его партию одним, гениальным, безжалостным ходом. Ноан сидел, белый как полотно, и его губы беззвучно шевелились. И именно в этот момент Николь вступила в игру. Она не смотрела на Ноана. Она смотрела в свой блокнот, который «случайно» открыла пару минут назад. — К тому же, — её голос прозвучал в наступившей тишине спокойно, почти скучающе, — согласно пункту 12.3 вашего с мистером Грином первоначального договора, который он был так любезен нам предоставить, любая попытка давления на его новых партнёров с вашей стороны является прямым нарушением, что даёт нам полное право… — она подняла на Ноана свой холодный, ясный взгляд, — …подать на вас в суд за недобросовестную конкуренцию. Сумма иска, по моим предварительным подсчётам, будет… колоссальной. Она сказала это. И отложила ручку. Контрольный выстрел. Эджи посмотрел на неё. И его лицо… оно преобразилось. Вся его холодность, вся его ярость — всё это исчезло. На его губах медленно расцветала чистая, незамутнённая, абсолютно торжествующая улыбка. Он смотрел на неё, и в его глазах было столько гордости, столько восхищения, столько… обладания, что у неё у самой перехватило дыхание. Он ничего не сказал. Он просто, на глазах у поверженного, раздавленного Ноана, медленно поднял свою руку с её колена выше. Его пальцы скользнули по шёлку её юбки, нашли её тёплую, обнажённую кожу чуть выше колена, на ляжке, и чуть сжались. Это был не просто жест. Это была его безмолвная, триумфальная подпись. Под их общей, первой, идеальной победой. Тишина, наступившая после всех сказанных слов, была абсолютной. Она была тяжелее, чем грохот ипподрома, плотнее, чем бархатный полумрак кинотеатра. Ноан сидел, и его лицо, ещё минуту назад бывшее маской самодовольной власти, превратилось в серый, одутловатый пергамент. Он смотрел не на Эджи. Он смотрел на то, как большой палец Боунса медленно, почти лениво, поглаживает кожу его спутницы. И в этом простом, тихом жесте было больше угрозы, больше унижения, чем в самых громких криках. Он проиграл. Не просто сделку. Он проиграл по-крупному, на глазах у женщины, которую, очевидно, пытался впечатлить своим давлением. — Я… — Ноан прокашлялся, и звук получился жалким, дребезжащим. — Я думаю, мы поняли друг друга, Эдриан. Он медленно, как старик, поднялся. Его идеальный костюм в серую клетку вдруг показался ему мешковатым, чужим. Он не посмотрел на Нику. Он больше не смел. Он просто коротко, почти незаметно, кивнул Эджи и, не говоря больше ни слова, развернулся и пошёл прочь, к выходу. Его походка, ещё недавно такая уверенная и пружинистая, теперь была шаткой, побитой. Эджи смотрел ему вслед, и на его лице не было ни триумфа, ни злости. Только холодное, отстранённое удовлетворение хищника, который только что, без единого выстрела, заставил соперника позорно бежать с поля боя. — Я… — Ника подала голос, и он тут же развернул к ней голову. — Я схожу покурить, хорошо? — Я с тобой, — он отозвался мгновенно, наконец, одёргивая руку и убирая её с ноги девушки. — А ты разве куришь? — она удивлённо приподняла брови. — Нет, но я рядом постою, — невозмутимо пожал плечами он. Они вышли на задний двор вместе. Ника по дороге стрельнула сигарету у бармена, и тот протянул её дрожащими от напряжения пальцами под пристальным взглядом собственного босса. Она захватила с кухни зажигалку, чиркнула ею, наконец, закуривая. Она стояла, облокотившись о перила и выдыхая в воздух клубни густого дыма. Эджи лишь скривил лицо и прислонился спиной к стене чуть позади неё. Он уткнулся в телефон, что-то в нём рассматривая, просто стоял молча, словно сторожил. Следил украдкой ща тем, как дрожат её пальцы после затяжки, как он ёжится и хмурится, как стряхивает пепел на землю… — А почему ты куришь? — вдруг спросил Эджи, нарушив тишину. — Да просто так, — Ника пожала плечами, снова поразив его простотой своего ответа. Он приподнял брови и убрал от лица телефон. — По инерции — Это как понимать?.. — Бывший подсадил, — с горечью в голосе пояснила она. — Раньше я много курила. Теперь курю раза два в месяц. — А почему не бросишь? — Эджи смерил сигарету в руке девушки ненавистным взглядом. Сам запах табака до безумия его раздражал. — Не было повода, — пожала плечами Ника. Она уже потянулась за очередной затяжкой, как вдруг он одним ловким движением руки выхватил у неё сигарету. — Эй!.. — Теперь есть повод, — фыркнул Эд, выкидывая сигарету в ближайшую урну. Ника проследила за ней тоскливым взглядом. — Держи, — он ткнул ей в руку освежитель-прыскалку для рта. Маленький флакончик с дозатором и бирюзовой жидкостью внутри, от которого мятой несло ещё задолго до использования. — И давно ты это с собой таскаешь?.. — Ника удивлённо осмотрела вещицу, а затем прыснула её себе в рот. — Всегда. На всякий случай, — с усмешкой сказал Боунс, наблюдая за тем, как она морщится от привкуса. Они вернулись в ресторан и снова ушли в кабинет. Провели там остаток дня под клацанье клавиатур, тихие разговоры… Эджи снова настоял на том, чтобы она сняла туфли, а затем касался её за плечо или ладонь. Он больше не пробовал на вкус. Он привыкал. Касания теперь уже не были чем-то сверхъестественным. Они стали тревожащей сознание обыденностью, которую так хотелось повторить вновь и вновь. Эджи