Шесть дорог к тебе

Время тянулось, словно резина, закручиваясь в спираль. Дни казались бесконечно долгими, тихими, одним словом — невыносимыми. В доме братьев стало непривычно тихо, даже умиротворенно, но воздух был заполнен электрическим напряжением. Неловкие взгляды за ужином, витание в облаках, вечно запертые двери в комнатах… Санс либо пропадал на работе, либо притворялся, что спит, едва кто-то из его братьев спускался в гостиную или пытался зайти к нему в комнату. Блу ездил гулять с друзьями в город, запирался у себя, рисовал, слушал музыку, утыкался в книги — всё что угодно, лишь бы никак и ни с кем не взаимодействовать. У Эджи почти ничего не поменялось, и он просто продолжал упорно работать либо в ресторане, либо за ноутбуком в своей комнате. Фэлл пропадал в гараже, катался по вечерам и ночам на своём мотоцикле, петлял по улочкам, возвращался поздно, а после сразу заваливался спать. О Кэрроте и говорить не стоит — он итак до этого дома проводил, дай бог, часа два за сутки, но теперь его и вовсе по несколько дней никто не видел. А Папс… Он старался делать вид, что ничего не происходит. Готовил на всех, работал в саду, пытался поговорить с Блу или с Сансом, но те почти сразу отмахивались, либо перекидывались с ним парочкой фраз и уходили по своим делам. И от этого было так тоскливо, что время ожидания действительно превратилось в пытку. И имя этой пытке — Николь Осло. На следующий день после того, как Эджи привёз её обратно домой, она отправила каждому из них одно и то же сообщение: [Спасибо за то, что помогли мне. Наступила моя очередь брать ответственность за свои поступки и за своё поведение. Мне понадобиться немного времени. Простите, но я бы хотела, чтобы на это время меня оставили в покое. Не подходите ко мне, пожалуйста, даже если видите со стороны и хотите просто поздороваться. Сейчас мне нужно серьезно залезть к самой себе в голову и покопаться в ней. Будет не очень хорошо, если кто-то вмешается в этот процесс. Спасибо❤️] «И это долбанное сердечко в конце… — Фэлл сжимает в руке телефон, фыркая. — Мы что, дети какие-то? — и он блокирует экран. Рука безвольно падает на кровать, комната погружается в темноту». Пошла вторая неделя её молчания. Сообщение перечитывалось Фэллом чуть ли не каждый день. Эти долбанные строчки, которые в его воображении проговаривались её голосом. С этими её добрыми и понимающими глазами… Не трогать. Не подходить. И никогда бы он не подумал, что такая простая просьба может оказаться настолько жестокой и тяжелой в исполнении. Фэлл привык к тому, что видит её. Часто, много. Говорит с ней, шутит, а она смеётся с его шуток, не считая их слишком «чёрными», подхватывает в ответ. Он привык, что Ника всегда приносила ему чашку чая после того, как он влетал к ней домой, разъяренный после очередного несправедливого случая от жизни-суки. И что каждый раз она слушает, спокойно, не перебивая, а в конце кладёт ладонь на его плечо. Привык, что ярость после этого жеста мгновенно отступает, что больше не хочется кричать или выяснять отношения, что наступает… облегчение. А сейчас источник этого облегчения стал причиной бури. Он увидел её в магазине. Николь стояла у полки с продуктами. Её волосы, растрепанные и спутанные, падали на плечи, как будто она не притрагивалась к ним с утра, а может, и вовсе с прошлой ночи. На ней — обычная домашняя футболка, выцветшая до бледно-серого оттенка, с мелкими пятнами от кофе или чая, и летние шорты, истёртые по краям, едва прикрывающие колени. Кеды на её ногах выглядели так, словно прошли не одну сотню километров — подошвы стёрты, шнурки развязаны и болтаются, как мёртвые змеи. А взгляд… уставший, сонный, глубокий, как колодец, в котором давно иссякла вода. Ладони дрожат от недостатка сна и — Фэлл был уверен — от переизбытка кофе, который, судя по всему, стал её единственным спутником в эти дни. Она просто стояла у полки, запрокинув голову и пронзая её невидящим взглядом, будто пытаясь разглядеть что-то за стеллажами, в невидимом горизонте. Её чёлка распласталась по лбу, прилипнув к коже влажными прядями, одна из рук сжимала ручку тележки, абсолютно пустой за исключением парочки пачек макарон, муки и молока, да и кроме того — дешёвых, с самых низких полок. Другая рука висела вдоль тела, пальцы слегка подрагивали, будто она забыла, зачем вообще пришла сюда. Его охватила такая слепая ярость от собственной беспомощности, что даже дышать стало трудно. Фэлла послал в магазин Папс со списком продуктов. И он тогда с радостью согласился — лишь бы не задерживаться в доме с остальными, где в последнее время обстановка стала, словно на минном поле. А теперь он стоял здесь, буквально в трёх метрах от Ники, и гневно сжимал ручки корзины в своём кулаке. Металл жалил кожу, оставляя красные следы на ладонях, но он не замечал — слишком был поглощён этим зрелищем. Её худоба, её бледность, её пустота — всё это било по нему, как молот по наковальне. «Дура… — металось тогда в голове. — Какая же дура. Просто выбери сраную приправу и проваливай домой. Поешь, выспись и… блять». Мысли путались, переплетались с яростным желанием что-то сделать. Он представил, как хватает её за плечи, встряхивает, как кричит: «Ты что творишь, Осло?! Хочешь сдохнуть с голоду?» — и тащит её к стеллажу с мясом, с овощами, с чем угодно, лишь бы она не стояла тут, как призрак. Его инстинкт — грубый, но искренний — требовал действия. Подойти, вырвать у неё из рук эту жалкую пачку дешёвых спагетти, швырнуть её обратно на полку, набрать полную тележку еды — не важно чего, лишь бы она наконец-то поела. Это был его язык заботы. Агрессивный, неуклюжий, но абсолютный. Он уже видел, как тащит её к кассе, как бросает деньги на прилавок, как идёт рядом, бурча под нос, пока она молча ковыляет рядом, всё ещё в этом своём потерянном оцепенении. Он уже сделал шаг к ней, даже несколько. Шаги были тяжёлыми, решительными, как у человека, идущего на битву. Уже хотел было окликнуть, огрызнуться, самостоятельно выбрать за неё приправы, а затем оплатить всё на кассе, помочь донести до дома, убедиться, что она поужинает, что ляжет спать вовремя. В голове мелькали образы — как он врывается к ней на кухню, включает плиту, бросает на сковородку что-то из того, что купит, и заставляет её сесть за стол. Как смотрит, пока она ест, и рычит, если она отодвинет тарелку. Но Фэлл замирает на месте, вспоминая о сообщении. Она попросила. Не подходить. Не обращать внимания. Не трогать. Эти слова, как острые лезвия, вонзились в его сознание, заставив мышцы напрячься до предела. Он стиснул зубы так сильно, что челюсть заныла, а в горле застрял глухой, звериный рык, рвущийся наружу. Смотреть на её боль и ничего не делать — для него невыносимо. Проще сбежать. И он, с этим рычанием, разворачивается, бросает свою полупустую тележку прямо посреди прохода, где она с глухим стуком врезается в соседнюю полку, опрокидывая пару банок с консервами. Шум эхом разносится по магазину, но Фэллу всё равно. Он почти бегом уходит из магазина, вырываясь на улицу, где холодный воздух бьёт в лицо, как пощёчина. Сердце колотится в груди, как бешеное, а в голове — только её образ. Бледный, прозрачный, как тень, ускользающая от его помощи. Он сжимает кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, оставляя полукружия, и идёт прочь, не оглядываясь, оставляя за собой лишь мокрый след от кедов на асфальте. Блу переживал ожидание по-своему. Он пересматривал фотографии, которые они сделали, слушал звуки, которые они записали. Сходил в типографию и напечатал множество фото, которые теперь развешивал на пробчатой доске в хаотичном порядке. Здесь она, Папс и Блу в магазине. А тут они все вместе, за исключением Эджи, сидят в баре. Помнится, Фэлл тогда напился, а потом они поехали домой на такси. Ника тогда поехала с Папайрусом на отдельной машине, а Блу пришлось с недовольством ютиться на одном сидении вместе с Фэллом и Сансом. Фэлл закидывал на него ноги, без умолку болтая, а Блу с дёргающимся от нервозности и очередного каламбура от Санса глазом и сталкивал ботинки кузена со своих колен, но тот спустя пару минут возвращал их обратно, чтобы повторить цикл. «Хорошо было, — с улыбкой думает он, проводя ладонью по ещё одной фотографии, где Ника и Санс сидят на диване и о чём-то спорят, а Блу с Папсом фотографируются на их фоне. — Всем вместе, — с какой-то ясной только ему нежностью и эйфорией Блу переводит взгляд на то самое фото, где Николь стоит посреди поля подсолнухов, счастливая и весёлая. Сердце невольно дрогнуло. — Красивая… когда такая свободная, — с поэтичностью философа заключает он, со вздохом присаживаясь на стул». В комнате впервые за долгое время царил лёгкий беспорядок. На столе валялись карандаши и фломастеры, поларойд лежал, прижатый к стенке, прямо на куче плёнки. Кровать расправлена, голубой плед свисал на пол, где по ковру были разбросаны зарисовки, скетчи и отрезки бумаги, из которой Блу и вырезал фотографии. И только стеллаж служил напоминанием о чистоплотности парня: книги и учебники стояли ровным рядком, на верхней полке — бессменный фикус, который он ежедневно протирал, фигурки и сувениры от друзей из родного города также стояли в хаотичной композиции. И Блу чётко знал, что сегодня вечером обязательно приберется. Воспоминание всплыло в его голове, как старый слайд, выуженный из коробки с давно забытыми кадрами. Это случилось на этой неделе, когда он, спасаясь от тяжёлой тишины дома, отправился в городской парк, у пруда, где всегда находил вдохновение. Блу сидел на траве, скрестив ноги, с открытым скетчбуком на коленях, но лист оставался девственно белым, как снег в первый мороз. Карандаш в его руке замер, не решаясь оставить след, а взгляд блуждал по водной глади, отражавшей серое небо. И вдруг он увидел её. На их любимой скамейке, той самой, где они когда-то вместе кормили уток и смеялись над их жадностью. Николь сидела там, и его сердце сжалось, как будто кто-то стиснул его в кулаке. Она не грустила. Она просто… пустая. В руках у неё был кусочек батона, который она крошила уткам, но в её движениях не было ни искры радости, ни тени печали. Просто механика — рвать, бросать, смотреть, как птицы клюют. Её волосы, обычно такие живые, лежали плоско, прилипнув к вискам, а лицо, такое знакомое и родное, казалось вырезанным из воска — красивое, но выключенное. Тот внутренний свет, который он так любил, тот блеск в её глазах, когда она смеялась или спорила с Сансом, погас. Она была как кукла, оставленная мастером, — совершенная форма, но без души. Его сердце буквально разрывалось от боли. Блу всегда видел свою миссию в том, чтобы дарить радость, разносить цвет и движение вокруг себя, как яркие мазки на холсте. Он хотел подойти, обнять её, рассказать про новую безумную идею — может, устроить выставку их совместных фотографий или нарисовать мультяшных уток для её следующего дня. Но он не мог. Он не мог нарушить её просьбу, это чёртово сообщение, которое всё ещё жгло его сознание. «Не подходите». И он чувствовал себя беспомощным, как художник без кистей, глядя на то, как ей плохо, и не имея права вмешаться. «Она не улыбается. Почему она не улыбается? Я должен… я не могу. Я обещал, — эти слова крутились в голове, как заклинание, от которого не скрыться». Он сглотнул ком в горле и медленно отодвинулся, укрываясь под раскидистым деревом, где тень скрывала его от её взгляда. Скамейка была слишком далеко, чтобы она могла заметить его силуэт, и это было спасением. Блу открыл скетчбук, но руки дрожали, и он не решался рисовать её такой — пустую, бледную, сломленную. Вместо этого он закрыл глаза на миг, позволяя памяти вернуть её прежнюю — смеющуюся, с развевающимися на ветру волосами, с пятном акварельной краски на щеке, оставленным им во время одной из их импровизированных арт-сессий. Он начал водить карандашом по бумаге, выплёскивая всю свою тревогу и любовь в каждый штрих. На листе оживала другая Николь — та, что танцевала под дождём, та, что кормила уток с сияющей улыбкой, та, что спорила с ним о цветах заката. Он рисовал её свободу, её свет, создавая мир, в котором она снова счастлива, где его краски могли вернуть ей жизнь. Лист заполнялся деталями — подсолнухи вокруг, её смех в воздухе, его собственная рука, держащая кисть, чтобы подправить её портрет. Это был не просто рисунок, а мольба, спрятанная в линиях и тенях, — мольба о том, чтобы она вернулась к себе самой. Папс нервно стучал по столу, сидя на кухне в гордом одиночестве. Он снова приготовил ужин и снова никто не пришел. Но он даже не злился. Да, всё остынет, да, непривычно… Но Папайрус точно знал, что потом каждый из братьев по одному, осторожно, словно уличные котята или шпионы под прикрытием, будут заходить на кухню, брать свою тарелку и забирать с собой в комнату. И от этой мысли становилось легче. Но полноценного облегчения испытать было не суждено… Напряжение, повисшее в воздухе их дома, сильнее и агрессивнее всего поглощало именно Папса. Он приходил, уставший, с академии, сразу шёл в сад, поливал цветы, мельком бросал взгляды на тот самый садик за домом Николь, который они посадили вместе. Его сердце теплело от созерцания того, что почва там влажная — она всё же заботилась о них, несмотря ни на что. Потом он шел домой, где по новой убирался, чистил сервиз, готовил ужин, на который никто заведомо не придёт, а потом, подождав минут 15, всё ещё лелея надежду на то, что хоть кто-нибудь придёт, со вздохом уходил в свою комнату. Думать было тяжело. Особенно о ней. И о том опрометчивом поступке, который они совершили. Поцелуй… Иногда Папсу казалось, что он всё ещё тлеет на его губах. И он, едва вспомнив о том, как же хорошо это было, прикладывает пальцы ко рту и глупо улыбается. Ника могла отказать, но дала возможность забрать напоследок хоть что-нибудь о себе. Он не был дураком и прекрасно понимал, что у него, такого простака, шансов очень и очень мало. Кэррот и Санс смешные, Эджи — богатый, Фэлл — сильный и решительный, Блу — творческий, что перекликается с её собственными хобби. А он?.. А что Папс? Он может пообещать ей безграничную и преданную любовь, нежность, ласку, крепкое плечо и… всё?.. Разве этого достаточно? Что-то в глубине его души кричало, что нет. Он вздыхает, опускаясь лбом на свои руки, что лежали скрещенными на столе. Мысли в последнее время кружили над головой тёмными тучами, но Папс старательно отгонял их прочь, чтобы не впасть в апатию, как, например, Кэррот или Фэлл. Ему нужно оставаться сильным и со светлой головой, чтобы вести за собой остальных. Плохо? Ну и пусть. Станет легче, едва только грозовые тучи рассосутся. Едва только… она даст ответ. И каким бы он не был — это будет облегчение. Решение. Определенность. Это было на этой неделе, когда Папайрус возвращался с поздней смены в академии, где он, будучи студентом полицейской академии, задержался допоздна, отрабатывая практические занятия по тактике задержания и физической подготовке. Было уже за полночь, город затих, и только редкие капли дождя постукивали по тротуару, оставляя мокрые пятна на его потёртой кожаной куртке, которую он носил поверх форменной рубашки, слегка помятой после долгого дня. Его рюкзак, тяжёлый от учебников по криминалистике и записей о правилах патрулирования, больно врезался в плечо, но он не обращал внимания, привыкший к нагрузкам. Он шёл по улице, привычно ускоряя шаг, чтобы поскорее добраться домой, где его ждали холодный ужин — наверняка недоеденные макароны, оставленные братьями, — и тишина, пропитанная напряжением последних дней. Но что-то заставило его остановиться. Его взгляд сам собой притянулся к её дому — небольшому, уютному, утопающему в тени старых вязов, чьи ветви покачивались под порывами ветра. Он не увидел её. Он увидел свет. Единственный светящийся прямоугольник окна, пробивающийся сквозь плотные шторы её спальни, мягко мерцающий в кромешной тьме, как последний сигнальный огонь на заброшенном маяке. Этот слабый, тёплый луч в ночи казался маяком, но не радости, а тревоги, и сердце Папайруса сжалось от смеси беспокойства и долга, которые он вынашивал с детства. Его мысли закружились, как листья в осеннем вихре, и ни одна из них не была окрашена ревностью или страстью. Это была чистая, практическая, почти отцовская забота, которая бурлила в его груди, как кипяток в чайнике, привыкшем греть дом для всей семьи. «Она не спит. Почему она не спит? Она поела? У неё заперта дверь? Ей не одиноко? Может, ей нужен чай? А что, если у неё проблемы с отоплением — погода-то холодная… — каждая мысль была как шаг к действию — сварить ей бульон, проверить замки, принести плед, даже вызвать патруль, если что-то покажется подозрительным, — но все они разбивались о невидимую стену её просьбы». «Не подходите». Эти слова эхом отдавались в его голове, как строгий приказ инструктора на тренировке, и он чувствовал себя бесполезным, как сломанный садовый инструмент или новичок на первом задании, неспособный выполнить свою главную задачу — заботиться и защищать. Папайрус сжал кулаки, чувствуя, как холод проникает сквозь ткань перчаток, которые он надел ещё в академии, и принял решение, которое не требовало слов. Он не ушёл. Вместо этого он опустился на бордюр напротив её дома, прямо под слабым светом фонаря, чей тусклый ореол дрожал от влаги в воздухе. Камень был холодным, влажным, покрытым тонким слоем мха, но он не обращал внимания, скрестив руки на коленях и устремив взгляд на её окно. Десять минут прошли в тишине, прерываемой лишь шорохом ветра, редким гудком далёкой машины и собственным дыханием, которое он старался выравнивать, как учили на занятиях по самоконтролю. Пятнадцать минут — и он всё ещё сидел, как статуя, вырезанная из ночи, его широкие плечи напряжены, а взгляд не отрывался от того единственного света. Его присутствие было невидимым, молчаливым, но полным намерения. Он был её стражем, невидимой тенью, которая одним своим существованием, казалось, могла отогнать от неё все ночные кошмары, все сомнения, что держали её в плену за этим светящимся квадратом. В его голове проносились образы — как он стучится, приносит ей горячий чай с мёдом, заставляет лечь спать, проверяет, чтобы все окна были закрыты, как он делал это для братьев в их беспокойные ночи. Но он сдерживал себя, как солдат на посту, напоминая себе о дисциплине, которой его учили в академии. Только когда свет в её окне наконец погас, оставив дом в темноте, Папайрус медленно поднялся. Его колени затекли, спина ныла от долгого сидения на холодном камне, а пальцы рук онемели от холода, но он не пожалел об этом. Он потёр ладони друг о друга, чтобы вернуть кровообращение, и бросил последний взгляд на её окно, словно прощаясь с обязанностью, которую взял на себя. В этот момент он почувствовал себя немного ближе к тому, кем хотел стать, — не просто студентом академии, а человеком, который может охранять даже в тишине. Затем он поправил рюкзак на плече, вдохнул холодный воздух и направился домой, шаги его были тяжёлыми, но сердце — чуть легче, согретое мыслью, что он сделал всё, что мог, оставаясь в рамках её просьбы, и эта мысль сопровождала его, пока