откинулся на спинку стула, а затем кивнул на экран. — Осло. — Да? — она оторвала взгляд от своего ноутбука. — Закрывай всё. Давай посмотрим. Она подчинилась. Закрыла все программы, поставила ноутбук в спящий режим. Пододвинулась ближе к его столу, ожидая. Он не стал ничего говорить. Просто развернул к ней свой огромный монитор. На экране была мозаика из десятков маленьких, серых окошек — записи с камер наблюдения. — Анализ постфактум, — ровным голосом сказал он. — Самый эффективный способ найти уязвимости в системе. Он щёлкнул мышкой, и одно из окошек развернулось на весь экран. Камера из главного зала. Обеденный час пик. Картинка была беззвучной, и от этого — ещё более завораживающей. Это был их собственный, немой фильм о вчерашнем хаосе. Николь смотрела, как маленькие, суетливые фигурки официантов мечутся между столиками, как на их лицах отражается паника. А потом в кадре появилась она. Её фигура в строгом платье двигалась сквозь этот хаос с нечеловеческим, почти балетным спокойствием. Она не бежала. Она плыла. Эджи молчал. Он просто сидел рядом, и она чувствовала тепло, исходящее от него. Она видела на экране ресторан. А он… он видел её. «Она… как центр урагана, — с отстранённым, почти научным восхищением думал он. — Вокруг неё — хаос, паника, разрушение. А она — неподвижна. Спокойна. Она и есть порядок. Мой порядок». Он смотрел, как на экране его собственная, тёмная фигура подходит к ней, что-то резко говорит. Он видел, как она, не моргнув, отвечает. Видел, как он разворачивается и уходит, а она, с тихим, едва заметным вздохом, поворачивается и решает очередную проблему. Он смотрел на себя со стороны. На этого холодного, яростного, вечно недовольного монстра. И на неё. На ту, что стояла перед этим монстром и не боялась. Его рука медленно, почти лениво, поднялась. Эджи не думал. Он просто сделал. Он положил свою ладонь ей на плечо, и она вздрогнула, но не отстранилась. Его пальцы были горячими, почти обжигающими. — Смотри, — прошептал он, и его голос был низким, хриплым. Он указал на экран. Но Ника не смотрела. Она чувствовала. Чувствовала, как его рука, до этого просто лежавшая на её плече, начала медленное, почти ленивое путешествие. Его пальцы соскользнули с её плеча, вниз, по её спине, очерчивая линию позвоночника через тонкую ткань платья. Каждое его прикосновение было как маленький, электрический разряд, заставлявший её сердце замирать, а потом биться с удвоенной силой. Он делал это медленно, почти с мучительной нежностью, словно изучал её, запоминал каждый изгиб. Его рука дошла до её талии и замерла, его ладонь полностью накрыла её, и большой палец начал чертить на шёлковой ткани маленькие, сводящие с ума круги. — Вот здесь, — прошептал он, и его горячее дыхание обожгло ей ухо. — Ты видишь? Ты остановилась. Ты увидела проблему раньше, чем она возникла. Как ты это делаешь? Николь не могла говорить. Она не могла думать. Она могла только чувствовать. Его руку. Его тепло. Его тихий, почти беззвучный вопрос, который был не про работу. Он был про неё. «Что я делаю? — билось в его голове, пока он вдыхал её запах, чувствовал, как под его пальцами дрожит её тело. — Я касаюсь её. Здесь. В моём кабинете. И я не хочу останавливаться». Эджи видел, как Ника на экране решает проблему. И он чувствовал, как она, настоящая, живая, тёплая, сидит рядом с ним, и её дыхание стало таким же прерывистым, как и его собственное. Он больше не анализировал. Он просто… был. В этом моменте. В этом прикосновении. И это было страшнее любой деловой встречи. И в тысячу раз слаще любой, самой крупной победы. Его рука лежала на её талии, и этот простой, весомый факт, казалось, изменил законы физики в его кабинете. Воздух стал плотнее, время — тягучим, а тишина наполнилась гулким, беззвучным эхом их собственных, сбившихся с ритма, сердец. Николь сидела, как каменное изваяние. Она смотрела на беззвучную, суетливую пантомиму на экране, но не видела её. Вся её реальность, вся её вселенная сжалась до этого одного, горячего, почти обжигающего пятна на её талии. Она чувствовала каждый его палец сквозь тонкую ткань платья. Чувствовала его вес, его тепло, его скрытую, дремлющую силу. Её мозг отчаянно пытался найти этому объяснение. Классифицировать. Загнать в рамки. Но не мог. Это было не доминирование. Не похоть. Это было… что-то другое. Что-то гораздо более сложное и пугающее. Это было похоже на заявление. Тихое, безмолвное, но абсолютное. «Ты. Здесь. Со мной». А Эджи… он смотрел на экран, но видел не хаос. Он видел подтверждение своей теории. Он видел, как она, его тихий, идеальный механизм, вносит порядок в его несовершенный, человеческий мир. И от этого осознания, от этой её силы, его собственная, мужская, первобытная суть испытывала не страх. А восторг. Дикий, тёмный, собственнический восторг. «Она — моя, — эта мысль была не просто мыслью. Это была аксиома. Неоспоримый, абсолютный факт. — Она должна быть моей». Он медленно убрал руку. Но фантомное ощущение его прикосновения осталось, как невидимое клеймо на её коже. Он откинулся на спинку своего кресла и повернулся к ней. — Ты голодна? — его голос был ровным, почти безразличным, но в его тёмных, расширенных зрачках она видела отголоски того огня, который только