он растворялся в ночной мгле. На террасе, где холодный ночной воздух пробирал до костей, а мрак обволакивал всё вокруг, как тяжёлое одеяло, тем временем разворачивалась другая сцена. Трое стояли там, каждый по-своему укрывшись от этой тишины, что давила сильнее, чем ветер, дувший с востока. Фэлл спустился из своей комнаты, чтобы покурить. Он без тени удивления заметил там двух других своих кузенов и со вздохом прислонился к шершавой стене дома, рука с сигаретой замерла у губ, и огонёк её — крохотное, тёплое пятнышко в этом ледяном безмолвии — мерцал, отбрасывая слабые блики на его суровое лицо. Кэррот сидел на перилах, небрежно раскачивая ногой, ритм её движений был медленным, почти гипнотическим, как маятник часов, отсчитывающих бесконечные секунды ожидания. Санс просто стоял, засунув руки в карманы своей потёртой толстовки, плечи слегка сгорблены, будто он пытался спрятаться от собственных мыслей. Они не говорили друг с другом. Слова казались лишними, как ржавые инструменты в руках мастера, потерявшего вдохновение. Их взгляды, как магниты, притягивались к одной точке — к тому самому одинокому, тёплому, прямоугольному окну в её доме, что горело вдали, как маяк в разбушевавшемся шторме. Оно светилось сквозь плотные шторы, мягкий желтоватый свет пробивался наружу, обещая тепло и укрытие, но для них троих это был не приют, а призрак надежды, который они не могли коснуться. Они были три корабля, потерявших курс, качающихся на волнах собственной беспомощности, и это окно — их единственная навигационная звезда, что не вела ни к спасению, ни к гибели, а просто висело в ночи, молчаливое и загадочное. Диалог разорвал тишину, короткий, как выстрелы в пустыне. Фэлл заговорил первым, глухо, выдыхая дым, который тут же растворялся в воздухе: — Бесит… — его голос был хриплым, полный сдерживаемой ярости, как будто сигарета была единственным, что удерживало его от того, чтобы сорваться и рвануть к её дому, несмотря на все запреты. Кэррот выдержал короткую паузу и, наконец перестав раскачивать ногой из стороны в сторону, натянул на лицо горькую и слегка растерянную усмешку. Попытался скрыть свои эмоции за толщей привычного цинизма: — Захватывающий эксперимент. Поместить шесть голодных крыс в один лабиринт, а потом забрать у них единственный кусок сыра и посмотреть, кто кого сожрёт первым, — его тон был ленивым, но в нём сквозила резкая ирония, как будто он анализировал их положение со стороны, хотя в глубине души знал, что сам — одна из тех крыс. — Она не сыр, Кэррот, — вдруг глухо отозвался Санс. —Она — тот, кто решает, когда этот грёбаный лабиринт закончится, — его слова повисли в воздухе, мягкие, но с ноткой неизбежности, как будто он уже смирился с тем, что контроль ушёл из их рук. Они замолкают. Тишина возвращается, тяжёлая, как мокрый песок, и заполняет пространство между ними. Свет в её окне продолжает гореть, как немой упрёк, как обещание, что она там, живая, думающая, существующая, и в то же время как угроза, потому что никто из них не знает, что скрывается за этим светом — её спасение или их окончательная потеря. Фэлл затягивается глубже, дым стелется вокруг, Кэррот замирает в неподвижности, а Санс опускает голову, позволяя тени скрыть его лицо. Они стоят, как стражи у ворот, которых не пускают внутрь, и каждый из них чувствует, как этот свет жжёт их изнутри, не давая ни покоя, ни ответа, пока ночь тянется дальше, неумолимая и холодная. Внезапно за их спинами раздаются шаги. Никто даже не оборачивается, но Кэррот сразу понимает, кому они принадлежат. Его брови удивлённо ползут вверх, пока взгляд продолжает бурить дыру в пространстве перед собой. — Фэлл, — голос Эджи действует, как отрезвитель. Фэлл вздрагивает, а затем разворачивается на голос брата. В его глазах сначала мелькает еле заметных страх, но он тут же, словно мышка что ныряет в норку, спасаясь от опасности, растворяется, сменяясь раздражением. Эджи стоит перед ним, как всегда холодный и твёрдый. В домашнем синем поло, белых штанах, с нахмуренными бровями и строгим взглядом. Его руки скрещены на груди в привычном защитном жесте, а потому у Фэлла не остается сомнений в том, что брат снова пришел читать ему нотации о том, что пора бы уже найти себе работу, раз он такой самостоятельный и решил уволиться из его ресторана. «Даже в такой обстановке находит в себе силы на то, чтобы строить из себя отца, — с раздражением думает Фэлл, отводя глаза куда-то в пол. Но не потому что ему стыдно, а потому что он хочет позволить своему брату это также, как позволял всё это время. Просто потому что такой вот их язык общения и моменты близости. И, чего греха таить, ему хотелось быть к брату поближе. Даже таким вот неоднозначным способом». — Нужно поговорить, — серьезно говорит Эджи, кидая мимолетный взгляд на окно Николь. И Фэлл чуть не давится сигаретным дымом, когда замечает, как брови брата на пару мгновений расслабляются. — Пошли в дом. — О чем поговорить? — упёрто уточняет Фэлл, хмуря брови. — Скажу дома, — не унимается Эджи, а затем, ненадолго замявшись, вдруг добавляет: — Пожалуйста… — и, не дождавшись реакции брата, он заходит в дом. На лице Фэлла — чистый шок и неверие. Даже Санс и Кэррот поворачивают головы, глядя вслед Эджи. Татуированный стоит, потерянный, сбитый с толку этим простым, но таким сложным для его младшего брата словом. «Пожалуйста»?.. Нет, Эджи не говорит «пожалуйста». Он говорит «сделай» или «надо». Но не… «Какого хуя? — растерянно думает Фэлл, поспешно туша сигарету о перила и выбрасывая бычок в урну. Он даже не смотрит на кузенов, проскальзывая за братом внутрь дома». Санс и Кэррот переглядываются. А затем комик делает первые шаги к входной двери, а Кэрр спрыгивает с перекладины, на которой до этого сидел, и тоже подходит вплотную. Вдвоём они решают прислушаться к тому, что происходит внутри. А там… там, пожалуй, развернулось самое необычное событие из всех, что могло произойти. Фэлл замирает посреди гостиной. Эджи встречает его лицом к лицу. В комнате не горит свет — только экран телевизора, где на беззвучном режиме играло какое-то совершенно глупое телешоу. Лицо Эда освещается только слабым светом с кухни, где всё ещё сидел Папайрус за закрытой дверью. И по нему совершенно невозможно было понять его спектр эмоций. Впрочем, это было не то чтобы удивительно… Фэлл скорее удивился бы тому, если бы их было видно. — Чего хотел? — он перестанет я с ноги на ногу, суёт руки в карманы шорт, тем самым пытаясь обрести хоть какую-то эфемерную уверенность. Но Эджи выбивает его, казалось бы, сосредоточенное положение почти сразу. — Фэлл, — его голос звучит ровно, спокойно, без привычной стали или холода, за которыми обычно следовали яд, критика или гнев. — Я хотел… чёрт… Эджи шипит сквозь плотно сомкнутые зубы, а затем проводит по своим волосам рукой. И это первый такой раз, когда он не просто не может подобрать слов, так ещё вдобавок и теряет самообладание, открыто давая брату понять, что он абсолютно беспомощен. Фэлл вскидывает голову. В его глазах — ни капли раздражения или скептицизма, лишь чистый шок и неприкрытое ничем предвкушение. Такое почти детское, как когда ты ложишься спать пораньше, чтобы проснуться на следующий день в свой день рождения. — Ладно, скажу это так, как она бы сказала, — наконец, выдыхает Эджи, а Фэлл мгновенно понимает о ком идёт речь. Но даже не успевает этому удивиться, как брат продолжает: — Я допускаю, что был к тебе предвзят всё это время. Что я был груб и… немного несправедлив. Самую малость, — его голос, кажется, дрожит, но только если очень хорошо вслушаться. Эд явно переживает, что заметно по нервно дёргающимся пальцам на его руках, всё ещё скрещенных на груди, по бегающим глазам, по тому, как он закусывает губу между словами. — Но я просто хочу, чтобы ты знал, что я делал это не для того, чтобы тебя позлить или подействовать на нервы. Я просто не умею заботиться иначе. Не умел… Вернее… Умел, но не позволял себе. Мне казалось, что гораздо проще и эффективнее строить всё по линеечке. Даже тебя. Я очень боялся, что ты однажды станешь как наш отец. Но не тем монстром, как он, а… просто исчезнешь из моей жизни. Сгинешь в худшем из сценариев, и я… останусь со всем этим дерьмом один на один. Поэтому я хотел, чтобы ты был от меня зависим. Зависим, но зато в порядке и… рядом. Чёрт, мне сложно даётся этот её стиль вести переговоры… Под конец такой откровенной тирады Эджи вдруг срывается, тяжело вздыхая. Его руки безвольно опадают вниз, вдоль бёдер. И он просто замирает, глядя куда-то в сторону, от неловкости и непривычки не смея даже повернуть головы в сторону брата. Просто стоит, беспомощный, с выкинутой наружу колодой, где, как оказалось, не было ни одного козыря, и он всё это время искусно блефовал. А Фэлл… Фэлл замер напротив, не в силах пошевелиться. В глазах внезапно защипало, кулаки раздались, сердце болезненно сжалось. «Он сейчас похож на… Эдди, — вдруг ударила в голову мысль, пока татуированный старательно боролся с подступающим к горлу комом. — Того самого маленького Эдди, который прятался за моей спиной во время ссор родителей». По груди разлилось тепло, уголки губ невольно поползли вверх в блаженной улыбке, но Фэлл достаточно быстро подавил этот порыв. Он просто стоял и смотрел на брата, такого нового, незнакомого, но в то же время — того самого, из детства, каким он знал его лучше всех на свете. И от этого хотелось прыгать по комнате, сжать его в объятиях до хруста костей… Но Фэлл вместо этого тяжело выдохнул, собираясь с мыслями. — Да забей, — выдавил он. Эджи медленно перевёл на него взгляд, пустой и беззащитный. — Я тоже был ублюдком. Я понимал всё это время, что то, что ты мне предлагаешь, это мой лучший вариант. Но вместо этого упёрся в землю ногами. И ты же меня знаешь, Эджи… Я продолжу идти тем путём, который сам для себя выбрал. Эти твои графики и сраные таблички — не моё. Но… — Фэлл вбирает в себя воздух через нос, готовясь к последнему рывку в этом разговоре. В том самом, который назревал всё это время, но почему-то откладывался. — Я хочу сказать тебе «спасибо». За попытку. Хоть и очень тупую и неумелую. И я даю тебе обещание, что, несмотря ни на что, никуда не сгину. Не исчезну. Ты… никогда не останешься один. И ты прекрасно знаешь, что я серьезно отношусь к обещаниям, которые даю, — наконец, фыркнул Фэлл, натягивая на лицо свою привычную усмешку. Только в этот раз она была какой-то доброй и… благодарной. Эджи смотрит на брата. Долго, внимательно. Его сердце всё ещё колотится от нервов и с непривычки произносить слова, подобные этим. Но впервые за очень долгое время он испытывает облегчение. Приятное, согревающее. То, что прокатывается от шеи по плечам и прямиком по спине мурашками. Становится так спокойно и хорошо, что Эд не удерживается и слабо улыбается в ответ, успокаивая собственное дыхание. — Я принимаю твой ответ, — в привычной манере отвечает он, кивая головой. Ухмылка на лице Фэлла становится шире. — Мир, братец? — и он насмешливо протягивает ему мизинец. Эджи смотрит на этот детский жест непонимающе, приподнимая брови, но Фэлл уже посмеивается, одёргивая руку и засовывая её обратно в карман. — Шутка, конечно же. Не обольщайся. — Я и не… обольщался, — бубнит Эд, отворачиваясь, чтобы скрыть от брата тёплую улыбку. В этот момент входная дверь распахивается. На пороге Санс и Кэррот, которые бесцеремонно заходят в дом. Фэлл тут же отшатывается от них, а Эджи натягивает на лицо привычную маску холода. Двое комиков смотрят на них насмешливо и с иронией. — Мы просто замёрзли, пока ждали окончания вашего разговора, — пожимает плечами Кэррот, весело улыбаясь. — На улице лето, — холодно цедит Эд, на что и у Санса мгновенно находится ответ. — Почти осень, босс. Она… поймала нас в тиски, — и он улыбается ещё шире. Но Эджи не дослушивает. Он закатывает глаза и разворачивается в сторону лестницы на второй этаж, кинув на Фэлла последний взгляд, но теперь уже без настороженности или предвзятости. Просто спокойный такой братский взгляд. А после уходит, оставляя троицу в гостиной. Фэлл провожает его взглядом и уже готовится огрызнуться на любой едкий комментарий или неуместную шутку. Но вместо этого Санс вдруг направляется на кухню, к Папсу. А Кэррот… Он сначала пилит глазами спину Эджи, затем следит за маршрутом Санса и, наконец, вздыхает. — Сегодня вечер откровений и разрешения конфликтов, — пожимает плечами Кэрр в ответ на вопросительный взгляд Фэлла, когда он проходит мимо, чтобы тоже подняться на второй этаж. Татуированный остаётся в гостиной один. Он стоит потерянной тенью. Адреналин от недавнего разговора всё ещё разливается по телу волнами, но такими приятными, успокаивающими, словно тёплая ванна после очень холодного и промозглого вечера. Он попросту не знает, что делать дальше или что говорить, а потому, немного потаранив взглядом стену, всё же идёт к дивану, чтобы сесть. Рано или поздно Санс выйдет с кухни. Возможно, вместе с Папсом. И тогда… А чёрт с ним. Они посмотрят вместе какой-нибудь тупой фильм, где не нужно ни думать, ни, тем более, анализировать. Вместе, как раньше. Почему-то этот короткий разговор с Эджи ощущался как что-то масштабное, что-то, что сдвинуло всех и вся в этом доме с мёртвой точки. И Фэлл этому только рад. На кухне тем временем Папайрус бурил брата восторженным взглядом. Он уже собирался уходить в свою комнату, когда дверь распахнулась и в комнату вошёл Санс. Он постоял у входа буквально пару секунд, кажется, собираясь с мыслями и силами, а затем тяжело вздохнул и шагнул внутрь, прикрывая за собой дверь. Папс испытал такую волну облегчения, что не удержался от судорожного выдоха. Комик на это лишь усмехнулся и, словно ни в чем не бывало, подошёл к столу, отодвинул стул, за которым он обычно сидел на семейных ужинах, и шлёпнулся прямо в него. — Скучаешь, бро? — он подпер подбородок ладонью, всматриваясь в лицо брата. — Не волнуйся, как видишь, я «догнал» ужин в последний момент. Папс не хочет смеяться с очередной шутки Санса. Он бы мог как всегда закатить глаза или хотя бы топнуть ногой. Но вместо этого по телу прокатывает вторая волна облегчения, и он прикрывает рукой рот, скрывая улыбку. Если Санс шутит, значит, всё в порядке. Значит, всё как всегда. Значит, переживать больше не о чем. А Санс, заметив эффект от шутки, весело берет в руки вилку и продолжает: — Без паники, бро! Я пришел «приправить» наш ужин, — и он снова кидает на брата быстрый взгляд, следя за реакцией. Папс отворачивается, хотя его губы дрожат, а ладони сжимаются в кулаки. Отлично… — Без меня ужин был бы словно «пустое место», — кажется, его уже не остановить. Папайрус вздергивает голову и смотрит на брата в упор. В его глазах — веселые огоньки, тело расслабилось окончательно. Санс встречает его взгляд невозмутимостью, запихивая в рот кусок остывшего омлета. — Санс!.. — привычно вскрикивает Папс, но в его голосе откровенные смешки. — Опять твои нелепые шутки! — Такой уж я у тебя шутник, бро, — комик пожимает плечами. — Мои шутки — как гарнир, всегда к "месту"! — Санс! — уже смелее прикрикивает Папайрус. — Но ты же смеёшься, — замечает он, попутно запихивая в рот второй кусок. — Да, и меня это бесит… — бубнит младший, скрещивая руки на груди и отводя взгляд куда-то в сторону. Некоторое время они сидят в тишине, нарушаемой лишь скрежетом вилки по тарелке. Оба испытывают небывалое облегчение. Лёд наконец-то треснул, и самые дружные из всех шести братьев снова нащупали друг друга даже в темноте. Тревога отступила, чувство щемящего одиночества — тоже. Папсу сразу вспомнились те вечера, когда здесь ещё не было кузенов. Когда они сидели вот вот, вдвоём, и ужинали. Он болтал без умолку об Андайн и о всех тех людях, кого встретил за день, а Санс листал что-то в телефоне и иногда вставлял свои комментарии, из-за которых у Папайруса каждый раз нервно дёргался глаз. И всё это сейчас было так спокойно, так по-старому, по-семейному, что невольно захотелось вновь рассказать про то, что творится в академии. Но Санс опередил его. — На самом деле я хотел извиниться, — вдруг выпаливает он, и Папс непонимающе моргает, приоткрывая рот, чтобы уточнить, но старший продолжает: — Я долгое время вёл себя, как твоя стена. Всегда прикрывал. А потом просто резко отступил, даже не дал привыкнуть и… составил тебе конкуренцию. Ты, наверное, чувствуешь себя преданным. Санс опускает глаза, напряженно тараня тарелку. Его плечи явно напряжены, как и рука, что сжимала вилку. Вторая ладонь, лежащая на столе, сжимается в кулак. Он явно нервничает, отбивая под столом ритм одной ногой. Папайрус замер, слова Санса повисли в воздухе, как тонкая паутина, дрожащая от малейшего дуновения. Его сердце сжалось, но не от боли, а от внезапной теплоты, что разлилась по груди, как пар от только что снятого с плиты супа. Он смотрел на брата, на этот сгорбленный силуэт, освещённый тусклым светом кухни, и видел не только его нервозность, но и что-то ещё — уязвимость, которую Санс так редко показывал, пряча её за своими каламбурами и ухмылками. Тишина между ними тянулась, тяжёлая, но не угнетающая, а скорее заполненная невысказанными словами, которые оба боялись выпустить наружу. — Санс… — голос Папса дрогнул, и он сам удивился этой слабости, быстро кашлянув, чтобы скрыть её. Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, как будто это могло защитить его от внезапного прилива эмоций. — Ты не предавал меня. Никогда. Ты… ты всегда был моей стеной, да. Но я не хочу, чтобы ты только прикрывал меня. Я хочу, чтобы ты был рядом. Просто… рядом. Как раньше. Без этой чертовой конкуренции, без этих взглядов через плечо. Я не чувствую себя преданным. Я чувствую себя потерянным, потому что ты ушёл в свою раковину, а я не знал, как тебя вытащить. Санс медленно поднял глаза, встретившись с взглядом брата. В его зрачках мелькнуло что-то — удивление, может быть, или облегчение, — но он тут же опустил их обратно, уткнувшись в тарелку, где остатки омлета уже холодели. Его нога всё ещё отбивала ритм под столом, но теперь это было скорее от неловкости, чем от напряжения. — Я не хотел уходить, Папс, — тихо признался он, голос его стал ниже, почти шепотом, как будто он боялся, что кто-то услышит за пределами этой кухни. — Просто… всё закрутилось. Она, этот дом, эти чертовы кузены с их драмами. Я подумал, что если дам тебе шанс быть первым, то… ну, может, наконец-то вырвусь из твоей тени. А я… я сам застрял в этой круговороте, даже не заметив, как. Папайрус почувствовал, как горло сдавило, и он судорожно сглотнул, чтобы прогнать ком. Его пальцы нервно постукивали по столешнице, выбивая собственный ритм, пока он пытался собраться с мыслями. Он всегда был тем, кто держал всё под контролем, кто готовил, убирал, поддерживал порядок, но сейчас, глядя на Санса, он ощущал себя так же потерянным, как в те дни, когда они только переехали сюда, к кузенам, и всё казалось чужим. — Ты не тень, Санс, — наконец выдавил он, и в его голосе зазвучала та твёрдая нотка, которую он обычно использовал, чтобы спорить с братьями. — Ты мой брат. Моя половина. И если я вырвусь, то только с тобой, а не от тебя. Но ты… ты должен перестать думать, что мне нужно что-то доказывать. Я не хочу соревноваться. Я хочу, чтобы мы снова были командой. Как тогда, когда ты учил меня варить спагетти, а я случайно поджёг половину кухни. Санс невольно хмыкнул, уголки его губ дрогнули в слабой улыбке, и он наконец отложил вилку, подняв руки в знак капитуляции. — Ладно, бро, ты меня поймал. Тот пожар был эпичен. Но да… ты прав. Команда. Звучит как план. Только давай без новых поджогов, а то Эджи от нас точно съедет. Папс рассмеялся, коротко, но искренне, и напряжение между ними наконец-то начало рассасываться, как туман под утренним солнцем. Он наклонился вперёд, оперев локти на стол, и его взгляд стал мягче, почти просительным. — Тогда давай начнём с малого. Завтра утром — завтрак. Вместе. Ты, я, может, даже уговорим Фэлла не сбежать на мотоцикл. И… расскажу тебе про академию. Без шуток, без отговорок. Просто ты и я. Санс кивнул, и впервые за долгое время в его глазах мелькнуло что-то настоящее — не маска комика, а тепло, которое Папс помнил с детства. — Договорились, бро. Без шуток. Ну, почти без шуток. Обещать не буду, ты же знаешь, кто я такой. Они оба рассмеялись, и смех их, хоть и тихий, разнёсся по кухне, отражаясь от стен, где ещё витал запах остывшего ужина. В этот момент время остановилось, и два брата, наконец, нашли друг друга в этом лабиринте, который они сами для себя построили. И нет, они не отошли в сторону, не могли с трассы… Они просто приняли тот факт, что будут в порядке, даже если не дойдут до финиша первыми. Потому что в любом случае после исхода соревнования они поравняются друг с другом плечами и, как в старые добрые, пойдут ужинать на кухню. Вместе. Фэлл в гостиной вздрагивает, отвлекаясь от бездумного листания ленты в соцсетях, где лица незнакомцев мелькают, как призраки чужих жизней. На втором этаже вдруг становится громко — тишь, что царила до этого, разрывается выкриком, острым, как нож, вонзившийся в сердце. И он сначала вскакивает с места, напрягая мышцы, уже готовый броситься по лестнице вверх, прямиком на звук, а затем разбираться на месте — кто прав, кто виноват, кто нуждается в защите. Но через пару секунд он замирает, как будто воздух вокруг сгустился в лед. Осознание проносится в его глазах молнией, жгучей и беспощадной. Фэлл беспомощно падает обратно на диван, когда слышит уже знакомые голоса, и те слова, что они говорят, эхом отдавались в его душе. К горлу невольно подступает ком, горький и колючий, но он хмурит брови и сглатывает его через силу, борясь с подкатывающей волной слёз, что грозит прорвать дамбу. Всё, что он мог сейчас сделать, — это дать этим двоим время и возможность успокоиться, не врываясь в их боль, как ураган, а оставаясь внизу, как страж у подножия, где эхо их страданий бьёт по нему, как волны о скалу. «Ты ни в чём не виноват, слышишь, Блу?» «Не виноват…» «Ты ни в чем не виноват…» Блу прижимался к брату, словно увидел его впервые за долгие, разрывавшие душу годы разлуки — как Полина когда-то льнула к Нике, ища в ней потерянный якорь после бури. Он рыдал у него на плече, громко, не сдерживаясь, во весь голос, что вырывался из глубины, как крик утопающего, борющегося за глоток воздуха. Сжимал в дрожащих ладонях оранжевую толстовку, тянул, тянул, тянул… словно пытался вцепиться в саму жизнь, в то, что ускользало сквозь пальцы все эти годы. Его трясло мелкой дрожью, как осенний лист на ветру, из груди снова и снова вырывались сдавленные рыдания, хриплые, надрывные, полные той боли, что копилась внутри, как яд в ране. Он не мог говорить, не мог вымолвить ни слова, горло сжималось спазмом, а слёзы жгли глаза, стекая по щекам ручьями. Лишь прижимался поближе, уткнувшись носом в ткань, вдыхая знакомый запах, и неконтролируемо выл куда-то в пространство комнаты и одежды брата, как раненый зверь, наконец нашедший укрытие. Кэррот обнимал его за спину обеими руками, кольцом, крепко, словно боялся, что брат вот-вот растворится в воздухе, как мираж в пустыне. Он стоял прямо, не смея даже вздрогнуть, не смея отпрянуть или отодвинуться, его тело — как якорь в бурю, неподвижный, но готовый выдержать любой шторм. Просто стоял и смотрел невидящим взглядом куда-то перед собой, в пустоту, где воспоминания мелькали, как разбитые осколки зеркала. Трясущееся тело брата отзывалось внутри сдавленностью и безумной тоской, что жгла изнутри, чувство вины то завязывалось в тугой узел, стягивая грудь, то вновь распускалось, как ядовитый цветок, — и так по кругу, бесконечно, мучительно. Он рассказал. Он всё рассказал — как видел аварию, что врезалась в память, как ржавый гвоздь в плоть, как пытался помочь, тянул руки к искорёженному металлу, как кричала мама, её голос эхом отдавался в ушах даже сейчас, разрывая душу на части, как он оттаскивал маленького Блу подальше от ужасного зрелища, чувствуя, как мир рушится под ногами. Он рассказал всё, что видел, каждую деталь, что жгла, как кислота, — за исключением одного фактора… Того самого, когда маленький Блу выезжает на дорогу, невинный, как ребёнок в игре, не ведая, что запускает цепь трагедий. Сладкая ложь или горькая правда? Что лучше? Или, вернее, как было бы лучше? Кто-то обязательно назвал бы Кэрра трусом или подонком за эту недосказанность, за это умолчание, что висело, как дамоклов меч. Ну и пусть. Пусть говорят что хотят, пусть злятся, пусть остаются со своей правдой столько, сколько хотят, — их осуждение было ничем по сравнению с этой болью. Но сейчас, когда Блу прижимается к нему, как к последнему клочку долбаной двери посреди океана, где тонул Титаник, цепляясь за спасение в безысходности, Кэррот просто не решился сказать ему об этом. Зачем?.. Зачем ему знать? Чтобы что? Чтобы сломить сильнее, раздавить окончательно, как хрупкий стебель под ногой? Чтобы заставить испытывать чувство вины за то, где он ни в коем случае не виноват, за случайность, что случилась в детстве? Чтобы он прошёл тот же путь, что и его старший брат, — путь самоистязания, ненависти к себе, вины, что жрёт изнутри, как червь яблоко? Чтобы винил себя, ненавидел себя, как Кэррот винил его когда-то, будучи всего-лишь глупым подростком, которого за один день лишили всего и сразу — семьи, детства, нормальности? Нет, пусть лучше считает, что его брат — подонок, который бросил его в тяжёлый период, чтобы самому пережить его в одиночку, пусть думает, что вина лежит на Кэрроте, а не на нём. Пусть никогда не узнает про эту рвущую душу деталь. Пусть никогда не узнает о том периоде, когда Кэррот винил его, когда он ненавидел его. Он итак жил всё это время с чувством вины, но другого рода — думал, что мешается, что он какой-то неправильный, надоедливый… А теперь, зная правду, хоть и не полную, Блу наконец понял, что в отстранённости старшего брата не было и капли его вины. Что всё с ним так, всё правильно. Просто… Кэррот неправильный. — Ты не виноват… — повторяет Кэрр, как мантру, крепче прижимая к себе брата, чувствуя, как его собственное сердце колотится в унисон с этим дрожащим телом. Он ощущает, как ком подступает к горлу, душит, как дрожит его собственный голос, ломаясь на каждой ноте, как трясутся руки, пытаясь удержать, не отпустить, как стремительно намокает толстовка от слёз Блу, пропитываясь солью их общей боли. — Ты не виноват, Блу. — Я… я… — он пытается что-то сказать, но начинает задыхаться сильнее, сотрясаясь мелко под ладонями брата, как будто весь мир рушится заново, и Кэррот надавливает на его лопатки сильнее, прижимается подбородком к виску, чувствуя тепло кожи, биение пульса… — Не надо, — тихо шепчет он, прикрывая глаза, чтобы не дать слезам прорваться, кусая губы до крови, чувствуя, как у самого глаза стремительно намокают, жгут, как огонь. — Ничего не говори. Сейчас ты ничего не должен говорить. Всё хорошо, Блу. Просто выплесни это. Я буду рядом. И в этой комнате, пропитанной эхом рыданий и шепотом прощения, время словно застыло, давая им обоим передышку в вихре воспоминаний, что кружил вокруг. Кэррот стоял, не шелохнувшись, чувствуя, как слёзы брата впитываются в ткань, как его собственные глаза предательски горят, но он держался, ради него, ради этого момента, когда стены, что он сам возвёл, наконец треснули. Блу, уткнувшись в плечо, позволял себе развалиться на части, зная, что брат соберёт его заново, кусочек за кусочком, без осуждения, без упрёков — просто с той любовью, что была скрыта под слоями вины и отстранённости все эти годы. Они стояли так, в объятиях, что казались спасительным кругом посреди шторма, где каждый всхлип был волной, а каждый вздох — передышкой, и Кэррот шептал снова и снова, как заклинание против тьмы: "Ты не виноват, ты не виноват, ты не виноват, ты не виноват…» Он чувствовал, как его собственная вина тает, растворяется в этой близости, оставляя после себя только тепло, только надежду на то, что из этих осколков они смогут собрать что-то новое, целое, без трещин. А внизу, в гостиной, Фэлл сидел, уставившись в пустоту, слыша эхо их боли, и впервые за долгое время не злился, а просто ждал, когда эта ночь кончится, унося с собой тени прошлого. *** Утро началось с привычного гула радиоприёмника на кухне, где Папайрус, как всегда, суетился у плиты, мешая омлет в сковороде и одновременно наливая кофе в кружки для братьев. Солнечные лучи пробивались сквозь слегка запотевшие окна, окрашивая комнату в золотистый оттенок, но в воздухе уже витало что-то напряжённое, предгрозовое, как будто небо само решило намекнуть на грядущий хаос. Радио трещало, и диктор, с ноткой официальной тревоги в голосе, повторял предупреждение синоптиков: «Сегодня вечером наш город накроет мощный шторм. Ожидается ураганный ветер до 25 метров в секунду, ливень с грозой, возможны подтопления в низинах. Жителям рекомендуется запастись водой, свечами и не выходить на улицу без необходимости. Штормовое предупреждение действует с 18:00 до утра следующего дня». Папс замер с ложкой в руке, прислушиваясь, и его брови сдвинулись в задумчивой складке. Он знал, что в их доме, с его старым подвалом и не всегда надёжными окнами, такие бури могли обернуться неприятностями, и мысленно уже составлял список дел: проверить ставни, убрать садовый инвентарь, запасти фонарики. Почти две недели прошло с того момента, как Николь отправила то сообщение, что повисло над их домом, как дамоклов меч, — просьба о покое, о времени на размышления, что растянулось в вечность. Две недели молчания, ожидания, где каждый день казался повторением предыдущего, но с нарастающим напряжением, как натянутая тетива лука. И за эти дни многое изменилось в их доме — примирения, что вспыхивали, как искры в темноте, разрешая старые конфликты, но не снимая общей тоски. Братья помирились, один за другим, словно цепная реакция, начатая тем разговором Фэлла и Эджи, что разрядил воздух, как гром после долгой духоты. Фэлл теперь не огрызался на брата по мелочам, а Эджи, хоть и оставался холодным снаружи, иногда бросал взгляды, полные тихой благодарности. Санс и Папс снова шутили за ужином, их связь окрепла, как корни дерева после бури. А Кэррот с Блу... это было свежей раной, что только-только начала затягиваться, всего позавчера, когда слёзы и объятия смыли годы недосказанности. Папайрус, как всегда, взял на себя роль якоря — он готовил завтрак, раздавал кружки с кофе, пытаясь вернуть в дом хотя бы видимость нормальности. — Ребята, синоптики обещают апокалипсис вечером! Давайте подготовимся, а? Ставни проверим, фонарики найдём... — его голос был бодрым, но в глазах сквозила усталость от этих недель, где он один старался удержать всех на плаву. Санс, спустившийся первым, с растрёпанными волосами и в своей вечной толстовке, ухмыльнулся, беря кружку: — Шторм? Звучит как мой тип вечера — лёг в кровать и жди, пока всё само устаканится. Но он помог — проверил гараж, убрал инструменты, что могли улететь от ветра. Фэлл, спустившийся следом, с сигаретой в зубах, фыркнул: — Да ладно, Папс, не паникуй. Это ж не конец света. Но и он не стал спорить, вышел в сад, чтобы закрепить садовые стулья и убрать горшки с цветами, его движения были резкими, но в них сквозила та новая мягкость, что появилась после разговора с Эджи — он больше не рычал по пустякам, а иногда даже бросал взгляды на окно Ники, с тоской, что маскировал раздражением. Эджи, как всегда собранный, с ноутбуком под мышкой, кивнул: — Я проверю подвал позже, после работы. Запасные батареи для фонарей в шкафу. Его голос был ровным, но в нём слышалась та же забота, что прорвалась в разговоре с Фэллом, — он теперь позволял себе быть ближе, хоть и не показывал это открыто. Блу, спустившийся последним, с улыбкой, что казалась ярче после той ночи с Кэрротом, хлопнул Папса по плечу: — Давай я помогу с садом! Может, нарисуем план эвакуации для уток в пруду? — его шутка была лёгкой, но в глазах мелькала теплота, что появилась после слёз и объятий, — он теперь чаще был с Кэрротом, как будто наверстывая упущенное время. А Кэррот... Кэррот был тенью самого себя. Позавчерашний разговор с Блу, та ночь, где слёзы брата пропитали его толстовку, а объятия разорвали цепи вины, оставила в нём пустоту, что заполнилась апатией, густой, как туман над рекой. Он осознал, наконец, глубину своих чувств к Нике — не просто флирт, не просто игра в «сахарок», а что-то настоящее, сильное, латаное, как старая рана, что заново открылась. Две недели молчания стали пыткой: страх перед её выбором, перед тем, что она может выбрать не его, смешался с этой новой уязвимостью после примирения с Блу. Он чувствовал себя обнажённым, без брони цинизма, и теперь апатия накрыла его, как волна, — он сидел на террасе, уставившись в пустоту, мысли кружили в вихре: «Что если она выберет другого? Что если мои чувства — всего лишь эхо той боли, что я носил годами? А если она выберет меня... смогу ли я не сломать всё снова?». Папайрус подошёл к нему несколько раз, с той своей заботливой настойчивостью: — Кэрр, проверь ставни в подвале, ладно? Синоптики говорят, ветер будет сильный, вода может хлестать в окна. Кэррот кивал, но его взгляд был расфокусированным, словно через туман, — он слышал слова, но они тонули в этом внутреннем шуме, в страхе и апатии, что парализовали его. «Да, конечно, сделаю», — отвечал он механически, но не двигался, оставаясь сидеть, раскачиваясь на стуле, как маятник в заброшенных часах. Блу, заметив это, подходил, клал руку на плечо: «Кэрр, давай помогу», — но Кэррот качал головой: «Всё хорошо, я справлюсь». Но не справлялся — апатия держала его в плену, и ставни так и остались открытыми, уязвимыми перед надвигающейся бурей. Братья готовились по-своему: Санс нашёл старые свечи в шкафу, Фэлл проверил мотоцикл в гараже, чтобы он не улетел от ветра, Эджи составил список аварийных номеров и зарядил все телефоны, Папс запер садовые ворота и убрал инструменты, Блу нарисовал забавный «план выживания» с утками в главных ролях, чтобы разрядить атмосферу. Но под этой суетой сквозила общая тоска — ожидание ответа Ники, что висело над ними, как те самые тучи на горизонте. Они помирились, стали ближе, но без неё дом казался неполным, как пазл без центральной детали. И пока утро переходило в день, шторм приближался, невидимый, но неизбежный, готовый разразиться с полной силой. Вечер опустился на город внезапно, словно тяжёлая штора, отрезающая свет от тьмы. Солнце, ещё недавно висевшее над горизонтом, скрылось за плотными тучами, что набухли, как раны, готовые пролиться кровью. Воздух стал густым, пропитанным влагой, что липла к коже, оставляя после себя озноб, и ветер, сначала лёгкий, как дыхание, начал набирать силу, завывая в щелях домов, как раненый зверь. Грохот грома разорвал тишину первым, далёкий, но угрожающий, эхом отразившись от стен, а за ним последовал ливень — не просто дождь, а стена воды, хлещущая по крышам, асфальту, деревьям, с такой яростью, что казалось, небо решило смыть весь мир. Молнии вспыхивали, как вспышки фотоаппарата в темноте, освещая на миг лица домов, их окна, дрожащие от ударов ветра, и город парализовало — машины замерли на дорогах, люди прятались за дверями, а улицы превратились в реки, где вода бурлила, унося листья, мусор, мелкие ветки. В доме братьев воздух казался ещё тяжелее, пропитанный запахом ужина — остывшего мяса и овощей, что Папайрус приготовил заранее, предчувствуя хаос. Гостиная освещалась тусклым светом телевизора, где шло какое-то глупое шоу, голоса ведущих сливались с рёвом бури за окном, создавая странный, дисгармоничный фон. Санс сидел на диване, откинувшись назад, его толстовка скомкана, ноги закинуты на журнальный столик, где валялись чипсы и пустая банка из-под кетчупа. Его глаза, обычно полные иронии, теперь были прищурены от усталости, а пальцы барабанили по подлокотнику, отбивая ритм, что сливался с громом. Фэлл рядом, в углу дивана, с татуированными руками, скрещенными на груди, сигарета тлела в пепельнице на столе, дым вился вверх, оставляя горький привкус в воздухе. Его взгляд блуждал по экрану, но мысли были далеко — в тех двух неделях ожидания, где примирения с братьями принесли облегчение, но не заполнили пустоту от молчания Ники. Буря за окном отзывалась в его груди — ярость ветра, как его собственная, что кипела внутри, но теперь была приглушена, смягчена разговором с Эджи. — Чёрт, это не шторм, это апокалипсис какой-то, — буркнул Фэлл, когда новая молния осветила комнату, бросив тени на стены, а гром ударил так, что стаканы на столе задребезжали. Его голос был хриплым, пропитанным дымом, а пальцы невольно сжались в кулак, чувствуя, как вибрация от грома отдаётся в костях. — Ага, идеальное время для «выживания в джунглях», — отозвался Санс, его тон был лёгким, но в глазах мелькнула тень усталости, он потянулся за чипсами, хруст их в тишине казался громким, как треск молнии. «Если буря смоет всё, может, и нашу тоску унесёт, — подумал он, но вслух не сказал, просто подмигнул Фэллу, пытаясь разрядить напряжение, что висело в воздухе, как электричество перед ударом грома». На кухне Папайрус стоял у окна, его руки всё ещё пахли землёй от сада, где он убирал инструменты, а взгляд был прикован к буре — дождь хлестал по стеклу, оставляя разводы, как слёзы на щеках. Его сердце билось неровно, отголоски грома отзывались в груди, а мысли кружили вокруг Ники, её молчания. Эджи сидел за столом, ноутбук перед ним мерцал, пальцы стучали по клавишам, но его взгляд то и дело скользил к окну, где ветер гнул деревья, как будто пытаясь сломать их. После примирения с Фэллом он стал мягче, его холодная маска треснула, и теперь в его движениях сквозила забота. — Папс, сядь, — сказал Эджи, его голос был ровным, но в нём сквозила нотка беспокойства, когда гром ударил снова, сотрясая дом. Он закрыл ноутбук, руки легли на стол, пальцы барабанили по дереву, чувствуя вибрацию от бури. «Если шторм усилится, подвал может подтопить, — подумал он, но не сказал, не желая добавлять тревоги». — Да, да, сейчас, — отозвался Папайрус, его тон был бодрым, но руки дрожали, когда он наливал чай, пар от кружки обжёг пальцы, а запах травы из сада смешался с озоном от грозы. «Она одна там, в своём доме, а буря такая сильная, — мелькнуло