что опалил её. Николь покачала головой, не в силах говорить. — Я голоден, — констатировал он, поднимаясь. — Пойдём. Он не стал ждать её ответа. Просто вышел из кабинета, зная, что она пойдёт за ним. И она пошла. Как лунатик. Как загипнотизированная. Они сидели на пустой, залитой мягким, ночным светом, кухне. Он не стал звать поваров. Он всё сделал сам. Он двигался по своей идеальной, стальной кухне с той же точностью и эффективностью, с какой управлял своим рестораном. Он не готовил. Он совершал ритуал. Он нашёл в холодильнике остатки вчерашнего ризотто, разогрел его, идеально выложил на две тарелки. Налил им обоим воды в тяжёлые, хрустальные бокалы. Они ели молча. И в этой тишине, нарушаемой лишь тихим стуком вилок о фарфор, было больше интимности, чем в самых страстных признаниях. Он не смотрел на неё. Он ел. Но она чувствовала. Чувствовала, как он впитывает её присутствие, как он наслаждается этой простой, будничной, почти семейной сценой. «Что это? — билось в его голове, пока он механически подносил вилку ко рту. — Почему это… так правильно? Почему эта тишина не давит, а… успокаивает? Почему её присутствие рядом, здесь, на моей кухне, кажется самым естественным, самым логичным событием в моей жизни?». Она доела первой. Встала, чтобы убрать тарелку. — Оставь, — сказал он, и его голос прозвучал резко. — Утром уберут. Она замерла, с тарелкой в руках. — Но… — Сядь, Осло, — его голос стал мягче, но в нём была та самая сталь, которой невозможно было сопротивляться. Она села. Он встал, убрал их тарелки в посудомойку. А потом, вместо того чтобы уйти, подошёл к ней. Ника сидела на высоком барном стуле, и Эджи встал так, что его бёдра оказались на уровне её глаз. Он опёрся руками о стойку по обе стороны от неё, заключая её в кольцо. Она оказалась в ловушке. — Ты устала, — это был не вопрос. Она кивнула, не смея поднять на него взгляд. Он молчал, но Николь чувствовала его дыхание, его тепло, его запах. И она знала. Знала, что сейчас что-то произойдёт. Что-то важное. Окончательное. Он медленно, очень медленно, протянул руку. Но не к её лицу. Не к её волосам. А к её ногам, которые она, по привычке, поджала под себя. Его пальцы, горячие, сильные, коснулись её босой ступни. Она вздрогнула, как от удара. — У тебя ноги, наверное, гудят, — прошептал он, и его шёпот был похож на шуршание шёлка. Он не стал ждать её ответа. Его большая, тёплая ладонь полностью накрыла её ступню. И он начал её массировать. Медленно. Уверенно. Его большой палец с силой, почти до боли, надавливал на свод её стопы, разминая уставшие, сведённые судорогой мышцы. Его другие пальцы нежно, почти благоговейно, поглаживали её лодыжку, её подъём. Николь сидела, вцепившись в край стула. Это было так… интимно. Так… унизительно. И так… невероятно, до слёз, приятно. «Что он делает? — её мозг отказывался понимать. — Он… он касается моих ног. Моих уставших ног. Он, Эджи Боунс, идеальный, брезгливый перфекционист. Он… заботится обо мне. Не как босс. Не как партнёр. А как… как мужчина». Он массировал её ногу, и в его голове не было ни одной мысли. Только ощущения. Мягкость её кожи под его пальцами. Хрупкость её костей. То, как она дрожит от каждого его прикосновения. И от этого простого, животного, почти собственнического акта заботы его накрывала такая волна тёмного, горячего, пьянящего удовлетворения, от которого хотелось рычать. Он отпустил её одну ногу. И взял другую и продолжил. Ника сидела, опустив голову, пряча своё пылающее лицо. Она не могла на него смотреть. Она боялась. Боялась увидеть в его глазах то, что сама сейчас чувствовала. Желание. Чистое, незамутнённое, всепоглощающее. Когда Эджи закончил, он не отстранился. Он так и стоял, держа её ногу в своих руках. Он поднял на неё свой тёмный, почти чёрный в полумраке кухни, взгляд. — Поехали домой, Осло, — прошептал он. — Завтра будет новый день. И в этом простом, почти будничном приказе, было всё. Его забота. Его обещание. И его тихое, невысказанное, но абсолютно ясное заявление. Их игра перешла на новый уровень. И правил в ней больше не было. *** — Ника. Надо поговорить. Девушка замерла, оборвавшись на полуслове. Дыхание перехватило, а руки забились от мелкой дрожи. Даже сердце начало колотиться словно бешеное. Папс, что в этот момент стоял напротив, тоже замер, как по команде, вздёргивая голову и глядя куда-то за спину Николь. Фэлл подавился кофе, закашлявшись и привставая с дивана. Санс тут же начал бить того по спине, видимо, от такого же шока, с довольно хмурым выражением лица. Блу уронил карандаш на бумагу и прикрыл рот рукой, а Кэррот, что до этого спускался по лестнице на звуки голосов с первого этажа, едва не покатился по ступенькам кубарем, споткнувшись и успев ухватиться за перила в последний момент. Гостиная братьев утонула в напряженной и в то же время удивлённой тишине. Эджи замер у входа. Он едва успел распахнуть дверь, забежать на порог, ещё тяжело дыша из-за пробежки от машины до дома Николь, а оттуда — до дома Папса и Санса. Он опёрся рукой о дверной косяк и, не обращая внимания больше ни на что, таранил хмурым взглядом спину девушки. Она замерла перед Папайрусом, с которым буквально минуту назад весело болтала о приближении нового академического года