в голове, но он отогнал мысль, ставя кружку перед Эджи». В комнате у Блу воздух был пропитан запахом краски и бумаги, поларойд лежал на столе, а пол был усыпан скетчами, что шуршали под ногами. Блу сидел на кровати, скрестив ноги, его глаза блестели от смеха, а руки порхали над бумагой, карандаш скользил, оставляя следы. Кэррот напротив, на стуле, книга в руках, его апатия всё ещё цеплялась за края души, но рядом с братом она отступала, как тень от света. Он открывал рандомную страницу, тыкал пальцем в строчку, зачитывал вслух, его голос был ленивым, но с ноткой веселья, а Блу начинал рисовать, его движения были быстрыми, полными энтузиазма. — «И вдруг из тьмы вынырнул дракон, дыша огнём», — прочёл Кэррот, его палец замер на странице, а губы изогнулись в усмешке, чувствуя, как тепло от этого момента разгоняет апатию, как кровь в венах. — Ха, дракон? Держи, — рассмеялся Блу, его карандаш заскрипел, рисуя чешую, огонь, детали вспыхивали на бумаге, а сердце билось быстрее, полное радости от этой близости после слёз позавчера. «Наконец-то мы вместе, без теней, — подумал он, бросая взгляд на брата». Буря за окном ревела, ветер бил в стекло, дождь стучал по крыше, как барабанная дробь, а молнии освещали комнату вспышками, оставляя после себя озноб. Дом дрожал, как живое существо, а братья, в своих уголках, чувствовали, как она проникает внутрь, холодом касаясь кожи, но их примирения держали тепло, как пламя в очаге. Буря за окном превратилась в зверя, яростно рвущегося в дом. Ветер выл, как стая волков, раздирая воздух, его порывы били по стенам, заставляя их дрожать, словно кости в лихорадке. Дождь хлестал стекла, словно тысячи крошечных кулаков, оставляя мутные разводы, что текли, как слёзы по щекам. Гром грохотал, каждый удар отдавался в груди, как молот по наковальне, а молнии разрывали тьму, освещая мир на миг, чтобы тут же погрузить его обратно во мрак. Город утопал — улицы превратились в бурлящие реки, где вода пенилась, унося мусор, ветки, чьи-то забытые зонты. В доме братьев воздух был пропитан запахом сырости, что просачивалась сквозь щели, и напряжением, что копилось, как электричество в тучах. Свет телевизора в гостиной мигал, отбрасывая тени на лица Санса и Фэлла, их глаза отражали вспышки молний, а пальцы невольно сжимались от каждого раската грома. Внезапно свет погас. Тьма накрыла дом, как чёрное одеяло, разом отрезав звуки телевизора, гудение холодильника, мягкое мерцание ламп. Тишина, что последовала, была оглушительной, нарушаемой лишь рёвом бури и новым звуком — журчанием воды, что доносилось снизу, из подвала. Санс замер, его рука, тянувшаяся за чипсами, повисла в воздухе, а дыхание стало резким, как будто кто-то сжал его лёгкие. Фэлл вскочил, его сигарета упала в пепельницу, тлеющий огонёк мигнул и погас, как надежда. Его сердце заколотилось, адреналин разлился по венам, горячий и острый, как укол. — Какого чёрта? — прорычал Фэлл, его голос прорезал тьму, хриплый от дыма и ярости. Он шагнул к окну, где молния осветила его лицо, искажённое смесью гнева и тревоги. «Подвал, ставни... Кэррот, мать твою, — мелькнуло в голове, и кулаки сжались до боли в костяшках». — Похоже, щиток накрылся, — отозвался Санс, его тон был спокойным, но пальцы нервно теребили край толстовки, а глаза шарили по темноте, пытаясь уловить хоть что-то. «Если вода в подвале, то это пиздец, — подумал он, но вслух не сказал, вместо этого нашаривая телефон, чей экран вспыхнул, как маяк». На кухне Папайрус уронил кружку, горячий чай плеснул на руку, обжигая кожу, но он не заметил, его взгляд был прикован к двери в подвал, откуда доносилось зловещее журчание, словно кто-то открыл кран в бездонной яме. Его сердце сжалось, как будто буря добралась до его груди, а мысли закружились: «Ставни, я же просил, я же говорил...». Эджи встал, его стул скрипнул, звук резанул по нервам, а руки уже шарили по столу, ища фонарик, пальцы дрожали, чувствуя холод металла. — Подвал, — коротко бросил Эджи, его голос был холодным, но в нём дрожала нотка паники, что он тут же подавил. Он шагнул к двери, свет его телефона осветил лестницу, где вода уже поднималась, тёмная и мутная, как река в кошмаре. — Я просил его, Эджи, я просил! — выкрикнул Папайрус, его голос сорвался, полный отчаяния, он бросился к двери, ботинки зашлёпали по полу, а руки дрожали, когда он дёрнул ручку. «Почему я не проверил сам?» — мысль жгла, как кислота, а запах сырости ударил в нос, пропитывая лёгкие. В комнате Блу свет фонарика с телефона дрожал в его руках, освещая скетч, где дракон всё ещё пылал на бумаге. Он замер, карандаш выпал из пальцев, звякнув о пол, а глаза расширились, когда журчание воды достигло его ушей. Кэррот, сидевший напротив, уронил книгу, страницы захлопнулись с глухим звуком, а его лицо побледнело, апатия сменилась ужасом, как будто буря ворвалась в его душу. Он вскочил, его движения были резкими, пальцы вцепились в край стола, дерево скрипнуло под напором. — Блу, это подвал, — хрипло выдавил Кэррот, его голос дрожал, а глаза метались, ловя тени, что плясали в свете молний. «Я не закрыл ставни, я не закрыл... — мысль била по вискам, как молот, и чувство вины, старое, знакомое, вспыхнуло с новой силой, как пожар, пожирающий сухую траву». — Кэрр, что... что там? — Блу шагнул к нему, его голос был тонким, почти детским, а пальцы сжали рукав брата, ткань толстовки смялась под напором. «Мы только помирились, только начали заново, а теперь это, — мелькнуло в голове, и страх, холодный, как вода, что поднималась снизу, сжал его грудь». Гостиная наполнилась топотом, Фэлл и Санс уже были на ногах, их шаги гулко отдавались в темноте, свет телефонов разрезал мрак, как ножи. Фэлл рванул к лестнице в подвал, его ботинки скользили по полу, а сердце колотилось, как мотор, готовый взорваться. Санс следовал за ним, его дыхание было тяжёлым, а мысли путались: «Щиток, вода, пожар... надо выключить всё». На кухне Папайрус и Эджи уже открыли дверь в подвал, вода хлынула на пол, холодная и мутная, заливая ботинки, пропитывая носки, её запах — сырость, плесень, земля — ударил в нос, вызывая тошноту. — Чёрт, вода! — заорал Фэлл, его голос перекрыл гром, он спустился на пару ступеней, вода доходила до щиколоток, ледяная, как смерть, а свет фонарика выхватил хаос: коробки, инструменты, старые книги плавали, как обломки корабля. Его кулаки сжались, ярость и паника смешались, он обернулся к Папайрусу: —Где Кэррот? Это он не закрыл ставни, да? — Я просил его, Фэлл, я просил! — Папайрус почти кричал, его голос дрожал, слёзы жгли глаза, но он не дал им пролиться, его руки шарили по стене, ища хоть что-то, чтобы остановить воду. Эджи, стоя по колено в воде, пытался дотянуться до щитка, его пальцы скользили по мокрому металлу, фонарик дрожал в руке, а сердце билось так, будто хотело вырваться. «Короткое замыкание, если не выключим, будет пожар, — он не говорил вслух, но его движения были точными, как у хирурга, несмотря на панику, что жгла изнутри». Санс подбежал, его толстовка намокла, прилипнув к телу, он протянул фонарик: — Эджи, держи, я попробую перекрыть воду! — его голос был хриплым, а пальцы дрожали, но он двигался, как будто буря внутри была сильнее той, что снаружи. Кэррот и Блу ворвались на кухню, их шаги были тяжёлыми, ботинки хлюпали по полу, вода уже добралась до первого этажа, тонкой плёнкой покрывая плитку. Кэррот замер, увидев хаос, его лицо исказилось, как будто кто-то ударил его в живот. «Это я, я не закрыл», — мысль жгла, как раскалённый уголь, а горло сжалось, не давая вымолвить ни слова. Блу вцепился в его руку, его пальцы дрожали, а глаза были полны страха: — Кэрр, что делать? Что делать? — его голос сорвался, а слёзы уже катились по щекам, смешиваясь с дождём, что капал с волос. — Всем в подвал, надо выключить щиток! — рявкнул Эджи, его голос был, как удар хлыста, он повернулся к Кэрроту, его глаза сверкали гневом, но он сдержался, понимая, что сейчас не время. «Ты облажался, но мы справимся», — подумал он, но не сказал, вместо этого указал на лестницу: — Фэлл, Санс, помогите! Братья бросились вниз, вода уже доходила до колен, холодная, как лёд, она тянула вниз, как руки утопленника. Фонарики мигали, выхватывая из тьмы плавающие обломки, стены, покрытые плесенью, и щиток, что искрил, как умирающая звезда. Папайрус, стоя по пояс в воде, пытался перетащить коробки, его руки дрожали, а дыхание срывалось, слёзы смешивались с дождём на лице. — Мы всё исправим, мы всё исправим, — повторял он, как мантру, но голос дрожал, а сердце разрывалось от вины за то, что не проконтролировал. Кэррот, наконец, шагнул вперёд, его движения были резкими, он бросился к щитку, вода хлюпала под ногами, а руки тряслись, когда он пытался открыть крышку. Блу стоял у лестницы, его фонарик дрожал, освещая братьев, что боролись с водой, их силуэты казались призраками в этом хаосе. Его сердце колотилось, страх и любовь к ним смешивались, как краски на палитре, и он крикнул: — Кэрр, осторожно! — его голос был тонким, но полным силы, как будто он мог удержать брата одним звуком. Буря снаружи ревела, гром бил по ушам, но внутри дома разгоралась другая буря — их единства, их отчаянной попытки спасти то, что ещё можно было спасти, несмотря на вину, страх и тьму, что грозила поглотить всё. Вода в подвале бурлила, как живое существо, что проснулось от долгого сна и теперь рвалось наверх, заливая ступени, пропитывая воздух запахом сырости и плесени, что щипал ноздри, оставляя после себя горький привкус. Фонарики в руках братьев дрожали, их лучи метались по тёмной поверхности, выхватывая плавающие обломки — старые коробки, раскисшие от влаги, инструменты, что звенели, сталкиваясь друг с другом, как кости в могиле, и книги, страницы которых размякли, превратившись в бесформенную массу. Холод проникал сквозь одежду, липнул к коже, как вторая шкура, вызывая мурашки, что пробегали по спине, а звук журчания эхом отдавался в ушах, смешиваясь с рёвом бури снаружи, где ветер выл, как раненый волк, и гром бил, сотрясая стены. Фэлл стоял по колено в воде, его ботинки тонули в мутной жиже, что тянула вниз, как цепкие пальцы, а сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Его кулаки сжимались и разжимались, пальцы белели от напряжения, а взгляд метался по подвалу, ища хоть что-то, чтобы остановить этот хаос. Он схватил ближайшую коробку, пытаясь оттащить её от щитка, вода плеснула ему на лицо, холодная, как слёза океана, но коробка была слишком тяжёлой, пропитанной влагой, и он рыкнул, отбрасывая её в сторону с плеском, что эхом разнёсся по помещению. — Дофилософствовался, придурок?! — заорал он, повернувшись к Кэрроту, его голос прогремел, перекрывая гром, полный ярости, что кипела внутри, как лава, готовая излиться. Его глаза сверкали в свете фонарика, лицо исказилось, а пальцы указывали на брата, дрожа от гнева. «Ты, мать твою, ты виноват во всём этом дерьме, ты и твои грёбаные размышления, — металась мысль в голове, жгучая, как сигаретный ожог, и он шагнул ближе, вода хлюпнула под ногами, оставляя следы на полах». Кэррот стоял там, вода доходила ему до бёдер, холодная, как его собственная апатия, что теперь трескалась, как лёд под ногами. Его лицо побледнело, губы сжались в тонкую линию, а глаза, обычно полные цинизма, теперь были полны стыда, что поглощал его, как трясина, тянущая вниз, в бездну вины. Он не ответил, просто смотрел на хаос, что сам вызвал, его руки висели вдоль тела, пальцы дрожали, чувствуя, как вода пропитывает одежду, липнет к коже, а сердце сжималось, как будто кто-то давил на него кулаком. «Это моя вина… моя… я не закрыл, я не послушал, — мысль крутилась, жгучая, как кислота, разъедающая изнутри, и стыд, впервые за долгое время, накрыл его волной, душной, невыносимой, заставляя горло сжиматься, а дыхание сбиваться». — Заткнись. Не время, — прервал Эджи, его голос был резким, как удар. Он стоял у щитка, пальцы скользили по мокрому металлу, пытаясь открыть крышку, вода плескала ему на лицо, оставляя дорожки. Его глаза горели холодным огнём, а сердце колотилось, адреналин разливался по венам, острый, как игла, но он держал себя в руках, как всегда, его движения были точными, несмотря на панику, что подкатывала, как волна. «Нельзя сейчас драться, надо думать, иначе всё утонет, — пронеслось в голове, и он кивнул Фэллу, пытаясь утихомирить». — Думаем. Отель? Можем вызвать такси, переждать там. Фэлл фыркнул, его дыхание было тяжёлым, пар от него клубился в холодном воздухе подвала, а кулаки сжались сильнее, ногти впились в ладони, оставляя полукружия. Он шагнул назад, вода хлюпнула, пропитывая штаны, и бросил взгляд на Эджи. Его голос был полон раздражения, но в нём сквозила тревога, что жгла изнутри. — Отель? В такую бурю? Ты сдурел? — он указал на окно, где ветер бил по стеклу, оставляя трещины в тишине, а молния осветила его лицо, полное гнева. — Такси не приедет, дороги размыты, деревья повалены, мы в ловушке, — мысль ударила, как гром, и он повернулся к Сансу, ища поддержки. — На улицу выйти — уже подвиг. Машины мы не заведём, да и ехать в такую погоду — самоубийство. Аварийку ждать до утра. Мы в ловушке, — спокойно сказал Санс, его голос был ровным, но пальцы теребили толстовку, ткань намокла, прилипнув к телу, а глаза шарили по подвалу, оценивая ущерб. Он стоял по колено в воде, холод проникал в кости, оставляя озноб, а сердце билось ровно, но внутри бушевала своя буря. Все замолкли, тишина повисла, тяжёлая, как вода, что продолжала подниматься, уже доходила до бедер, холодная, мутная, пропитанная запахом земли и плесени. Их дыхания смешивались, пар клубился в воздухе, а фонарики дрожали, выхватывая лица — искажённые гневом, виной, страхом. Папайрус стоял, его руки дрожали, слёзы жгли глаза, он сжимал фонарик так, что костяшки побелели, а мысли кружили: «Мы не остановим это, вода не уйдёт, дом утонет». Эджи замер у щитка, его пальцы застыли, осознание ударило, как молния: «Аварийка не приедет, буря слишком сильна, дороги заблокированы, нам надо уходить». Фэлл сжал зубы, его челюсть заныла, а взгляд метался, ища выход, гнев на Кэррота смешался с беспомощностью. Кэррот стоял, вода обтекала его, холод проникал в поры, но стыд жёг сильнее, он не смел поднять глаза, его плечи сгорбились, а горло сжалось. «Это моя вина, моя апатия, я подвёл всех, — мысль давила, как камень на груди, поглощающий, невыносимый стыд, что он не испытывал годами, теперь накрыл его, как волна, душная, не дающая вздохнуть.» — А может... к Нике?.. — тихо сказал Блу, его голос прорвался сквозь тишину, тонкий, дрожащий, как свет фонарика в его руке. Он стоял у лестницы, вода лизала его ботинки, холод пробирал до костей, а глаза были полны страха, но в них мелькнула надежда, как молния в тьме. — Это рядом, двадцать шагов, она впустит нас, несмотря ни на что, — продолжил он, и его пальцы сжали рукав Кэррота, ища поддержки. Все замолкли. Тишина повисла, как перед громом, и они, как по команде, повернули головы в одну сторону — к её дому, что маячил за окном, сквозь стену дождя и ветер, что ревел, как зверь. Двадцать шагов через бушующую стихию, через ливень, что хлестал, как плеть, через ветер, что сбивал с ног, но это был их единственный выход, их ковчег в этом потопе. Осознание ударило, как волна, — они не могли остаться, дом тонул, аварийка не приедет, буря заперла их, но её дом, её свет, манил, как спасение, несмотря на молчание, несмотря на просьбу. Фэлл сжал кулаки, его дыхание стало тяжёлым. «К Нике? После всего? Но чёрт, да, куда ещё, — подумал он». Санс кивнул, его глаза сузились: — Она впустит, она всегда впускала. Эджи кивнул, его голос был твёрдым: — Идём, — и он сделал первый шаг, проталкиваясь бёдрами сквозь толщу воды к столу, чтобы забрать оттуда коробку с телефонами и свой ноутбук. — Она одна там, мы поможем друг другу, — Папайрус сглотнул ком, слёзы жгли. Кэррот поднял голову, стыд жёг, но надежда мелькнула: может, это шанс искупить. Блу улыбнулся, его рука сжала руку брата сильнее. И они двинулись, шаги хлюпали по воде, сердца колотились, буря ревел снаружи, но внутри росло решение — бежать к ней, через хаос, к единственному свету в этой тьме. Это было словно в апокалипсисе. Эджи, обмотав коробку с телефонами, зарядками и ноутбуком курткой, кивнул Папсу, который уже успел метнуться в коридор и собрать оттуда документы и кошельки с картами. Нужно было спасать всё самое необходимое. Фэлл, ругаясь, пытался зашнуровать свои берцы, но мокрая шнуровка выскальзывала из пальцев. Санс просто схватил его за рукав футболки, вытягивая на улицу. Кэррота потянул за собой Блу, уверенно и спокойно, словно ни в чем не бывало. Едва все шестеро оказались на улице, их мгновенно обдало, словно из ведра. Нет… целый водопад нескончаемыми потоками хлестал по головам и спинам. Ветер был настолько сильный, что идти против него было сущим испытанием. Он буквально сдувал в обратном направлении. Гром ударил так громко, что даже Эджи вздрогнул, а Папс и Блу вскрикнули в унисон. Совсем рядом блеснула молния. И все шестеро, переглянувшись, побежали. Едва ли не галопом. Фэлл и вовсе перескочил через забор с прыткостью, достойной лёгкого атлета. Остальные пробежали через калитку, а после ринулись на террасу соседнего дома, где татуированный уже барабанил в дверь чуть ли не со всей силы, достигнув места назначения первым. Блу уже начал сомневаться в гениальности своей идеи, жмуря глаза от затекающих в них капель воды. Он забился под спасительный купол террасы Николь вместе с остальными. Тело било мелкой дрожью то ли от волнения, то ли от стыда, то ли от холода, а может, от всего и сразу. Фэлл продолжал барабанить в дверь, пока Эджи не одёрнул его за плечо, приставляя палец к своим губам, мол, потише будь, а то напугаешь. Татуированный, тяжело дыша, просто кивнул брату и даже спорить не начал. Минута прошла в ожидании. В определённый момент шесть сердец уже ухнули вниз от подозрений, что им и вовсе не откроют, оставив в этом аду. Ника ведь и не обязана была их пускать… Папс уже грустно опустил голову и начал оглядываться по сторонам в поисках ближайших домов соседей, которые могли бы принять их шестерых в такой буйный вечер. Но он мгновенно поворачивает голову на входную дверь, когда замок, перекрикивая шум ветра и дождя по асфальту, щёлкает. Дверь распахивается, опаляя лица и продрогшие тела всех шестерых тёплым воздухом. Аромат шоколада и чего-то сдобного ударил в нос, едва не выбивая из-под ног землю. Контраст был моментальным. Они стояли на террасе, промокшие, злые, расстроенные, замершие. За их спинами сверкали молнии, бил гром, колотил по земле ливень и задувал невыносимо холодный и сильный ветер, снося со своего пути всё, что не прикручено. А напротив… Стояла она. Ника. Растрёпанная, в огромной белой рубашке и домашних шортах, которые едва выглядывали из-под рубахи, босая. На её пальцах, замерших в воздухе где-то на уровни груди — шоколад, на лице — изумление и… волнение. Её обдувает ветром, сдувая волосы назад, и она тут же ёжится. — Заходите. Быстро, — бросает девушка, даже не поздоровавшись, и отходит назад, чтобы впустить их. Все