и благодарила за то, что тот согласился одолжить ей миксер, поскольку её собственный неумолимо сгорел на прошлой неделе. «Он меня по имени назвал?.. — судорожно пыталась соображать девушка. — При всех? Ещё и принесся с работы… Сколько времени вообще? — она бросила торопливый взгляд на часы, что висели над телевизором. Даже семи вечера нет. — Сбежал с работы, чтобы… поговорить?..» — Ника, — настойчиво повторил Эджи, нервно зачёсывая волосы назад. — Пошли поговорим. Она медленно повернулась. Эд, поймав её пораженный взгляд и расширенные глаза, её приоткрытый в удивлении рот, невольно усмехнулся. Неужели всех настолько удивил тот факт, что их «босс» может позволить себе забить на работу ради того, что посчитал важнее? Или их больше ошарашило то, что он посчитал более важным что-то КРОМЕ работы? Признаться честно, у Эджи сердце в этот момент колотилось так, словно через пару минут ему нужно толкать речь перед многомиллионной аудиторией, хотя речь шла всего-лишь об одной девочке. — Эджи, а ты разве не должен быть на работе?.. — сглотнув, Ника возвращается в реальный мир, натягивает на лицо растерянную, но доброжелательную улыбку. — Вот именно блять… — за её спиной, наконец, откашлявшись, начинает ворчать Фэлл. — Напугал до смерти… — он, кажется, хотел что-то спросить, но Эд отреагировал быстрее, буквально перебивая брата. — К чёрту работу. Кажется, такое заявление не в силах был перенести даже Санс, который только собирался переключить канал на телевизоре и пошутить, разрядив обстановку. Но пульт в его руках замирает, а после оказывается выбит на пол резко подскочившим Фэллом. Блу вообще выпучил глаза, а затем уткнулся в скетчбук, что лежал на полу прямо перед ним — видимо, так ему было спокойнее. Кэррот присвистнул, усаживаясь на нижнюю ступеньку и автоматически начиная шарить по карманам, чтобы достать пачку сигарет. Папс открыл рот ещё шире, чем до этого. — В смысле?.. — Ника сделала пару шагов навстречу к Эджи. — Так, давай выйдем, я тебя поняла, — быстро засобиралась она. — Папс, я потом у тебя миксер заберу, хорошо? — она кинула на него потерянный взгляд, и тот медленно кивнул ей, такой же растерянный. — Миксер? — а вот Эд вёл себя, как ни в чем не бывало. — А что с твоим? — Сломался, — Ника пожала плечами, хотела уже повторно начать рассказывать как и при каких обстоятельствах, но и тут Эджи смог всех удивить. — Поехали заодно новый купим, — он бросил это как бы невзначай, в приказном тоне, наконец, вернув себе самообладание, а затем двинулся в сторону выхода, заставив щёки Николь снова вспыхнуть, а глаза — широко распахнуться. Она смотрела на него, и её мозг, на секунду отключившийся от переизбытка событий, отчаянно пытался обработать последнее его заявление. Купить миксер. Вот так просто. Словно это было самым логичным, самым естественным продолжением их разговора. Словно он не ворвался сюда пять минут назад ураганом, нарушив все законы своей собственной вселенной, не перевернул их мир с ног на голову своим «к чёрту работу». Она открыла рот, чтобы возразить. Чтобы сказать, что это глупо, что не нужно, что она сама справится. Но слова застряли в горле. Потому что она увидела его взгляд. Эджи смотрел на неё, и в его глазах, за привычной, ледяной маской, плескалось что-то новое. Что-то похожее на… упрямое, почти детское удовольствие. Ему нравилось это. Нравилось сбивать её с толку, нравилось рушить её ожидания, нравилось быть… непредсказуемым. — Эджи, подожди, — она наконец нашла в себе силы, и её голос прозвучал слабо, почти жалобно. — Не нужно, правда. Папайрус… — Папайрус, — прервал её Фэлл, который, кажется, первым пришёл в себя от коллективного шока. Он медленно поднялся с дивана, и в его голосе звенел металл. — Папайрус ей сейчас свой миксер отдаст, а потом будет венчиком яйца взбивать месяц. Верно, Папс? — он посмотрел на кузена даже как-то жалобно, словно ища поддержки. — Не слушай его, — Эджи даже не повернул головы в сторону Фэлла. Он сделал шаг к Нике и, не спрашивая, просто взял её за руку. Его ладонь была горячей, сухой, и его хватка была не сильной, но… абсолютной. Он не держал. Он владел. — Пошли. И он потянул её за собой, к выходу. Весь этот сюрреалистичный спектакль, разыгравшийся на их глазах, наконец, вывел братьев из ступора. — Эй! — вскочил с пола Блу, и его скетчбук с громким шлепком упал с колен. — Вы куда? Мы же… мы же фильм собирались смотреть! — Без нас, — бросил Эджи через плечо, даже не замедляя шага. — Но, Эджи! — Папайрус, наконец, обрёл дар речи, и в его голосе было столько растерянности, столько неподдельного ужаса и шока. — У меня же… у меня есть запасной! Я могу одолжить! Эджи остановился уже у самого порога. Он медленно обернулся и посмотрел на Папайруса. Он смотрел долго, несколько бесконечных секунд. И в его взгляде не было ни злости, ни раздражения. Только тихая, почти снисходительная усталость. — Не сомневаюсь, Папайрус, — сказал он, и его голос был неожиданно мягким. — Но она будет пользоваться лучшим, — и в этой простой фразе было всё. Его обещание. Его заявление. И его окончательный, не подлежащий обсуждению вердикт. Кэррот, сидевший на ступеньке, медленно, с каким-то почти театральным наслаждением, затянулся сигаретой и выпустил в потолок тонкую струйку дыма. Он единственный, кажется, не был удивлён. Он смотрел на них, на то, как Эджи властно держит её за руку, на то, как она, растерянная, но покорная, следует за ним. И на его губах играла его фирменная, горькая, всепонимающая усмешка. Он не просто видел. Он анализировал. И то, что он видел, ему не нравилось. А Санс… Санс молчал. Он просто сидел на диване, и его улыбка, казалось, была нарисована на его лице углём. Она была неподвижной, мёртвой. Он смотрел на их сцепленные руки, и в его тёмно-синих глубоких глазах, казалось, медленно умирала целая галактика. Эджи вывел её из дома. Прохладный, ночной воздух ударил в лицо, немного отрезвляя. Он не отпускал её руки. Он провёл её по дорожке, открыл перед ней дверь своей машины, дождался, пока она сядет, и только потом сел за руль. Они ехали молча. Город сиял тысячами огней, но Николь не видела их. Она смотрела на их сцепленные руки, лежавшие на тёмной коже сиденья между ними. Она чувствовала, как его большой палец медленно, почти лениво, поглаживает её костяшки. И она пыталась понять. Пыталась проанализировать. Но её мозг отказывался работать. Она чувствовала. Просто чувствовала. И то, что она чувствовала, было похоже на свободное падение. Страшное. Пьянящее. И абсолютно, до одури, неотвратимое. — Николь, — наконец, заговорил Эджи, даже не глянув на девушку. Она растерянно моргнула, взгляд сфокусировался на нём. — Прости, что так резко вырвал. Я в курсе, что итак злоупотребил… — он сделал паузу, подбирая слова. — Твоим временем. Я в курсе, что и зачем ты делаешь в последние месяцы. И, по сути, со мной у тебя было больше всего работы. Со мной же — больше всего неуверенности, хотя, казалось бы, я и неуверенность — это две противоположные друг другу вещи, — Эд горько усмехнулся, в его глазах замерзали огоньки зажигающихся на улице фонарей, а Ника нервно сглотнула, ожидая продолжения. — Ты здесь никому и ничего не должна. Даже мне в моем ресторане. У нас же и договора не было. Письменного. Только устный. А это в моём мире бумажек и табличек попросту не считается. Но… я тут подумал. Это же моя неделя, верно? — девушка озадаченно склонила голову набок. — Так что и сегодняшний день мы должны закончить точкой. Или… многоточием, которое затем будем продолжать до бесконечности, пока не насытимся или не умрём. И его последние слова словно ударили Нику под дых. Стало жарко, потом холодно, потом страшно… Всё вместе. Оно наклеивалось друг на друга, накидывалось с боем, заставляя голову предательски пустеть. Эджи замолчал, сворачивая к какому-то магазину техники. Вывеска приветственно блестела, завлекая своими огнями. Он вышел первым, обошёл машину и открыл перед ней дверь, как делал это уже десятки раз. Но сегодня этот простой, галантный жест ощущался иначе. Он был не просто вежливым. Он был… собственническим. Он не просто выпускал её из машины. Он впускал её в следующий акт их общего, безумного спектакля. Мир магазина техники обрушился на неё, как ледяной душ после горячей ванны. Яркий, безжалостный люминесцентный свет, запах нового пластика, тихий, монотонный гул сотен работающих приборов, идеально ровные ряды стиральных машин, холодильников, телевизоров — армия бездушных, блестящих солдат, застывших по стойке смирно. Эджи снова взял её за руку. И повёл. Не в сторону рядов с телевизорами или компьютерами. Он уверенно, словно по заранее проложенному маршруту, повёл её в отдел мелкой бытовой техники. Они остановились перед стеллажом, уставленным миксерами. Их было десятки. Белые, красные, синие. Лёгкие, пластиковые, похожие на игрушки. И среди них, на отдельной, подсвеченной полке, стоял он. Один. Он был не похож на остальных. Массивный, из литого, матового металла, цвета тёмного графита. Он был похож не на кухонный прибор, а на двигатель от спортивного болида. Мощный. Надёжный. Вечный. Эджи указал на него. — Вот этот. Николь посмотрела на ценник. И её брови поползли вверх. Он стоил, как половина месячной аренды её дома. — Эджи, — прошептала она, и её голос был полон паники. — Он… он слишком. Слишком профессиональный. И дорогой. Мне не нужен такой. Я просто… хотела взбить белки для меренги. Он медленно повернул к ней голову и посмотрел на неё. Не на её лицо. А прямо в глаза. И в его взгляде была такая тихая, такая несокрушимая уверенность, что у неё подогнулись колени. Он протянул руку и коснулся тяжёлого, металлического корпуса миксера. — Дешёвые ломаются, Николь, — его голос был тихим, но он, казалось, заполнил собой всё пространство вокруг них. — У них пластиковые шестерёнки. Они не выдерживают нагрузку. Гудят, перегреваются и сгорают при первой же сложной задаче, — Эджи перевёл свой взгляд с миксера на неё. И она поняла, что он говорит не о миксерах. — Тебе нужен тот, который не сломается, — продолжал он, и его взгляд был почти гипнотическим. — Который будет работать. Всегда. Независимо от того, что ты решишь в него бросить. Он говорил не про кухонный прибор. Он говорил про себя. Он обещал ей свою силу, свою надёжность, свою несокрушимость. Он обещал, что он — выдержит. Выдержит её хаос, её боль, её прошлое. Что он — не сгорит. Эджи, не дожидаясь её ответа, подозвал консультанта. Через пять минут они выходили из магазина. Он