шестеро даже не переглядываются, а тут же с готовностью шмыгают в дом. Едва дверь за ними прикрывает Кэррот, защелкивая на замок, по толпе проходится вздох облегчения. У Ники дома было тепло, хорошо, горел свет в коридоре и в гостиной. Яркий такой, слегка желтоватый. Вокруг было чисто, спокойно, по-домашнему. Санс сразу по привычке кидает взгляд на тумбочку в коридоре, где обычно царил творческий беспорядок из косметики и духов, но с удивлением подмечает, что там убрано и даже пыль протёрта. Откуда-то из глубины дома доносится сладких запах выпечки. В воздухе царит покой и удовлетворение, настолько тёплое и домашнее, что в контрасте с последними событиями вызывает в глазах невольное пощипывание от подступивших слёз. Эджи тут же начинает стягивать с себя промокшую кофту, пока что не говоря ни слова. Он внутри этого дома, в отличие от остальных, вообще впервые. Растерянность, облегчение и предвкушение смешиваются воедино, а потом вообще взрываются невольным смущением, когда Николь молча шагает к нему, перехватывая ту самую кофту и выдёргивая её из его рук. Он хочет возразить или сказать хоть что-нибудь, но взгляд скользит по такому её беззащитному и домашнему образу, и сердце невольно замирает, а слова застревают в глотке. Ника молча осматривает каждого, прижимая кофту Эджи к груди. Блу смотрит прямо на неё, счастливый и довольный. Все две недели он не мог к ней подойти, а тут она так близко, что можно руку протянуть и коснуться. Делать он этого не стал, конечно же, но самого факта такой близости и взаимодействия уже хватило, чтобы настроение подскочило куда-то вверх. Санс медленно стягивает с себя ветровку, щурясь и хмурясь от холода, старается не встречаться с Никой взглядами. Для него обстановка, в отличие от Блу, была напряженной и неловкой. Впрочем, как и для Фэлла. Он вообще замер у самого входа рядом с Кэрротом и стоял, скрестив руки на груди и не двигаясь, даже не пытаясь снять с себя мокрую одежду. Папс переминался с ноги на ногу, смущенно тёр шею холодными руками, словно пытаясь согреться. Он смотрел на Николь виновато, словно щенок, которого носом в мочу тыкают. А Кэррот… он даже глаз от пола не поднимал. Лишь руки в карманы своих штанов сунул и стоял, облокотившись на дверь. Он чувствовал себя раздавленным. Таким виноватым, что даже говорить и шутить не хотелось. А если Кэрру не хочется шутить и говорить, то это уже серьезно. Первым заговорил Папс. — Ника, прости!.. У нас… у нас дома ЧП! — на этих словах Фэлл угрюмо хмыкнул и толкнул Кэррота в бок локтем, но тот даже не двинулся. — Нам бежать-то больше некуда было. Спасибо, что ты… ну… — он почесал затылок, нервно и неловко. — Приняла нас… Они ожидали, что Николь будет злиться. Что она расстроится или обидится на них за вторжение, хотя их же чётко попросили не подходить к ней сейчас. Ожидали осуждающего, разочарованного или хотя бы скептичного взгляда. Но этого не последовало. Вместо этого Ника, кажется, пропустив слова Папайруса мимо ушей, внимательно осматривала каждого из них с беспокойством и… заботой. Почти материнской. А потом, убедившись, что никто не поранился, вздыхает. — Ничего страшного. Никто не застрахован от подобного, — лёгкость и спокойствие в её голосе вызвали у братьев замешательство. Она говорила с ними, как ни в чем не бывало. Словно они — её близкие родственники, которые приехали погостить, а не группа вторженцев-соседей. — Разувайтесь, раздевайтесь. Я нарою вам одежду среди того, что у меня есть. Есть всякие оверсайз шмотки… И немного от бывшего. Ещё немного от двоюродного брата. Вообщем, соберём. А потом каждый пойдёт в ванную. Нужно согреться, а то заболеете, — Николь посмотрела на кофту Эджи в своих руках, которая всё это время стекала на пол холодными струйками. — Кидайте всё мокрое на пол, я постираю, — а потом отворачивается, уходя в сторону ванной. — Я помогу! — тут же подключается Папс, но Ника прерывает его одним движением ладони. — Нет, Папс, я сама, — а затем исчезает за поворотом коридора. Братья замерли в коридоре, словно статуи, вырезанные из льда, что только-только начали таять под тёплым дыханием дома. В воздухе витал запах шоколада, сладкий и манящий, что пробивался из кухни и гостиной, смешиваясь с ароматом свежей выпечки, теплом, что обволакивало кожу, оставляя после себя мурашки — не от холода, а от внезапного контраста. Мокрая одежда липла к телу, как вторая кожа, холодная и тяжёлая, вода стекала с волос на пол, образуя лужицы, что блестели в жёлтом свете ламп. Фэлл стоял у двери, его плечи напряжены, руки скрещены на груди, а взгляд блуждал по коридору, цепляясь за детали — чистая тумбочка, где обычно царил хаос, пол, что блестел, как после уборки, и это вызывало в нём странное ощущение, как будто он вторгся в чужой мир, где всё было слишком идеально, слишком спокойно. «Чёрт, она нас впустила, просто так, без вопросов, — метнулась мысль в голове Фэлла, жгучая, как сигаретный дым, что всё ещё стоял в горле, и он невольно сжал кулаки, чувствуя, как ногти впились в ладони. Облегчение смешалось с виной, что грызла изнутри, — они нарушили её просьбу, ворвались, как буря, и теперь стояли здесь, мокрые и беспомощные». Папайрус, всё ещё переминаясь с ноги на ногу, его ботинки хлюпали, оставляя грязные следы на чистом полу, бросил взгляд на Нику, что исчезла за поворотом, и его сердце сжалось, как будто кто-то стиснул его в кулаке. Он чувствовал себя щенком, что набедокурил, а теперь ждёт наказания, но вместо этого получил ласку — и это сбивало с толку, вызывая прилив тепла в груди, что боролось с холодом от мокрой одежды. — Ника... она не злится, — пробормотал он, голос его был тихим, почти шёпотом, как будто он боялся спугнуть этот момент, его пальцы нервно теребили край рубашки, ткань липла к коже, вызывая озноб. «Я думал, она нас прогонит после всего, — подумалось ему, и он невольно улыбнулся, слабо, но искренне, бросив взгляд на братьев». Блу стоял рядом с Кэрротом, его рука всё ещё сжимала рукав брата, ткань намокла, пропитанная дождём, а пальцы дрожали от смеси холода и волнения. Его глаза блестели, полные благодарности, что переполняла грудь, как тёплая волна, смывающая страх. «Она впустила нас, она не отвернулась, — мысль грела, как огонь в камине, и он невольно шагнул ближе к Кэрроту, чувствуя тепло его тела сквозь мокрую одежду». — Она... она такая добрая, — выдохнул Блу. Он стянул с себя ветровку, ткань шлёпнула на пол, оставляя лужу, и он поёжился, чувствуя, как холод отступает под тёплым воздухом дома. Кэррот стоял неподвижно, облокотившись на дверь, его руки в карманах штанов, пальцы сжимали ткань, как будто ища опору в этом хаосе. Стыд грыз его изнутри, как червь в яблоке, поглощающий, невыносимый, после той апатии, что привела к потопу, его вина казалась тяжёлой, как вода в подвале. «Это моя вина, я не закрыл ставни, я подвёл всех, а теперь она нас спасает, — мысль жгла, как кислота, и он не смел поднять глаза, его дыхание было тяжёлым, прерывистым, а сердце колотилось, полное раскаяния, что он не испытывал годами». — Кэрр, ты в порядке? — тихо спросил Блу, его голос был заботливым, рука коснулась плеча брата, тепло ладони пробилось сквозь ткань, но Кэррот лишь кивнул, не поднимая глаз, его губы сжались в тонкую линию. Санс стянул с себя толстовку, ткань прилипла к коже, вызывая мурашки, он бросил её на пол, лужа расплылась, и он фыркнул, пытаясь разрядить неловкость. — Малая, как всегда, в своём репертуаре, — пробормотал он, голос его был лёгким, но в нём сквозила усталость. Он потёр руки, пытаясь согреться, а взгляд скользнул по коридору, где запах выпечки манил, как обещание тепла. Эджи стоял, его кофта уже была в руках Ники, он чувствовал себя обнажённым, не только от холода, но от этой внезапной заботы, что обволакивала, как тёплый плед. Его пальцы невольно потянулись к рубашке, ткань намокла, липла к телу, а сердце стучало неровно, полное смеси благодарности и смущения. Он удовлетворенно кивнул братьям, повернув на них голову. — Разувайтесь, не стойте, — сказал он, его тон был командным, но мягким. Эд стянул ботинки, они шлёпнули на пол, вода плеснула, и он поёжился, чувствуя, как тепло дома проникает в поры. Фэлл наконец двинулся, его берцы оставляли грязные следы, и он стянул их. Ткань скрипнула, а холод от пола пробрался по ногам, вызывая озноб. Он бросил взгляд на Кэррота, гнев всё ещё тлел внутри, как угли, но теперь смешался с пониманием — брат выглядел разбитым, и это остудило ярость. — Эй, придурок, шевелись, — буркнул он, но в голосе не было злости, только грубая забота. Он толкнул Кэррота в плечо, движение было лёгким, как будто пытаясь вывести из ступора. «Он виноват, но в дерьме в итоге мы все вместе, — подумалось ему, пока он стягивал футболку». Кэррот медленно поднял глаза, стыд жёг изнутри, как пламя. Он стянул толстовку, вода стекла на пол. Кэрр поёжился, чувствуя, как холод отступает, но вина остаётся, тяжёлая, как камень. — Простите... это моя вина, — прошептал он, голос его был хриплым, полным раскаяния. Он не смел смотреть на братьев, его пальцы дрожали, сжимая ткань. Папайрус шагнул к нему, его рука легла на плечо Кэррота, тепло ладони пробилось сквозь холод, и он улыбнулся, слабо, но искренне. Поначалу он разозлился на кузена, хотел хорошенько его отчитать и посвятить минут тридцать лекции на тему базовых правил безопасности. Но когда он увидел этот потерянный вид Кэррота желание улетучилось само собой, оставляя только теплоту, сострадание и желание утешить. — Ничего, Кэрр, все целы, а это главное, — сказал он, попутно стягивая с себя свою рубашку. Блу кивнул, его глаза заблестели. Кажется, он был единственным, кому искренне сейчас было хорошо. А что? Тут тепло, пахнет вкусно, Ника не разозлилась, так ещё и заговорила с ними впервые за эти две мучительные недели. Разве может быть подобная ситуация и дальше оставаться плохой? Он просто стянул с себя штаны, оставшись в боксерах. Холод отступал, а тепло дома обволакивало, как объятие. Они стояли в коридоре, мокрые, раздетые. Лужи на полу блестели, а воздух был полон тепла, манящего запаха еды. Их дыхания смешивались, пар клубился, и неловкость висела, как туман, но под ней росло облегчение, как росток после дождя. Они ждали Нику, их мысли кружили вокруг неё, вокруг этого дома, что стал спасением в хаосе, и каждый чувствовал, как вина, страх, холод отступают, оставляя место для чего-то нового, теплого, как её взгляд. В этот момент из ванной раздался шум, Ника вернулась. В её руках — стопка одежды. Она шла легко, босые ноги шлёпали по полу. На её лице не было и грамма волнения ровно до тех пор, пока она не обратила внимание на всех парней в своём коридоре. Взгляд невольно скользнул по каждому. Подтянутое тело Эджи, рельеф мышц на торсе Блу, мускулистое тело Фэлла, полностью покрытое хаотичными татуировками, сухая и поджарая фигура Кэррота, спортивное тело с заметными кубиками пресса у Папса и абсолютно плоский, вопреки всем ожиданиям о животике, торс Санса. Щёки мгновенно зарделись, глаза — расширились. Николь замерла посреди коридора, а затем резко отвернулась в противоположную сторону. «Не смотри, не смотри, не смотри… — билось в сознании, хотя другая его часть упёрто просила подсмотреть ещё хотя бы немного». — Я вам что, командир роты?.. — смущенно пролепетала Ника, стоя к ним спиной. Её голос прозвучал очень высоко, почти писком, что выдавало смущение с потрохами. — Чего вы по струночке передо мной выстроились?! Забирайте! — и она, не глядя и даже не поворачивая головы, протянула им одежду, жмуря глаза. Тишина, нарушаемая лишь гулом бури за стеной и тихим шуршанием ткани в её руках, растянулась, как натянутая струна. Она стояла к ним спиной, напряжённая, уязвимая, и эта её поза, эта дрожь в голосе, ударили по каждому из братьев сильнее, чем ледяной дождь. Секунда молчания, другая… И воздух в коридоре, до этого просто неловкий, стал густым, почти раскалённым от смеси их смущения, её стыдливости и общей абсурдности ситуации. Первым опомнился Санс. Он фыркнул, коротко и тихо, и этот звук, словно щелчок пальцев гипнотизёра, вывел всех из оцепенения. Он лениво шагнул вперёд, его босые ноги шлёпнули по мокрой плитке, и он, не глядя, вытянул из стопки, протянутой Никой, первую попавшуюся футболку и шорты. — Спасибо, малая, — его голос был спокойным, с привычными ленивыми нотками, но в нём сквозила тёплая, почти отеческая забота. — Не переживай, мы тут не на кастинге в мужской стриптиз. Хотя, с такой-то публикой, — он кивнул на братьев, — мы бы точно промокли до нитки. Папайрус, услышав очередной каламбур, хотел было по привычке возмутиться, но вместо этого лишь благодарно улыбнулся брату. Шутка, пусть и неуместная, разрядила обстановку. Он решительно шагнул вперёд, его движения были полны той самой ответственности, что не покидала его даже в таком виде. Он аккуратно взял себе комплект одежды, стараясь не коснуться пальцев Николь. — Ника, прости нас, пожалуйста, за эту неловкость, — его голос звучал мягко, виновато. — Мы сейчас быстро оденемся и… и больше не будем тебя смущать! Честное слово! Следом за ним, словно очнувшись, двинулся Блу. На его лице сияла широкая, обезоруживающая улыбка, полная восторга и извинения одновременно. Он почти подпрыгивая подлетел к Николь и быстро схватил одежду, его пальцы случайно коснулись её, и он тут же отдёрнул руку, словно обжёгшись. — Ой! Прости! — выпалил он, заливаясь румянцем, но тут же снова улыбнулся. — Спасибо большое! Твоя одежда… она так вкусно пахнет! Фэлл сдвинулся с места последним из тех, кто решился подойти. Он шёл тяжело, хмуро, его взгляд буравил пол. Он не смотрел на неё, не хотел видеть её смущения, потому что оно отзывалось в нём глухой, раздражённой нежностью. Он грубо выхватил из стопки футболку и штаны, его движения были резкими, почти злыми, но эта злость была направлена не на неё, а на саму ситуацию, на собственную беспомощность. Он хотел укрыть её, спрятать от их взглядов, от всего мира, а вместо этого они стояли тут, полуголые, и заставляли её краснеть. — Иди уже, — буркнул он, не глядя на неё, и отошёл в самый дальний угол коридора, отворачиваясь ото всех, чтобы быстро натянуть на себя сухую одежду. Эджи так и стоял на месте, его лицо было непроницаемым, но в глазах, если присмотреться, плескалось что-то новое — растерянность. Он, привыкший контролировать всё, сейчас потерял контроль над самой базовой ситуацией. Он смотрел на её спину, на то, как напряжены её плечи, и внутри него боролись два желания: первое, логичное, — взять одежду и прекратить этот фарс; второе, иррациональное, — подойти, накинуть на неё плед, увести в комнату и принести ей горячий шоколад, защитив от этого неловкого момента, который они же и создали. Он медленно подошёл, его движения были выверенными, и взял одежду. Его пальцы на долю секунды накрыли её ладонь. Он почувствовал, какая она горячая. — Спасибо, Николь, — его голос прозвучал ровно, но в нём была непривычная теплота. — Мы ценим твою помощь. Только Кэррот не двигался с места. Он так и стоял, прислонившись к двери, руки в карманах мокрых штанов. Вина душила его, и он просто не мог заставить себя подойти. Смотреть на неё, такую добрую и заботливую после того, как он стал причиной их катастрофы, было невыносимо. Он видел, как она дрожит, и каждое это движение отзывалось в нём новой волной самобичевания. Николь, почувствовав, что стопка в её руках опустела, наконец, медленно повернулась. Её щёки всё ещё горели, но она заставила себя посмотреть на них. Большинство уже натягивали на себя сухие вещи. Только Кэррот стоял у двери, бледный и неподвижный. — Кэррот? — её голос прозвучал тихо, почти вопросительно. Он вздрогнул, услышав своё имя, и медленно поднял на неё глаза. В них была такая вселенская тоска, что у Николь сжалось сердце. Она подошла к нему, протягивая последнюю футболку и шорты. — Твоё, — мягко сказала она. Он смотрел на одежду, потом на её лицо, и его губы дрогнули. Он медленно взял вещи из её рук, его пальцы были ледяными. — Прости, — прошептал он, и это слово прозвучало, как приговор. — Потом, — так же тихо ответила она, а затем обвела взглядом всех остальных, кто уже почти оделся, и её голос обрёл твёрдость. — Ванная свободна. Кто первый? И не спорьте, — она слабо улыбнулась. — Решайте на камень-ножницы-бумага. А я… я пойду поставлю чайник. Кажется, эта ночь будет долгой. И она ушла на кухню, оставив их одних в тёплом коридоре, посреди луж от их собственной бури. Они были спасены. Они были в её ковчеге. И каждый из них чувствовал, что шторм, бушующий снаружи, — ничто по сравнению с тем, что только начинался в их сердцах. Фэлл не выдержал первым. Он фыркнул и, подобрав стопки мокрой одежды, что была разбросана на полу после братьев, молча засеменил в ванную комнату, никого не спрашивая и даже не играя ни в какие детские считалочки. Просто взял и пошёл. «Ну и дурында ты, Осло, — с какой-то невероятной теплотой подумал он, едва зайдя в ванну. На стиральной машине Ника уже успела выставить шампуни, гели для душа, положить разные полотенца… Сгребла всё с полок и выставила почти в шахматном порядке. — Приняла нас, как ни в чём не бывало и теперь ещё и заботится. Помощи от Папса не приняла. Если она думает, что мы не настоим на своём и просто позволим вокруг нас носиться как яжмамке вокруг своих детей, то она глубоко заблуждается». Когда дверь за Фэллом захлопнулась, отдаваясь в коридор глухим шлепком, остальные очнулись. Блу, перепрыгнув через лужи, бросился за Никой на кухню. Там она уже успела поставить чайники и теперь крутила в руках заварник, чтобы хорошенько растолочь чайные листья в нём. Он тут же подбегает ближе, молча забирая у девушки предмет, и принимаясь делать всё самостоятельно. А она даже не спорит. Лишь вздыхает, глядя на свои пустые руки. Потом выглядывает в коридор через плечо Блу, с улыбкой наблюдает за тем, как Санс, который лучше всех здесь знает её дом и что где лежит, принёс тряпки и ведро из кладовой. Папс уже опустился на пол, начиная вытирать лужи и выжимать воду. Заодно решил помыть все полы в коридоре, видимо… Эджи колебался пару секунд, глядя на кузена. Затем вздохнул и тоже опустился на колени. У Николь чуть дыхание не перехватило от этого зрелища. Двое мужчин ползали по полу — один очень сосредоточенный, а второй явно недовольный и униженный — и мыли ей пол в прихожей. Санс невозмутимо залез на тумбу, усаживаясь на неё, словно хозяин ситуации и принимаясь изредка издавать приказы, мол, тут не дотёрли, там пропустили… Эджи переодически огрызался, но дело не бросил. И Николь невольно захотелось рассмеяться. — Кэрр, — вдруг позвал Блу брата, и девушка вздрогнула от неожиданности. Они и раньше начали налаживать отношения, но она не помнила, чтобы Блу мог так легко позвать Кэррота, а тот так быстро реагировал, тут же устремляясь на голос брата. — Достань чашки, пожалуйста. Кэррот кивает, пытаясь натянуть привычную хитрую улыбку на лицо, но выходит скверно. Скорее оскал, чем улыбка… И Николь смотрит на то, как он вытаскивает из её шкафчика семь кружек, с невольной тоской. «Они поговорили, — догадывается она. Облегчение