сам, без всяких усилий, нёс на плече тяжёлую, объёмную коробку. Они ехали домой в той же, густой, наэлектризованной тишине. Многоточие, о котором он говорил, только что обрело свою первую, тяжёлую, материальную форму. И эта форма сейчас лежала на заднем сиденье его машины. И Николь с ужасом и восторгом понимала, что это — только начало. — В продолжение нашего разговора… — когда Эджи снова заговорил, девушка вздохнула и откинулась на сидение, готовая к словам, что за все эти недели стали уже традиционными в последний день совместного препровождения с каждым из парней. Они говорят это, а она — запоминает, добавляя каждое слово в общую топку для размышлений. — Ника, я никогда не был романтиком, как Блу. И я не могу подарить тебе драйв, как Кэррот к примеру, не увезу на край света в любой день, как ты этого захочешь. Не смогу таскаться с тобой по горам или просто бездумно ехать куда-то за впечатлениями. Я не Санс, который в любой ситуации может тебя рассмешить. Я не Фэлл, чтобы очаровывать девушек агрессивными подвигами. Я не Папайрус, а потому вряд ли смогу стать идеальным семьянином, каким он бы наверняка для тебя стал, — Эджи отчеканивал каждое слово с такой холодной точностью, что Нике невольно стало страшно. Он говорил так конкретно, словно… всё это время анализировал и взвешивал свои шансы против других. Словно вёл таблицу со счётом. Этот, казалось бы, всегда отстраненный ото всех мужчина, всё это время внимательно следил за каждым, включая её саму. — Давай подумаем объективно. Эджи свернул на парковку около какого-то торгового центра. Ника сначала испугалась того, что он снова собирается что-то ей купить, но, кажется, он просто хотел поговорить, глядя ей в глаза, а не на дорогу, а также попросту не мог остановить тот поток мыслей, что лился наружу здесь и сейчас. Потому, едва припарковавшись, он развернулся к девушке лицом, и та с готовностью приняла на себя его тяжелый и внимательный взгляд. Он был серьезен, нахмурен, аналитичен… Спокоен. Эджи просто протянул руку, хватая ладонь девушки в свою в уже привычном для них жесте, а затем, не отводя взгляда от её лица, продолжил. — Давай разложим по полочкам, — выдохнул он. Ника даже бровью не повела. Она уставилась на него, серьёзно и спокойно тем же взглядом, каким смотрела на сотрудников ресторана, когда ими командовала. — Что каждый из нас может тебе дать? Вопрос прозвучал оглушительно, ударил по сознанию, скрутил желудок. Но не от того, как же он был очевиден. А от того, что Ника тут же захотела возразить. Нет-нет, Эджи, кажется, неправильно понял… Он уже хотел начать свой монолог, но она прервала его, резко выставляя вперед свободную ладонь. Он замер, словно его ударили, а девушка вздёрнула подбородок так, что было видно, как в её глазах начинает плескаться гроза. — А давай я по полочкам тебе разложу? — в её голосе заиграли дерзкие нотки. Те самые, с которыми она отчитывала Эджи за ту ссору с Фэллом на кухне. Те самые, с которыми она ссорилась с ним самим из-за той дурацкой статьи. — Эти недели — не про выбор. Я провожу с каждым из вас время не для того, чтобы выбирать. Удивительно, правда? Но жестоко. Несправедливо. Кто я такая, чтобы выбирать? Мы не в долбанном магазине платьев. И не в ресторане. А вы — не ассортимент и не позиции в меню. Я точно знаю, что люблю. Прямо сейчас. Я до одури влюблена. Я не буду пояснять тебе как это ощущается и почему именно я так считаю. Я просто знаю, что влюблена. И вот главный вопрос: в кого? Я не выбираю между вами. Я разбираюсь в себе и в своих чувствах. Понимаешь разницу? Эджи хмурится, качая головой. — Не совсем… — Эджи, это не твой грёбаный склад! — она выдернула свою руку из его, и этот резкий, обрывающий контакт жест заставил его вздрогнуть. — И не ресторанное меню, где я выбираю между стейком и рыбой, взвешивая калории и цену! Это чувства! Они не раскладываются по полочкам! Она говорила, и её голос, до этого спокойный, звенел от сдерживаемой ярости и боли. Она подалась вперёд, и её глаза, потемневшие от эмоций, горели. — Ты не понял. Ты ничего не понял, — прошептала она, и в её шёпоте было больше силы, чем в любом крике. — Я не выбираю. Не в том смысле, в котором ты это понимаешь. Я не сижу здесь с калькулятором, пытаясь вычислить, с кем из вас моя жизнь будет… эффективнее, — она горько усмехнулась, и эта усмешка была адресована ему, его миру, его логике. — Если бы я просто выбирала между вами, это обесценивало бы всё. Ваши чувства. И мои. Это было бы как сказать: «Что ж, вы все мне одинаково нравитесь, осталось лишь понять, с кем из вас моя семейная жизнь будет счастливее». Но мне плевать на этот фактор! Ты прав, например, в том, что с Папайрусом я буду самой счастливой матерью в мире. Он станет прекрасным отцом. Но главный вопрос, Эджи, вот в чём: я захочу быть с ним именно по этой причине? Или потому что я люблю его до дрожи в коленях, до нехватки воздуха, просто за то, что он — это он? — Ника смотрела на него, и её взгляд был почти безжалостным. Она препарировала не его. Она препарировала себя. У него на глазах. — Ты можешь сколько угодно выбирать логикой. Ты всю свою жизнь выбирал именно ею. И, знаешь, если бы ты продолжил решать именно логически, исходя из того, кто и что