прокатывается по телу приятными волнами. — Значит, всё теперь будет хорошо». Ника, ощутив, что она здесь больше не особо нужна, выходит с кухни, забрав свою кружку с чаем. Напоследок бросает Блу и Кэрру, чтобы они всех привели в гостиную сразу, как все попьют чаю и искупаются. Голубоглазый весело соглашается, а Кэррот кидает в её сторону тоскливый и в то же время виноватый взгляд. В коридоре девушка чуть не спотыкается о руку Эджи, но тот вовремя подхватывает её за щиколотку, ставя ногу на пол. Она смотрит на него немного смущенно, но в итоге разворачивается и скрывается за дверью в гостиную, откуда как раз-таки всё это время и раздавался тот самый вкусный запах. Влажный пар, вырвавшийся из ванной вместе с Фэллом, окутал коридор тёплым, мыльным облаком. Он был уже в сухой чёрной футболке и серых спортивных штанах, которые очевидно принадлежали какому-то мужчине из прошлого Николь. Эта мысль кольнула где-то под рёбрами, но он отогнал её, как назойливую муху. Его волосы были мокрыми, растрёпанными, а с кончиков на пол падали тяжёлые капли. Он не пошёл на кухню. Вместо этого он прислонился к стене напротив ванной, скрестив руки на груди, и стал молчаливым, хмурым стражем этого импровизированного банного дня. Следующим был Папайрус. Он выскочил из ванной через десять минут, тщательно вытерев за собой пол и аккуратно повесив мокрое полотенце на крючок. От него пахло хвоей и чистотой. Увидев Фэлла, он лишь ободряюще кивнул и, не теряя времени, направился на кухню, где уже вовсю хозяйничали Блу и Кэррот. Затем настала очередь Эджи. Он пробыл в ванной дольше всех, и когда вышел, от него веяло не только чистотой, но и привычным, ледяным спокойствием. Порядок был восстановлен. Он молча взял свою кружку с чаем, которую ему протянул Блу, и занял позицию у окна, отгородившись от всех, но при этом внимательно наблюдая за каждым. Санс и Кэррот пошли почти одновременно, решив свой спор очерёдности одним ленивым «цу-е-фа». Победил, конечно, Санс. Он пробыл в душе не больше пяти минут и вышел, уже посмеиваясь и отпуская очередной каламбур про то, как он «смыл с себя все грехи». Кэррот же, выйдя последним, выглядел так, словно вода не очистила его, а лишь сделала тяжелее. Вина, казалось, впиталась в его кожу вместе с влагой. Кухня превратилась в тихий, сонный улей. Блу, как радушный хозяин, порхал между братьями, подливая чай и предлагая печенье, которое они нашли в шкафчике. Папайрус, видя, что помощь с уборкой больше не нужна, присоединился к нему, раскладывая сахар и ложечки с методичностью хирурга. Кэррот молча мыл за всеми кружки, его движения были медленными, почти механическими, и он старательно избегал встречаться с кем-либо взглядом. Санс устроился на подоконнике, болтая ногами и тихо переговариваясь с Блу о какой-то ерунде, его спокойствие действовало на всех, как бальзам. Эджи пил свой чай, стоя у окна и глядя на бурю, которая, казалось, начала понемногу стихать. А Фэлл так и не зашёл на кухню, оставшись в коридоре. Он лишь принял кружку, которую ему вынес Папайрус, и молча кивнул в знак благодарности. Они почти не говорили. Лишь обменивались короткими, обрывистыми фразами. — Сахар? — тихо спросил Блу у Кэррота. Тот лишь мотнул головой, не отрывая взгляда от раковины. — Фэлл, тебе ещё чаю? — крикнул Папайрус в коридор. — Нет, — донеслось оттуда глухое. Эта тишина не была гнетущей, как в их доме. Она была другой. Исцеляющей. Каждый был погружён в свои мысли, но при этом чувствовал присутствие остальных. Они были вместе. В тепле. В безопасности. И этого было достаточно. Когда последняя кружка была вымыта, а чай выпит, Папайрус оглядел всех и хлопнул в ладоши, нарушая сонную идиллию. — Ну что? Ника просила нас прийти в гостиную, — его голос прозвучал непривычно громко. — Думаю, пора. Никто не возражал. Они, как сонная, неорганизованная армия, потянулись из кухни. Эджи шёл первым, его шаги были твёрдыми и уверенными. За ним — Папайрус и Блу, тихо переговариваясь. Санс лениво плёлся следом, потягиваясь на ходу. Фэлл и Кэррот замыкали шествие, оба молчаливые, погружённые в себя. Они прошли по чистому, ещё влажному коридору, мимо ванной, откуда всё ещё тянуло паром, и остановились у приоткрытой двери в гостиную. Оттуда лился тёплый свет и доносился тот самый, сладкий, дурманящий запах выпечки. Стоило только Эджи распахнуть дверь и зайти внутрь, пропуская остальных, как всё замерло. Так, что даже дышать стало неловко. Посреди комнаты стоял раскладной огромный стол, который Ника, видимо, накануне притащила из своего подвала самостоятельно и собрала. На нём творилось… нечто. Настоящая фабрика. Где-то штук 20-25 одинаковых баночек по двести миллилитров, заполненных шоколадом: белым, молочным и, судя по цвету, черным. Три штуки подставок с маленькими выемками, куда аккуратно были воткнуты деревянные палочки с круглыми конфетами или чем-то, что напоминало конфеты. Целых три коробки доверху набитых бисквитными шариками внушительного размера — на огромной ладошке Фэлла поместилось бы максимум штуки четыре или пять, если постараться. Куча деревянных палочек, скрученных вместе по несколько десятков, лежали аккуратными стопками. Контейнеры с посыпками разного вида и облика — звёздочки, золотые, коричневые, серебрянные. Даже парочка баночек, где Ника заранее смешала спирт с пищевыми добавками, чтобы потом прыскать на конфеты для эффекта жидкого золота. А вокруг… Этими конфетами было усыпано всё. Подносы, декоративные коробки, сервиз — всё в конфетах. Их здесь на глаз штук триста — не меньше. Они стояли на полках, на стеллаже, на подоконнике, на тумбочке, на журнальном столике… Десятки абсолютно разных бисквитных конфет, обёрнутых в шоколад. Николь даже сгребла отовсюду свои книги и составила их аккуратными стопками прямо на пол, а сверху потом также наставила посуду с этими чертовыми конфетами. В комнате приглушенно играла музыка из колонки, прокручивая одну песню: «El Mismo Sol» Альваро. Ника качала головой в такт мелодии. При этом её лицо было абсолютно сосредоточенно. Она хватала в руки бисквитный шарик, обмакивала в один из видов шоколада, а затем втыкала в специальную стойку, чтобы стекали. Только после этого украшала и, отцепив от палочки с помощью вилки, складировала их по отдельным бумажным тарталеткам. Она делала это так быстро, на автомате, что даже толком за последовательностью проследить было невозможно. «Это… — Фэлл растерянно огляделся по сторонам, пробегаясь по каждой посудине с конфетами глазами. — Это похоже на палату душевнобольной. И… блять. Так вот зачем ей нужно было столько муки, — он вдруг снова вспомнил из встречу в магазине, где в тележке у Николь ютились упаковки с мукой и парочка макарон». Блу пришёл в восторг. Он мгновенно оживился, приближаясь к столу. Ему происходящее не показалось странным. Скорее… захватывающим. Он принялся осматривать каждую баночку, каждую конфету с видом учёного-исследователя. Ника даже прекратила посыпать конфеты съедобным декором и опустила руки по швам, чтобы и самой насладиться проделанной работой. Санс же сразу понял, что к чему. Сколько требуется времени, чтобы одна девушка сделала партию из подобных конфет? Судя по микроволновке, которую она перетащила в комнату, и по тому, как в комнате было прохладно из-за работающего кондиционера, чтобы конфеты не таяли, она занималась этим без перерывов. Несколько дней. Просто сидела и делала эти конфеты. И спала в этой же комнате, ведь на диване — единственном свободном от конфет месте — лежали подушка и плед. Это похоже на… терапию. Она словно пыталась хоть чем-то занять себя и свои руки, чтобы не утонуть в хаосе собственных мыслей. «Так вот как ты… справляешься тут без нас, — с горькой усмешкой думает Санс, пробегаясь взволнованным взглядом по умиротворенному лицу Ники. — Не дурно, малая. Но так и с ума сойти можно…» Эджи вообще не двигается. Он замирает, чуть не задыхаясь от непривычного и очень приятного чувства. Чувства покоя. Такого домашнего и сонного. Когда приходишь домой, а там — любимая женщина. Сидит и лепит что-то, растрепанная, с пальцами в шоколаде, забавная… Тот самый свет в окне, что греет душу. С той самой приветствующей улыбкой, лаской в глазах. И от одной мысли об этом щемит сердце, но Эджи даже виду не подает, поджимая губы и нервно сглатывая, по привычке смотрит по сторонам, чтобы понять, заметили ли другие смену его настроения или нет. Кэррот сначала хмурится, потом расслабляет лицо в понимании. Он солидарен с Сансом в своих мыслях, хоть и не знает об этом, но к ним примешивается то самое гадкое чувство вины и тревоги. За то, что он постоянно всё рушит, а она… она прямо сейчас сидит и собирает. Методично, долго, по частям. И даже будучи посреди хаоса Николь находит способ его структурировать. Захотелось прямо сейчас подойти к ней и извиниться. За всё. За то, за что следовало бы и за что она даже не подозревает. Но Кэррот не двигается с места, не найдя в себе прежнего эгоизма для того, чтобы просто взять и разрушить эту общую атмосферу спокойствия и умиротворения. Папайрус вообще не понимает, что испытывать. С одной стороны — он в восхищении. Так много кропотливой работы, так много потраченных часов… С другой стороны — он в ужасе. Она хоть высыпалась в эти дни? Ела? Не нужна ли ей помощь? Для чего всё это? Из-за переживаний? Или для чего-то конкретного? Мысли вились в голове, словно те самые грозовые тучи, что испортили им сегодняшний вечер. Не выдержав, он нарушает тишину первым: — Ника… — его голос сначала дрогнул, но Папс быстро возвращает ему былую уверенность: — Что это? Наконец, Ника поднимает на них глаза. В них плещется неподдельный интерес и… озорство. — Это — наше занятие на сегодняшний вечер, господа, — торжественно объявила она, кивая на стулья, пуфики и кресла в комнате. — Берите, садитесь и проведу вам инструктаж. Возражения не принимаются. Будем считать, что это… Ваша плата мне за то, что приютила. Или вы думали, что я принимаю натурой? — Николь усмехнулась, намекая на то, как все шестеро, словно истуканы, стояли у неё в прихожей, почти полностью голые, в одном нижнем белье, и беспомощно озирались по сторонам. Как пятиклассницы на кастинге в вэб-кам. Слова Николь, брошенные в тишину с лёгкой, почти хищной усмешкой, взорвались в комнате, как граната. Воздух, до этого наполненный лишь запахом шоколада и недоумением, мгновенно наэлектризовался, стал плотным, звенящим от невысказанных эмоций. Её шутка, такая дерзкая, такая безжалостно точная, ударила по каждому из них, срывая маски и обнажая то, что они так старательно прятали последние полчаса — свою растерянность, свою уязвимость. Папайрус вспыхнул первым, его лицо и шея мгновенно залились густым, предательским румянцем. Он в ужасе посмотрел на Николь, потом на братьев, и принялся размахивать руками, словно пытаясь отогнать от себя её слова, как рой разъярённых пчёл. — Ника! Что ты такое говоришь! — его голос сорвался, превратившись в панический писк. — Мы бы никогда… Мы не… То есть… Конечно, мы поможем! С радостью! Всё, что скажешь! Мы готовы! Его паника была такой искренней, такой чистой, что Кэррот, стоявший рядом, не выдержал. Он откинул голову назад и расхохотался. Не усмехнулся, не хмыкнул, а именно расхохотался — громко, заразительно, от всей души. Он смеялся так, словно только что увидел лучшую комедию в своей жизни, и этот смех, живой и настоящий, стал вторым взрывом, окончательно разрушившим гнетущую тишину. — Принимать натурой? — выдохнул он, утирая выступившую слезу. — Сахарок, боюсь, после такой оплаты мы бы остались должны тебе на несколько жизней вперёд. Так что да, давай лучше конфеты. Безопаснее для всех. Фэлл, до этого стоявший каменным изваянием, дёрнулся, словно его ударило током. Он резко отвернулся, пряча от всех своё лицо, на котором, смешиваясь с бледностью, проступали тёмные пятна гнева и… смущения. Он шипел сквозь зубы, как раскалённый металл, который опустили в холодную воду. «Сука… Вот же мелкая, ядовитая… дура, — билось в его мозгу, и эта мысль была пропитана не столько злостью, сколько тёмным, почти болезненным восторгом. — Знает, куда бить. И смеётся… Чёрт, как же мне нравится, когда она такая». Он резко развернулся, его глаза горели. Он не стал выбирать место. Просто подошёл к столу, с грохотом отодвинул первый попавшийся стул и сел, скрестив руки на груди. — И что делать надо, командир? — прорычал он. Слово «командир» было пропитано таким густым сарказмом, что его можно было резать ножом, но в самой готовности подчиниться было что-то безоговорочное. Эджи вздрогнул. Почти незаметно, но всё его тело на долю секунды напряглось, как перед ударом. Тепло, разлившееся в его груди от вида домашней, уютной Николь, мгновенно испарилось, сменившись ледяным шоком. Она видела. Она всё видела и теперь напоминала ему об этом, об их общей уязвимости в её коридоре. Его лицо оставалось маской, но желваки на скулах заходили ходуном. «Недопустимо. Прямая отсылка к… этому, — его мысли были холодными, отстранёнными, но за ними скрывалась глубокая, почти паническая растерянность. — Она использует наше положение для установления доминирующей позиции. Эффективно. И… обезоруживающе. Я не знаю, как на это реагировать». Он подошёл к столу одним из последних, его движения были выверенными и жёсткими. Он выбрал себе место подальше от всех, провёл ладонью по сиденью табурета, смахнув невидимую пыль, и сел, выпрямив спину. Он не проронил ни слова. Просто ждал. Санс же, напротив, воспринял шутку с явным удовольствием. Он лениво улыбнулся, наблюдая за реакцией братьев. — Ну, раз уж вариант с натурой отпадает, — протянул он, лениво почёсывая затылок, — придётся поработать руками. Ведите, шеф-повар. Ваши кухонные рабы готовы к труду и обороне. Блу, стоявший всё это время с восхищёнными глазами, покраснел не меньше Папайруса, но, в отличие от него, тихо хихикал в кулак. Смелость Николь его не пугала, а восхищала. Он, не дожидаясь приглашения, первым подскочил к столу и плюхнулся на пуфик рядом с ней, с любопытством разглядывая баночки с посыпкой. — Ух ты! А что мы будем делать? Это выглядит так весело! Николь, довольная произведённым эффектом, победно улыбнулась. Она обвела взглядом свою разношёрстную команду: хмурого и напряжённого Фэлла, ледяного и собранного Эджи, искренне веселящегося Кэррота, смущённого донельзя Папайруса, готового к приключениям Блу и лениво-внимательного Санса. Все были в сборе. Её армия. — Итак, инструктаж, — торжественно начала она, беря в руки бисквитный шарик. — Это — кейк-поп. Бисквитная крошка, смешанная с кремом. Ваша задача, — она обвела их пальцем, испачканным в шоколаде, — превратить вот эти три коробки шариков в готовые конфеты. Она говорила, и они слушали. Впервые за две недели мучительной тишины они снова были вместе, объединённые общей, пусть и абсурдной, целью. Она показывала, как насаживать шарик на палочку, как обмакивать его в растопленном шоколаде — не слишком глубоко, чтобы не утопить, и не слишком мелко, чтобы не оставить проплешин. Как дать лишнему шоколаду стечь, медленно поворачивая палочку. Как украшать посыпкой, пока глазурь ещё не застыла. Они работали в тишине, нарушаемой лишь тихой музыкой, бульканьем шоколада в баночках и редкими комментариями. Каждый погрузился в процесс по-своему. Фэлл работал грубо, яростно, то и дело ломая палочки или слишком сильно вдавливая их в бисквит. Но после каждого неудачного раза он рычал, брал новый шарик и начинал заново, с чуть большим терпением. Эджи, напротив, превратил процесс в науку. Его движения были точными, выверенными. Он рассчитал идеальный угол наклона и скорость вращения палочки, и его кейк-попсы выходили безупречными, как детали швейцарских часов. Папайрус старался изо всех сил, его лицо было сосредоточенным, а язык от усердия высунут. Он пытался делать всё идеально, как учила Ника, и искренне радовался каждому удачному экземпляру. Блу превратил свою работу в искусство — он смешивал посыпки, создавая на конфетах целые узоры, и тихо напевал себе под нос в такт музыке. Санс работал медленно, с расстановкой, то и дело отвлекаясь на то, чтобы съесть «бракованный» бисквитный шарик, и отпуская каламбуры про «сладкую жизнь». А Кэррот… он молчал. Он сидел рядом с Блу, и его руки, обычно такие ловкие, двигались неуверенно. Он смотрел на свои пальцы, испачканные в шоколаде, на то, как он пытается создать что-то маленькое и цельное, и его сердце сжималось от вины. Он всё разрушил. А она… она сидит здесь, напротив, и учит их созидать. Собирать из крошек что-то красивое. Он поднял на неё глаза. Она не смотрела на него. Она смотрела на руки Фэлла, и на её губах играла тёплая, нежная улыбка, когда тот, в очередной раз выругавшись, всё-таки сделал идеальный кейк-попс. И в этот момент, в этой залитой тёплым светом комнате, под тихую испанскую песню, посреди этого сладкого, липкого хаоса, каждый из них почувствовал, как лёд, сковывавший их сердца последние две недели, начал медленно, но необратимо таять. Ника, проследив за очередной попыткой Фэлла сделать что-то нормальное, посмеивается. Он кидает на неё яростный взгляд, но она, вопреки всему, продолжает смотреть прямо на него. В следующую секунду она протягивается через стол руками вперёд прямо по направлению к нему. Фэлл инстинктивно дёргается. — Что ты..?! — но ответ приходит сам собой. С его палочки стремительно соскальзывает шарик и приземляется прямо в руки Николь, пачкая её ладони шоколадом. Она ловит его в последнюю секунду. Затем, покрутив в руке и осмотрев с разных сторон, вздыхает. Фэлл, напряженный, уже ожидает, как его начнут отчитывать, заранее сжимает челюсти, чтобы не выдать что-нибудь обидное случайно. Но Ника не ругается. Вместо этого она кладёт неудавшийся шарик в свою тарелку, а затем встаёт, провожаемая пристальными взглядами, спокойно обходит стол и встаёт рядом с Фэллом. — Смотри, — её голос настолько близко, что татуированный невольно дёргается, вытягиваясь по струночке. Зрачки сужаются, а глаза, напротив, распахиваются как можно шире. — Ты выбрал путь агрессии. И для тебя это нормально, — Ника протягивается рукой к новой палочке через плечо Фэлла, берёт во вторую руку новый шарик. — Но эту агрессию можно направить в другое русло. Например… — она одним быстрым и яростным движением вонзает палочку в шарик. Затем также бесцеремонно макает его в шоколад. — Ты злишься, и это нормально. Тебя никто не осуждает за это. Просто… вымести здесь все свои эмоции, — и Николь, стряхнув остатки шоколада в баночку, одним редким и слегка агрессивным движением втыкает палочку в подставку. — Вот так. Не пытайся думать. Ты думаешь, хочешь повторить, продолжаешь думать о том, как сделать так, чтобы получилось как у всех, а выходит наоборот, потому что ты из-за этих мыслей только сильнее злишься. А ты возьми и не думай. Вот так просто. Взял и сделал. Раз-два. Как счёт. Методично, бесцеремонно… И выйдет чисто твой результат. Твой стиль. И при этом… всё получится, — она закончила на выдохе, отстраняясь. Фэлл чувствует, как тепло, что до этого аурой окутывало его левое плечо, покидает его. И от этого невольно становится досадно. Тишина, повисшая