может тебе дать, ты бы сейчас здесь со мной не сидел. И мы оба знаем почему. Потому что, если бы ты руководствовался только этими факторами, ты бы сейчас ужинал с какой-нибудь невероятно красивой и успешной женщиной из своего круга. С той, что принесёт тебе пользу, новые контракты, статус. Но нет, ты здесь. Со мной. С неэффективной, нелогичной, сломанной девочкой. Потому что даже такой сильный, такой всё контролирующий человек, как ты, не властен над собственными чувствами. Он молчал, оглушённый её правдой. — И именно поэтому, — её голос стал тише, но в нём появилось столько отчаянной, искренней боли, — именно поэтому я прямо сейчас пытаюсь понять себя. Вы все… вы все вызываете у меня бурю. Ураган. У меня колотится сердце каждый раз, когда кто-то из вас меня касается. Но это не обязательно про любовь. Понимаешь? Это может быть просто… реакция. Реакция одинокого, изголодавшегося по теплу человека на простое человеческое внимание. И я отчаянно, до ужаса, боюсь ошибиться. Боюсь принять одно за другое, — Николь провела рукой по волосам, и её пальцы дрожали. Эджи отчаянно захотелось прервать её прямо сейчас и снова схватить за руку, чтобы она почувствовала его поддержку и немного успокоилась. — Я пытаюсь понять: я люблю Блу или ту эйфорию, то чувство полёта, которое он мне дарит, ту его способность чувствовать меня с полуслова? Я люблю Санса или то непробиваемое, абсолютное чувство покоя и безопасности, которое накрывает меня, как тёплое одеяло, когда он рядом? Есть ли у меня любовь к Фэллу или это просто… химия? Просто первобытное, животное влечение к его силе, к его тьме, которая так похожа на мою собственную? Хочу ли я быть с Папайрусом из-за чистой, светлой любви к нему, или просто потому, что мой уставший, израненный мозг кричит мне: «Вот он! Твоя тихая гавань! Твой идеальный муж! Хватайся за него!». Я без ума от Кэррота или от того пьянящего чувства свободы, которое он мне дарит? Я бегу с ним или просто от себя? Она сделала паузу и посмотрела ему прямо в глаза. — И… люблю ли я тебя? Или я просто влюблена в то идеальное, надёжное, защищённое будущее, которое ты можешь мне дать? В эту твою силу? В эту твою идеальную, выстроенную тобой, золотую клетку? Она задала этот вопрос, и он повис между ними, тяжёлый, как камень. — Кто-то из вас, — закончила она почти шёпотом, — для меня особенный. Не потому, что он что-то мне даёт. А просто потому, что он — это он. Один из вас — это не просто реакция. Это… причина. И я пытаюсь понять, кто. Понимаешь теперь разницу? Эджи долго молчал. Он смотрел на неё, на эту маленькую, хрупкую, но несокрушимую в своей честности девочку, и чувствовал, как его собственный, такой идеально выстроенный, логичный мир, рушится, как карточный домик. Она не просто ответила на его вопрос. Она взяла его вопрос, вывернула его наизнанку и показала ему всю его уродливую, примитивную, транзакционную суть. Она была права. Чёрт возьми, она была абсолютно права. Он раскладывал их по полочкам, как активы, взвешивал их плюсы и минусы, пытаясь вычислить её выбор, как будто это была очередная бизнес-сделка. А она… она в это время пыталась разгадать самую сложную загадку во вселенной — загадку своего собственного сердца. Эджи медленно, с каким-то почти физическим усилием, выдохнул. И вместе с этим выдохом из него ушла вся его спесь, вся его холодность, вся его броня. Он опустил взгляд на собственные руки. — Прости, — его голос был хриплым, едва слышным. — Я… я был идиотом. Он поднял на неё свой взгляд, и в его глазах больше не было ни льда, ни огня. Только тихая, горькая, почти детская растерянность. — Я… я не сразу понял, — он говорил медленно, с трудом подбирая слова, словно учился говорить заново, на новом, незнакомом ему языке. — Я думал, это… помеха. Сбой в системе. Когда ты работала на меня в первый раз. Я видел, как ты работаешь. Видел твой ум, твою силу. И меня это… восхищало. А потом… — он запнулся, и его щеки залил густой, тёмный румянец. — Потом я начал замечать другое. Как ты хмуришься, когда сосредоточена. Как ты, задумавшись, грызёшь кончик ручки. Как пахнут твои волосы, когда ты проходишь мимо, — он говорил, и каждое слово было для него пыткой. Исповедью. — Я начал хотеть… странного. Хотел просто сидеть с тобой в одном кабинете. В тишине. Хотел поправить твою выбившуюся прядку. Хотел… — он осёкся, вспомнив ту самую, свою безумную мысль. — Это сводило меня с ума. Это было нелогично. Неэффективно. Это было… слабостью. И я боролся с этим. Я становился холоднее, жёстче, пытался оттолкнуть тебя, заставить себя ненавидеть. А потом, в тот вечер, после банкета… я испугался. Испугался не тебя. А себя. Того, что я чувствовал. И я… я сбежал. Уволил тебя, чтобы вернуть себе контроль. Но это не сработало, — Эджи посмотрел на неё, и в его взгляде была такая отчаянная, такая неприкрытая мольба. — Я сдался в тот вечер, в ресторане, когда ты увидела меня… таким. Сломленным. А потом, всю эту неделю… я больше не боролся. Я просто… позволял себе чувствовать. И это было так страшно. И так… правильно. Он сделал паузу, собираясь с силами для последнего, самого главного шага. — Ты права, — сказал он, и его голос обрёл новую, тихую, но твёрдую силу. — Я могу дать тебе всё то, что, как