после её слов, была плотной, почти осязаемой. Она звенела в ушах, перекрывая тихую музыку и шум бури за окном. Фэлл замер, его спина всё ещё была выпрямлена, как натянутая струна, а в голове эхом отдавался её голос — тихий, близкий, понимающий. «Ты злишься, и это нормально». Эта простая фраза, брошенная так легко, пробила его броню, выстроенную годами из уличных драк, отцовских криков и собственного, всепоглощающего гнева. Она не осудила. Не отчитала. Она… поняла. Поняла саму суть его природы и, вместо того чтобы пытаться её сломать, предложила направить в другое русло. Он медленно, почти на автомате, опустил глаза на свои руки. На татуировки, что змеились под кожей, на шрамы, на мозоли. Руки, привыкшие сжиматься в кулаки, привыкшие к тяжести мотоциклетных ручек и холоду стали. А теперь… теперь им предлагали создавать. Не ломать, а создавать. Его пальцы, дрогнув, потянулись к новой деревянной палочке. Он взвесил её в руке, ощущая гладкую, лёгкую поверхность. Затем его взгляд упал на коробку с бисквитными шариками. Он не думал. Впервые за долгие недели он просто отключил этот вечный, яростный монолог в своей голове. Он просто действовал. Раз. Палочка с силой, с глухим, приятным треском вонзилась в бисквит. Движение было резким, агрессивным, но точным. Шарик не треснул, не развалился. Он сидел на палочке плотно, идеально. Два. Он окунул его в баночку с тёмным, почти чёрным шоколадом. Быстро, без колебаний, как она и показала. Повернул, позволяя излишкам стечь обратно густой, блестящей каплей. А затем, с тем же резким, отточенным движением, вонзил палочку в подставку. Конфета стояла. Идеальная. Может, чуть грубоватая, с парой неровностей на шоколадной глазури, но цельная. Мощная. Его. Фэлл смотрел на неё, и его дыхание, до этого сбитое и рваное, выровнялось. В груди, там, где обычно кипел котёл ярости, разлилось что-то новое. Что-то тёплое и спокойное. Облегчение. Он поднял глаза на Николь, которая уже вернулась на своё место и делала вид, что увлечена своей работой, давая ему пространство. И на его губах, впервые за весь вечер, появилась слабая, почти неуверенная, но искренняя улыбка. А за столом воцарилось благоговейное молчание. Остальные пятеро братьев, затаив дыхание, наблюдали за этой сценой, и каждый видел в ней что-то своё. Эджи сидел, прямой и неподвижный, но его холодная, аналитическая маска дала трещину. Он видел не просто урок по изготовлению конфет. Он видел акт чистого, интуитивного гения. Она не стала спорить с Фэллом, не стала читать ему лекции. Она приняла его базовую настройку — агрессию — и написала для неё новый, эффективный программный код. Она не сломала систему. Она её оптимизировала. И сделала это с такой лёгкостью, с такой нежностью, которую сам Эджи так отчаянно прятал глубоко внутри. В этот момент он почувствовал укол чего-то, похожего на ревность. Но это была не ревность к Фэллу. Это была ревность к её мудрости, к её способности исцелять там, где он мог лишь констатировать поломку. Кэррот замер, забыв про конфету в своей руке. Его лицо, до этого искажённое виной, теперь выражало чистое, почти научное восхищение. Он, как психолог, видел всю глубину её манёвра. Валидация эмоций. Перенаправление агрессии. Трансформация деструктивной энергии в созидательную. Это была сессия психотерапии, проведённая за тридцать секунд с помощью шоколада и бисквита. Он смотрел на неё, и его собственная апатия, его чувство вины, казались такими мелкими, такими незначительными по сравнению с её силой. Она не просто собирала конфеты из крошек. Она собирала их сломленные души. И он, Кэррот, хотел, чтобы она собрала и его. Санс откинулся на спинку стула, и его ленивая улыбка стала тёплой, почти нежной. Он обменялся быстрым, понимающим взглядом с Кэрротом. Они оба поняли. Они оба увидели одно и то же. «Вот же ведьма, — с тихой благодарностью подумал Санс. — Она — тот самый клей, который был нужен этой треснувшей вазе. Она не склеивает осколки. Она учит их, как стать мозаикой». Он посмотрел на Фэлла, который, уже с новым азартом, делал вторую конфету, и тихо хмыкнул. Кажется, сегодня вечером он впервые увидит, как его кузен по-настоящему улыбается. Папайрус смотрел на всё это с широко раскрытыми глазами. Он всегда пытался помочь Фэллу, успокоить его, призвать к порядку. Но это никогда не работало. А Ника… она сделала это так просто, так естественно. Она не боролась с его тьмой. Она просто дала ему в руки фонарик и показала, куда светить. В его сердце разливалось восхищение, смешанное с трепетом. Он смотрел на неё, такую спокойную, такую мудрую, и понимал, что его первая любовь оказалась куда более глубоким и сложным человеком, чем он мог себе представить. И это не пугало. Это восхищало. Блу, сидевший ближе всех к Николь, тихонько вздохнул. Он почувствовал, как напряжение, сковывавшее Фэлла, отпустило, и эта волна облегчения прокатилась по всей комнате. Он посмотрел на Николь, которая как раз поймала его взгляд, и робко, но счастливо ей улыбнулся. Она была волшебницей. Настоящей волшебницей, которая лечит не зельями, а словами и шоколадом. Николь улыбнулась ему в ответ, а затем обвела взглядом всех остальных. — Ну что, бойцы, — её голос прозвучал мягко, но уверенно, — фабрика сама себя не обеспечит. Работаем. И они заработали. Но уже по-другому. Воздух в комнате изменился. Он больше не был напряжённым или неловким. Он был наполнен тихой, сосредоточенной энергией. Фэлл, рыча и фыркая, яростно, но аккуратно втыкал палочки в шарики, и его конфеты получались самыми брутальными и мощными. Эджи создавал свои идеальные, выверенные сферы. Папайрус и Блу соревновались в красоте узоров из посыпки. А Кэррот… он медленно, но уверенно делал свою очередную конфету. И когда она получилась, он не улыбнулся. Он просто посмотрел на Николь долгим, благодарным взглядом. И она поняла. Они сидели в этой залитой тёплым светом комнате, шесть заблудших душ и их тихий, мудрый проводник. И под тихую испанскую песню, посреди этого сладкого, липкого хаоса, они не просто делали конфеты. Они учились собирать себя заново. Кусочек за кусочком. И эта идиллия могла продлиться ещё долго, если бы Ника вдруг не отбросила в сторону очередную палочку. Она потянулась, бодро и удовлетворенно. Издала тихий стон от удовольствия, похрустела позвонками. А затем вдруг одним резким движением засунула одну из тех конфет, что сделала сама, себе в рот. Прожевала с лицом истинного дегустатора, словно пытаясь распробовать на языке все нотки сладковатого вкуса. А затем широко улыбнулась. — Вот это я гений, — Ника откинулась на спинку своего стула, закидывая руки за голову, с видом истинного победителя и доминанта в этой ситуации и в пределах этой комнаты. И лёд треснул окончательно. Первым очнулся Кэррот. Он смотрел на неё, на её самодовольную, ослепительную улыбку, на озорной блеск в глазах, и почувствовал, как тяжёлый, ледяной камень вины, давивший ему на грудь последние дни, вдруг начал крошиться, рассыпаясь в пыль. Она находила радость в этом хаосе, в этой липкой, сладкой работе. Она жила. И эта её простая, беспримесная жажда жизни ударила по нему, как разряд дефибриллятора, заставляя его собственное, замершее сердце, дёрнуться и забиться в новом, забытом ритме. На его губах, до этого сжатых в тонкую, виноватую линию, медленно, но неудержимо расцвела его прежняя, хитрая, полная остроумия усмешка. — Гений, говоришь? — его голос, впервые за вечер прозвучавший без тени тоски, был бархатным, дразнящим. Он отложил свою почти идеальную конфету и опёрся подбородком на руку, с неподдельным восхищением глядя на Николь. — Позволь не согласиться, сахарок. Гении — люди скромные. А ты… ты — божество. Сошедшее с небес, чтобы явить нам, простым смертным, истинный вкус шоколадного нирваны. Я готов основать в твою честь религию. Санс, услышав это, хмыкнул и лениво потянулся. Он с довольным видом посмотрел на Кэррота, потом на Николь, и его глаза весело блеснули. — Религию, говоришь? — протянул он, беря со стола ещё один «бракованный» шарик. — Боюсь, у нас будет слишком много желающих причаститься. Я бы начал с малого. Например, с открытия кондитерской по предварительной записи. — Санс! — тут же возмутился Папайрус, хотя в его голосе слышался смех. Он с обожанием посмотрел на Николь. — Не слушай их, Ника! Ты и правда гений! Это самые вкусные конфеты, которые я когда-либо видел! Ты могла бы открыть свой бизнес! Я бы помог тебе с документами и лицензией! — И я! И я бы помог! — подхватил Блу, его глаза сияли. Он уже забыл про свою работу и теперь с восторгом разглядывал конфету, которую только что сделала Ника. — Я бы нарисовал логотип! И упаковку! Мы бы назвали их… «Николетки»! Фэлл, до этого сидевший хмурым истуканом, фыркнул. Он смерил Николь тяжёлым взглядом, в котором, однако, уже не было злости. Только смесь раздражения, удивления и… тепла. — Гений, — пробурчал он. — Просто у тебя руки не из жопы растут, вот и всё. В отличие от некоторых, — он бросил многозначительный взгляд на свои собственные, немного кривоватые, но сделанные с таким трудом конфеты. Эджи молчал. Он смотрел, как Николь смеётся над их репликами, как ожил Кэррот, как Фэлл, ворча, пытается сделать ещё одну конфету, уже не с яростью, а с упрямством. Он смотрел на этот живой, тёплый хаос, который она создала вокруг себя, и его ледяная броня давала ещё одну, почти незаметную трещину. Он взял в руки одну из своих идеальных, безупречных конфет, повертел её, а затем, к всеобщему изумлению, откусил половину. Он медленно прожевал, его лицо оставалось непроницаемым. — Неплохо, — наконец вынес он вердикт, и в этом простом, скупом слове было больше похвалы, чем во всех восторженных речах Папайсура. — Текстура бисквита сбалансирована. Шоколад темперирован правильно. Николь расхохоталась, запрокинув голову. — Спасибо за экспертную оценку, господа, — сказала она, утирая выступившие слёзы. — Но боюсь, бизнес-план придётся отложить. У нас ещё полторы коробки сырья. И работа снова закипела, но уже совсем по-другому. Комната наполнилась не тишиной, а оживлённой болтовнёй. Кэррот вернулся. Он сыпал шутками, подкалывал Папайруса за его излишнее усердие, вступал в дуэль каламбуров с Сансом и флиртовал с Николь, пытаясь украсть из-под её рук самую красивую конфету. Фэлл, хоть и продолжал ворчать, нет-нет да и вставлял своё едкое замечание, и даже пару раз усмехнулся, когда Блу, увлёкшись, обсыпал посыпкой не только конфету, но и половину стола. Эджи молча работал, но теперь он не был отстранённым наблюдателем. Он был частью этого. Он слушал их разговоры, и иногда, когда никто не видел, на его губах появлялась тень улыбки. Они сидели в этом маленьком ковчеге, окружённые стеной дождя и сотнями шоколадных конфет. Они шутили, спорили о том, какая посыпка лучше, и пачкали пальцы в растопленном шоколаде. В определённый момент Ника перестаёт крутить конфеты. Она просто выдыхает, откидываясь на спинку собственного стула, вытаскивает влажные салфетки из упаковки и принимается тщательно вытирать пальцы и руки в целом. Коробка с шариками почти опустела, и девушка наконец смогла выдохнуть. Зачем этот ритуал? Частично, Санс был прав. Если бы она услышала его мысли, то непременно похвалила за догадливость. Её и правда успокаивал процесс и позволял не думать лишний раз, разложить мысли по полочкам и закрыть на замок, пока мозг не отдохнёт хотя бы немного. И эта привычка была введена матерью Николь. Она никогда не извинялась перед дочерью не за один из конфликт. Но когда ссоры оказывались слишком обидными, она молча скатывала партию из шариков, также молча приходила в комнату к старшей дочери, ставила шоколад, и они вдвоём просто сидели и делали из них конфеты до тех пор, пока они не кончатся. А на следующее утро вели себя так, словно ничего не было, никаких страшных слов или обвинений… — Может… — Ника скучающе следит за тем, как Эджи скручивает одну из последних конфет. — Может в мафию поиграем? — предлагает она, пожав плечами. «Если честно, я просто боюсь, что если вы останетесь без дела хотя бы на десять минут, то мы все дружно впадём в апатию или поссоримся, — додумывает девушка, морщась от одного представления об этом». Блу, который только закончил со своей партией, вытирал руки. Он вздёрнул голову, задумавшись на пару секунд, а затем, посмотрев на Николь, широко улыбнулся. Папс принял предложение с восторгом. Его глаза мгновенно загорелись. Кажется, он даже испытал облегчение от того, что она предложила совместное времяпрепровождение первой. Фэлл же сначала хмурится, но потом, будучи захваченным эйфорией от того, как же хорошо и удачно он сделал последние несколько партий конфет, расправляет брови. Кажется, процесс его настолько расслабил, что теперь даже язвить не хочется. Эджи покачал головой, уже собираясь отказаться, но потом его взгляд упал на часы. Едва перевалило за двенадцать часов ночи. Ника вряд ли сможет их всех уложить, а значит, им придется провести бессонную ночь либо спать по очереди. Она вот вообще, судя по всему, спать не собирается. А игра… это по-детски, да. Но зато будет повод посмотреть на остальных и… Господи, она с таким волнением на него смотрит. Ну как тут отказаться? Сансу вообще, кажется, всё равно. Он только растягивает губы в ленивой улыбке, что уже означает согласие. Да и когда он вообще в чём-либо отказывал Николь? Кто-то помнит? Кэррот оживился. Аж выдохнул. «Игра на тактику и содружество… — думает он. В его глазах загораются озорные огоньки. — Да, это по мне». — Отличная идея, Ника! — взбодряется Папс, поднимаясь с места. — Я сейчас всё тут приберу к игре! — он тут же кидается на помощь, начиная сгребать со стола все склянки и тарелки. Блу мгновенно присоединяется к нему. — А у тебя есть карточки? — он поворачивает к Николь голову, мягко ей улыбаясь. Та утвердительно кивает головой. — Есть! У меня много настолок есть вообще-то, — она гордо улыбается. — Доставай, так уж и быть, — беззлобно кидает Фэлл, потягиваясь, а затем резко проскакивая, когда Папс пытается забрать со стола поднос с его партией конфет. Папайрус одёргивает руку под пристальным взглядом татуированного с понимающей улыбкой на лице. — Играть будем за этим столом? — беспристрастно интересуется Эджи, тоже поднимаясь с места и, на удивление всем, начиная убираться вместе с Блу и Папсом. Только делает он это с таким спокойствием и невозмутимостью, словно он тут хозяин дома. — Перетащим парочку партий из гостиной в холодильник на кухне и ещё парочку запихаем по портативным холодильникам, — девушка пожимает плечами. — Расчистим территорию. И играть будем на диване, и в креслах. Просто хочу прибраться, раз уж мне выдалась такая удобная возможность поэксплуатировать вас ещё немного. Даже Санс помогает. Они с Кэрротом, переглянувшись, идут разгребать те тарелки и подносы, что стояли на рядах книг. А затем молча принялись расставлять книжки снова на стеллаж. Кэрру подобная процедура была знакома с того самого дня, когда он официально пригласил Николь на свидание, и они провели вместе день. А потому он принимается сортировать их также, как делал в тот самый день, составляя из первых букв названия всякие словечки. Санс же просто разбирал книги по темам: романтику на одну полку, фантастику — на другую, а научное — на третью и так далее. Блу, Эджи и Папс занялись столом. Папайрус протирал его, старательно отмывая от пятен, липкости и крошек. Эджи раскладывал все партии конфет по холодильникам, пока Фэлл таскал ему каждую тарелочку, попутно запихивая парочку сладостей в рот. Они даже не переговариваются, только работают слаженно, как механизм и переодически бросают друг на друга взгляды, полные понимания. Блу тем временем решает повторно заварить чай себе, Папсу, Кэрроту и Фэллу. Ника, Санс и Эджи предпочли кофе. И тут он тоже нашелся, без лишних вопросов исследуя полки на наличие зёрен, чтобы перемолоть их и сварить каждому кофе по их личным предпочтениям. Николь уже села на диван, перебирая карточки для игры, когда наконец с кухни вышла достаточно шумная компания. Санс, что сидел в позе лотоса буквально по правую руку от девушки, со вздохом откинулся на спинку дивана. Кэррот, сидевший слева от неё, прямо у подлокотника, не обратил на них никакого внимания, продолжая с интересом заглядывать в карточки в руках Ники. Блу, едва зайдя в комнату, сразу поставил на кофейный столик поднос, где стоял чайник с чаем, а также три чашки кофе. Побольше молока для Ники, чистый эспрессо для Эджи и идеальный баланс один к одному молока и кофе — для Санса. Папайрус расставил на столе остальные четыре кружки для тех, кто из лагеря «любителей чаепитий». Фэлл тут же плюхнулся на диван рядом с Сансом, за ним уместился Папс. Блу предпочел сесть на пол прямо напротив Кэррота и Николь, а Эджи занял кресло. — Готовы? — спросила девушка, поставив на стол кружку с кофе, из которой отпила буквально пару секунд назад. — Давно уже, — фыркнул Фэлл. Кто-то тоже поддакнул, а кто-то — просто кивнул. — Медленно думаешь. — Будешь выпендриваться, и роль проститутки каждый раз волшебным образом будет оказываться у тебя, — Ника думала, что в ответ на эти её слова он привычно нахмурится и буркнет что-то нечленораздельное, Фэлл улыбнулся, раздался лёгкий смешок. Кажется, у него действительно хорошее настроение… — Тот, кто вытянет карту с джокером, будет ведущим, — пояснила девушка, а затем протянула остальным стопку карт веером, чтобы каждому было удобно тянуть. Она сама подошла к каждому, позволив вытянуть, даже к Эджи в кресле приблизилась вплотную. Парочка прядей её волос приземлились ему на руку, пока он вытягивал одну из карт. Честно говоря, Эду не нравилось сидеть так далеко, но перспектива сидеть прижатым к Папсу или вообще на полу казалась хуже. Наконец, когда Ника закончила с раздачей, она вновь вернулась на своё место между Кэрротом и Сансом, отодвинулась от каждого так, чтобы между ними оставалось хотя бы примерно по двадцать сантиметров, и посмотрела свою карту одновременно с остальными. «Мирная… — девушка испытала облегчение. Она не очень любила играть за мафию по той простой причине, что ей эта роль казалась огромной ответственностью. И ещё потому что её постоянно вычисляли первой…». — Я ведущий, — вдруг оскалился Фэлл, демонстрируя всем карту джокера. — Ну вот, а я думал блеснуть своими гениальными навыками ведения настольных игр, — вздохнул Кэрр, попутно пряча свою собственную карту под колено. — Фэлл-ведущий — это… — Блу осёкся, словив на себе взгляд татуированного. Он не был угрожающим или недовольным. Просто приподнятые брови и насмешка на губах. Блу в ответ тоже усмехнулся. — Это будет, как минимум, необычно. — И, как максимум, незабываемо… — буркнул Эджи со своего кресла, чем вызвал поток хихиканья между остальными. Фэлла же это, кажется, вообще не задевает. Он лишь гордо встаёт с дивана и отходит на свою импровизированную сцену, откуда будет достаточно хорошо всех видно. — Итак, жители нашего городка… Недавно какая-то бабка нагадала вам всем смерть от рук одного кровожадного человека. Шарлатанка она или нет, проверим этой ночью. Так что… — улыбка на лице Фэлла становится почти оскалом, в