принято считать, нужно человеку для счастья. Деньги, власть, большой дом. Любящего человека рядом. И я… я хочу тебе это дать. Не потому, что так будет правильно или эффективно. А потому что… — Эджи замер. Слово, такое простое, такое чужое, застряло у него в горле. Он сглотнул. — …потому что я люблю тебя. Он сказал это. И мир не рухнул. — Да, — повторил он, словно сам не веря своим словам, и на его губах появилась растерянная, почти детская усмешка. — Я тебя люблю. Может, от меня это сейчас прозвучит странно… Я и сам сказал это и опешил. Но это правда. Эджи видел её расширенные от шока глаза, её приоткрытый рот. И он, в панике, отчаянно пытаясь вернуть их разговор в понятное ему русло, снова схватился за единственное, что умел. За логику. — И, чтобы тебе, возможно, было легче воспринять эти мои слова, — он говорил быстро, почти сбивчиво, — я немного перефразирую. На тот язык, который ты привыкла от меня слышать. Я предлагаю тебе контракт, — он снова взял её руки в свои огромные похолодевшие от волнения ладони, как самое драгоценное, самое хрупкое сокровище. — Я даю тебе дом, уют, свою фамилию и всего себя. А ты взамен — себя. И мне, кажется, действительно ничего больше не нужно. Условия… — он посмотрел на неё, и в его глазах, за всей его напускной деловитостью, плескалась такая бесконечная, такая трепетная нежность. — Выгодные они или нет — это только твоё решение. Он замолчал. Он сказал всё. Он выложил перед ней все свои карты. Своё прошлое, своё настоящее, своё будущее. И своё сердце. И теперь, впервые в своей жизни, он не контролировал ничего. Он просто ждал. А Николь молчала. Минуту. Две. Вокруг затихли голоса, машины, музыка из торгового центра. Словно прямо сейчас ушные перепонки взорвались, поместив Нику в непробиваемый кокон, в котором было место лишь для тактильных ощущений. Холод его рук, их дрожь, мягкое давление на тыльной стороне её собственной ладони… И эти почти отчаянные красные глаза, что ещё пару месяцев назад вселяли в девушку невероятный ужас. Сейчас же она понимала, что в них нет и никогда не было ничего страшного или даже немного пугающего. Всего-лишь история. История одного разбитого человека и его попытки вернуть себе собственное будущее. Наконец, она вздохнула. Звуки снова начали долетать до чувствительных ушей, причём с такой эффективностью, что Осло могла поклясться, что слышит собственное сердцебиение. — Я поняла тебя, Эджи, — она растянула губы в нежной и усталой улыбке. — Я подумаю над твоими словами. Хорошенько подумаю. Можешь не сомневаться. И… ты знаешь, что я не могу чувствовать всё и сразу. Я с самого начала знала, что когда этот момент настанет, я разобью пять сердец. Или вообще все шесть в худшем из случаев. Но… тогда я приняла решение побыть эгоисткой. А сейчас это лишь моя ноша и моя ответственность. Я приму её такой, какой она должна быть. И прошу лишь понять меня в ответ. Он смотрел на неё, на то, как она, с этой своей тихой, взрослой, почти безжалостной честностью, принимает на себя эту невозможную, чудовищную ответственность. Он хотел было возразить. Хотел сказать, что ему плевать на остальных пятерых, что ему нужно только её «да», здесь и сейчас. Но, глядя в её уставшие, но такие решительные глаза, он понял. Он понял, что если он сейчас надавит, если он попытается использовать этот хрупкий, интимный момент в своих эгоистичных целях, он потеряет её. Навсегда. Он потеряет не просто женщину, которую любит. Он потеряет её уважение. А это, как он с удивлением для себя осознал, было для него ещё страшнее. Он медленно, с почти физическим усилием, разжал пальцы, отпуская её руки. — Хорошо, — его голос был хриплым, но твёрдым. — Я понял. Он завёл мотор. И они поехали домой в тишине. Но это была уже не та тишина, что была до этого. Не интимная, не напряжённая. Она была… тяжёлой. Наполненной весом невысказанных слов и неотвратимостью будущего выбора. Каждый из них был погружён в свой собственный, безмолвный океан мыслей, и их машина, бесшумно скользящая по ночным, пустым улицам, была похожа на маленький, одинокий батискаф, опускающийся на самую глубину. Он остановился у её дома. Заглушил мотор. Эджи смотрел прямо перед собой, на тёмные окна её тихого, спящего дома. — Я сказал всё, что должен был, Николь, — его голос был ровным, почти безжизненным. — Больше никаких игр. Никаких уловок. Теперь… — он медленно повернул к ней голову, и в его глазах, в свете уличного фонаря, она увидела не страсть, не мольбу, а тихую, стальную, непоколебимую решимость. — Решай. Ника смотрела на него, и её сердце сжалось от этого его спокойного, почти жестокого благородства. Он не просто давал ей время. Он давал ей свободу. Свободу разбить его сердце. Николь молча, почти незаметно, кивнула. Открыла дверь. И вышла из машины, не оглядываясь. Она шла по дорожке к своему дому, и каждый шаг был как удар молота. Она чувствовала его взгляд на своей спине. Тяжёлый. Внимательный. Выжидающий. Она вошла в дом. Закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, медленно сползая на пол. В её доме пахло цветами, которые Эджи ей подарил, шоколадом, который он же ей купил, и её собственным, солёным, горьким одиночеством. Неделя Эджи закончилась. И игра — тоже. Настало время выбора.