глазах вспыхивают хищнические нотки. Он буквально упивался тем, какая власть ему дана в руки. — Закрывайте свои глазки, уроды. Город засыпает. И молитесь, чтобы вы проснулись. Он выждал несколько секунд, пока все послушно не зажмурились. В комнате повисла тишина, густая и напряжённая. Она нарушалась только рёвом бури за окном и тихими вздохами Папса, которые он издавал от волнения. Фэлл усмехнулся. Шоу началось. — Ночь опустилась на город, как дешёвый плед на грязный пол, — пророкотал он, входя в образ. — И пока мирные жители видят сны о пони и радугах, на улицы выходит… Врач. Просыпается наш местный эскулап. У тебя есть один шприц с адреналином. Решай, в чьё дряблое тело ты его вонзишь, чтобы спасти от неминуемой гибели. Блу приоткрыл глаза. Его лицо было полно такой серьёзной, такой искренней ответственности, словно от его выбора действительно зависела чья-то жизнь. Он не колебался ни секунды. Его взгляд тут же нашёл фигуру Николь. Она сидела между Сансом и Кэрротом, подтянув под себя ноги и откинувшись головой на мягкую подушку дивана. Дополнительно прикрыла глаза рукой, видимо, боясь подсмотреть. И первая, инстинктивная мысль Блу — защитить её. Он уверенно, но мягко указал на неё пальцем. Фэлл даже не удивился. Он лишь медленно кивнул, принимая решение кузена. «Конечно, — с кривой усмешкой подумал он, делая невидимую пометку в воздухе. — Предсказуемо. Кого ж, блять, ещё он мог лечить, если не её». — Выбор сделан. Врач снова растворяется в тенях, надеясь, что не прогадал. Засыпай, герой, — Фэлл выждал паузу, пока Блу взволнованно прикрыл глаза и склонил голову набок, чтобы ткнуться виском в подлокотник дивана. — А теперь… — его голос стал тише, почти зловещим шёпотом, — на улицы выходит тот, кто точит свой нож о брусчатку. Просыпается Мафия. Укажи на того, чья история сегодня закончится. Эджи открыл глаза, заставив Фэлла мысленно присвистнуть. Карты удачно легли на руки, определяя мафией того, кому это, казалось, подходит чуть ли не больше всех. На лице Эджи не дрогнул ни один мускул. Он обвёл остальных внимательным, пытливым взглядом, словно фигуры на шахматной доске. Его холодный, аналитический взгляд скользнул по каждому. Папс — слишком прост. Кэррот — очевидная угроза, но убивать его первым — значит выдать свою боязнь. Ника… нет. Слишком много внимания. Его взгляд остановился на Сансе. Ленивый, остроумный, непредсказуемый. Он был джокером в этой колоде. Опасным элементом, который мог как всё разрушить, так и привести мирных к победе своей нестандартной логикой. Убрать его — значит стабилизировать игру в свою пользу. Эджи медленно, без колебаний, указал на Санса. «Холодный и расчётливый мудак, — с уважением подумал Фэлл. — Хоть что-то не меняется. Мне нравится». — Приговор вынесен. Мафия прячет свой окровавленный нож и засыпает. Но не всем спать спокойно, — продолжил он, его губы растянулись в предвкушающей усмешке. — Просыпается Детектив. Наш единственный глаз в этой кромешной тьме. Ищи правду, Шерлок. Укажи на того, чью грязную душонку ты хочешь просветить. Кэррот открыл глаза. Его взгляд был острым, как игла. Он, как и Блу, сразу посмотрел на Николь. Но не для того, чтобы спасти. А для того, чтобы понять. Она была эпицентром. Все их мысли, все их эмоции вращались вокруг неё. Если в этом городе и был главный секрет, то он был связан с ней. Он хотел знать, кто она. Друг или враг? Он медленно указал на неё. «И этот туда же, — Фэлл едва сдержал фырканье, видя, как второй игрок за ночь выбирает Николь. — Прицепились к ней, как репейники». Татуированный качает головой, давая Кэрру понять, что тот ошибся. Но Кэррот, кажется, даже не расстроился. Вместо этого лишь усмехнулся и придвинулся к Осло поближе, как бы демонстрируя доверие. Фэлл нахмурился, упёрся в кузена пытливым взглядом. Случилась небольшая молчаливая перестрелка глазами: один — злобно-предостерегающий, а второй — насмешливо-расслабленный. Они продолжали эти переглядки до тех пор, пока Ника, словно ощутив эту борьбу, не поёжилась. — Детектив там расследование развернул на бумаге или что? — саркастично фыркнула девушка. Кэррот медленно растянул губы в усмешке и наконец закрыл глаза. Фэлл лишь фыркнул. — Молчать, гражданским слова не давали, — он облизнул губы, продолжая. — Время проснуться нашей замечательной жрице любви. Ночной бабочке. Проститутка, милости просим к нам на ложе. И тут глаза Санса медленно открываются. Фэлл прикусывает язык, чтобы не захохотать в голос. Комик выглядел донельзя смешно в этой роли. Смешнее был бы разве что Эджи, но ему отвели здесь совершенно другую роль. А то, как же серьезно он подошел к своей «работе»… Санс с усмешкой обвёл глазами каждого, кто находился в комнате. А после, артистично сделав вид, что он размышляет, всё же указал пальцем на Блу. И сам, без напоминаний, закрыл глаза, принимая расслабленную позу. — Город… — Фэлл всё же не смог удержаться от одного смешка. — Просыпается. Открывайте глаза давайте! Все открыли глаза. Папс осматривал каждого из присутствующих пытливым взглядом, словно детектив, который по эмоциям пытается определить убийцу. Ника и Кэррот открыли глаза одновременно и тут же невольно переглянулись. Блу был расслаблен, даже слишком. Он спокойно улыбался, довольный своей ролью. Значит, следующей ночью он будет лечить самого себя и никто не сможет его убить. Конечно, если его не выбрали в первую же ночь… Но логика подсказывала ему, что ни у кого нет ни одной причины убирать его первым. Эджи открыл глаза последним, спокойно, даже не меняя позы. Он всё также сидел в кресле со скрещенными на груди руками, словно не причастен к происходящему и просто заявился на детский утренник последить за детками, чтобы не убились. И только Санс отыгрывал свою роль жителя города, артистично потянувшись и шумно зевнув. — Итак, — прогремел голос Фэлла. — Этой ночью событий было много. К Блу заглянула наша ночная бабочка, и они здорово провели время, судя по его довольной роже, — Блу тут же стушевался, удивленный. Кто вообще мог выбрать его для посещения в роли… проститутки?.. — Но без жертв не обошлось. Пока Блу вместе с нашей жрицей любви получали удовольствие от жизни, в городе прогремело убийство. Трагически погиб наш… комик. Санс тут же встрепенулся. С его лица сползла улыбка, и он удивлённо приподнял брови, ткнув пальцем себе в грудь в немом вопросе. — Да-да… Ты убит, Санс. Не раскрывай своей роли только, — подтвердил Фэлл, вздыхая. — Ну вот, жизнь забирает у нас самое лучшее, — комик насмешливо закатывает глаза и залезает на диван с ногами, расслабляется. Кажется, его такой поворот событий только повеселил. — Но ход красивый — поспорить не могу. Ника вскинула брови. Её список подозреваемых мгновенно сузился до двух человек: Эджи и Кэррот. Понятное дело, что такой человек, как Санс, легко отслеживает реакции за столом. Мафии выгодно вынести такого игрока сразу же. И только у этих двух хватило бы холодного расчета на подобное. Блу, скорее всего, ткнул бы наугад, а Папс не стал бы выбирать первой жертвой своего родного брата. Папайрус, кажется, относился к делу серьезно. Даже слишком. Он забарабанил пальцами по поверхности дивана, а затем уставился Эджи, который, в отличие от остальных, сидел абсолютно невозмутимо. Впрочем, в этом его поведении не было ничего удивительного или сверхъестественного, а потому Папайрус достаточно быстро переходит от одного «подозреваемого» к другому. Блу откровенно весело и просто интересно. Они с братьями в подобные игры не играли. Точнее, играли, но не полным составом… А тут все вместе, без пререканий… Первым заговорил Кэррот. — Кажется, наша мафия достаточно… как бы это сказать… хладнокровна, — он усмехнулся, кинув мимолетный взгляд на Эда. Но тот даже бровью не повёл. — Объективно, Санс каждого из нас знает лучше всех. Он самый старший и… психологичный. Вообщем, для него не составило бы труда вычислить виновника если не на первом кругу, то хотя бы на втором. И «мафия» это прекрасно понимает, раз решила выбить его первым, — он начинает аккуратно склонять всех в сторону Эджи, но даже подумать не мог, что это в итоге откроется против него самого. — Хорошая теория, — наконец, Эд кивает и вступает в игру. Все тут же поворачивают на него головы. — Знаешь, с точки зрения психологии… Первый, кто берет слово за общим столом и пытается сложить складную теорию, и является виновником. Это как убийца, который содействует следствию. Зная тебя, Кэррот, я могу предположить, что ты прямо сейчас пытаешься отвести от себя подозрения остальных, манипуляциями внушив им, что ты, как активный участник с логичными высказываниями, не можешь представлять опасности, — Эджи говорил так спокойно и уверенно, что у Николь холодок пробежался по спине. От восхищения, конечно же. — А разве ты сейчас не делаешь то же самое? — Кэрр, осознав, что кузен всерьез намерен выиграть, и уже не сомневаясь в том, что мафия — именно он, почувствовал азарт. Его глаза блеснули привычным огоньком, и он даже подался немного вперёд, улыбаясь. — Нет, я почувствовал в твоих словах угрозу, — умело парировал Эджи. — Я планировал слушать остальных и взять слово последним. Но ты заговорил первым и, более того, оставил в своих рассуждениях однозначные намёки на меня. По-твоему, я должен был промолчать? Ты ведёшь себя подозрительно, намекаешь на меня, а я — просто встаю в защитную стойку. Это не одно и то же. — То есть я правильно понимаю, что сейчас мы с тобой подозреваем друг друга? — Кэррот улыбнулся ещё шире, а Эджи медленно кивнул. — Верно. Вот только у тебя маловато аргументов в мою пользу. Ты можешь сказать: «Решение было принято логично и не в шутку, а значит, это Эджи, потому что у меня мирная карта». Ты, собственно, так и сделал. Но это только с твоих слов. До момента, пока ты не заговорил, я вообще подозревал Николь, — девушка нахмурилась, кинув на Эда скептичный взгляд. — Потому что она напряжена. А я запомнил, как как-то между слов она упомянула, что ненавидит в настольных играх отыгрывать злодеев. Я просто запомнил, увидел её напряжение и сделал первичный вывод о том, что вероятность её роли, как мафии, достаточно высока, — Николь и Санс переглянулись. Даже комик был удивлен такой проницательности и вниманию со стороны кузена. — Но потом ты внезапно заговорил первым. Это типичная манипулятивная тактика виновника: взять слово первым, задать темп обсуждению, увести всех туда, куда ему выгодно, а значит — заполучить негласную власть. Санс, подскажи-ка, я прав? — Эджи бросил на комика выразительный взгляд, и тот медленно кивнул. Блу и Папс следили за происходящим с широко распахнутыми глазами. Фэллу вообще было настолько весело, что он перестал считать время, которое сам же им выделил на обсуждения. Блу был в восторге от того, что даже Эд отнесся к игре серьезно, хоть и понимал, что он просто не умеет проигрывать. Никогда не умел. А Папс… Папс вдруг совершил ошибку, пытаясь поддержать обсуждение. — Знаете, в чём вы оба неправы? — произносит он совершенно спокойным и даже аналитическим тоном, в котором нет ни капли паники. — Вы ищете манипуляции. А всё гораздо проще и… элегантнее, — он делает паузу, наслаждаясь всеобщим вниманием. — Убрать Санса первым — это был самый сложный, но и самый правильный выбор. Да, это рискованно. Но так мы сразу избавились от непредсказуемого элемента и показали, что настроены на игру серьезно. Это был ход-насмешка, что ли… — Папс не сразу замечает, что теперь все смотрят на него с огромными от удивления глазами. Даже Фэлл рот приоткрыл, чуть не потеряв равновесие и не свалившись на диван. «Что он делает?! — татуированный еле сдержался от фейспалма. — Он сказал «мы»? Он же… Блять, он закопал себя сам». — Что?.. — наконец, Папайрус замечает, как на него все смотрят. Он хмурится и озирается по сторонам. — Я что-то не так сказал? — С другой стороны… — вдруг подключается Кэррот, не отрывая глаз от лица Папса. — Выбрать Санса жертвой в первую же ночь — это то, чего никто из нас не мог бы ожидать от Папайруса. Именно поэтому мы все вычеркнули его из списка подозреваемых. Но он, кажется… способен удивлять, — он усмехнулся, покачав головой. — Папс, ты мафия? — в лоб спрашивает Блу, надеясь на яркую эмоциональную реакцию. Это могло бы подсказать, правильно ли они все его начали подозревать или нет. Ну или должно было по крайней мере. И реакция последовала… — Я?.. Нет!.. — Папайрус откровенно занервничал. Он сглотнул, принялся широко улыбаться, мотать головой. Со стороны выглядело так, словно его только что поймали за руку, пока он занимался чем-то совершенно постыдным и неприятным. — Если я рассуждаю как мафия, это не значит, что я мафия! То есть… ой, — кажется, даже он сам уже понял, что вообще только что сказал. А это «ой» в конце лишь подлило масло в огонь. — Я не это имел ввиду!.. — Поняяятно… — протянул Кэррот, усмехнувшись. — Я готов голосовать, кажется. — Я тоже, — кивнул Эджи, не сводя глаз с лица Папса. — Я не уверена, — наконец, выдала Ника, до этого молча наблюдающая за всем, что происходит. Она знала, что рано или поздно все втянутся в игру, но не ожидала, что это случится в первый же раунд. А Папс вообще выглядел для неё как переволновавшийся игрок, а не как мафия. Санс не выказывал никаких эмоций по поводу подозрений о том, что его родной брат оказался настолько хитрым, что воспользовался своей репутацией добряка и всеобщего любимца, чтобы сделать самый неочевидный для себя ход. А это лишь подстегнуло сомнения Ники, ведь она знала Санса настолько хорошо, что без труда поняла: он не верит в то, что Папайрус — мафия. — Всё, достали меня ваши сюсюканья, — наконец, встрепенулся Фэлл. Он вновь скрестил руки на груди и встал ровно, возвышаясь над всеми игроками. — Голосуем. Кто за то, чтобы лишить головы Кэррота? — на удивление, Эджи всё же отдал в него голос. Кэрр приподнял бровь, но говорить ничего не стал. — Один. Кто за Эджи? — рук не понял никто. — Кто за… Папса? — и тут вверх взметнулись сразу две руки. Блу и Кэррот. Ника продолжила сидеть неподвижно, прожигая дырку во лбу Фэлла. — Так, ну тут очевидно уже. Мелкая, ты, я так понимаю, решила воздержаться? — она кивнула, а татуированный закатил глаза. — На первый раз прощаю, но больше таких слюней я не допущу. Папс, ты мёртв из-за решения на голосовании. Не говори своей роли. Игра продолжается. — Значит, он не мафия… — Кэррот усмехнулся, вновь возвращая своё внимание Эджи. — Я просто оговорился! — обижено буркнул Папайрус, открываясь на спинку дивана. Санс похлопал его по плечу. — Я знал, что ты не стал бы убивать брата, бро, — он посмеивался, а Папс не смог сдержать легкой улыбки. — Город засыпает, — громогласно проревел Фэлл. — Закрывайте глаза, детективы недоделанные. Кровь мирного гражданина на ваших руках. Блу, Николь, Кэррот и Эджи послушно закрывают глаза. Кэрр пытается как бы невзначай закинуть руку на плечо Ники, мол, скатилась со спинки случайно, но Санс, заметив это действо, невозмутимо хватает его за запястье. А после также спокойно начинает держать его за руку, не позволяя вырваться. Кэррота это повеселило, и он невольно пропустил смешок. Фэллу тоже стало весело, хотя секунду назад он собирался швырнуть в кузена подушкой, чтоб не выпендривался. Николь, почувствовав шорохи и какое-то движение за своей спиной, лишь поёжилась, нахмурившись, и придвинулась поближе к краю дивана, ничего не сказав. Когда Фэлл объявил доктора, и Блу открыл глаза, он первым делом кинул виноватый взгляд на Санса, потом весёлый — на Папса. Обменявшись понимающими взглядами с кузенами, голубоглазый решительно тыкает самому себе в грудь, придерживаясь до конца решения полечить самого себя тогда, когда на это выдаётся шанс. Лечить Нику второй раз подряд он не может, а Эджи и Кэррот под подозрениями на одинаковом уровне, а потому это казалось самым логичным решением. А вот когда на призыве мафии глаза открыл Эджи, Санс даже не удивился. Лишь приподнял брови, мол, я так и знал. Зато Папс еле сдержался, чтобы не издать возмущенного писка. Он был практически уверен, что мафия — Кэррот. И решение Эда и во вторую ночь было холодным и решительным. Он спокойно приподнял руку и указал на Николь. Выбрасывать Кэррота было бы глухостью, ведь он единственный, на кого можно было повесить подозрения. Ника, кажется, действительно больше склонялась к тому, что Эджи — мафия, что было понятно по её многозначительным взглядам на него. А Блу… Блу просто веселился и действительно не понимал, кто из двоих — Кэррот или Эд — отыгрывают мафию. То, что именно главный картёжник среди братьев Боунс оказался детективом, тоже особого удивления не вызвало. Как говорится, если не одно, то второе. Да и ему самому уже было настолько очевидно, что мафия за столом именно Эджи, что он даже бровью не повёл, когда ведущий подтвердил его догадку кивком. Фэлл для вида ещё объявил проститутку, чтобы придерживать тайну о ролях каждого из игроков до последнего. Папс и Санс, переглянувшись, не удержались и прыснули смехом в кулаки. Чего греха таить, комик в роли ночной бабочки — это и правда смешно. — Город, просыпайтесь. Это ужас кромешный, — Фэлл качает головой. — Убили единственную женщину на весь район. Так что мы теперь будем вынуждены красть женщин из других провинций или размножаться почкованием, — Николь даже не удивилась. Вместо этого она тихо засмеялась и, повернув голову на Папса и Санса, помахала им рукой. — Смотрите как интересно, — девушка сначала указала рукой на Папайруса, который сидел с краю дивана, потом на Санса, который уместился между ней и братом, а следом ткнула в саму себя. — Мафия играет в «три в ряд», — с этой шутки усмехнулся даже Эджи, прикрыв рот рукой. А Санс весело поддержал инициативу. — Это «морской бой», малая. Корабль убит, кстати, — и он подмигнул девушке. — Ещё нет! — возразил Блу, сверкая глазами. — У нас есть шанс его спасти. — Да, если не просрете его, как в прошлый раз, — фыркнул Фэлл. — Обсуждайте давайте. Троица — Блу, Кэррот и Эджи — переглянулись. Кэрр и Эд одновременно подняли руки и указали друг на друга. — Он — мафия, — заявили они одновременно. Ника подвинулась поближе К Сансу, чтобы насмешливо шепнуть ему на ухо: «Не хватает пива и чипсов». Тот кивнул, соглашаясь и весело улыбаясь. — Ну вот зачем вы меня одного оставили? — Блу артистично закатывает глаза. — Вы знали, что мне тяжело будет выбрать. И что я буду сомневаться. Изверги, — он скрещивает руки на груди и облокачивается спиной на подлокотник дивана, у основания которого всё ещё сидел. — А ты мысли объективно, — подает голос Эд. Он звучит мягко и спокойно. Абсолютно уверенно. — Мы подозревали Кэррота ещё в прошлый раз. И, кстати, заметь, что именно он вслух высказал подозрения на Папса, из-за чего ты и проголосовал за него. И, как видишь, ошибся. И он сам за него проголосовал. Это типичная тактика мафии. Ничего удивительного или сложного, — он откинулся на спинку кресла так, словно партия уже окончена, и он, конечно же, в ней победил. — Стоп! — вдруг вмешался Кэррот. Он мог бы сейчас развернуть кучу аргументов против кузена, но вместо этого в непредсказуемом разуме появилась другая, гениальная идея. — Блу, помнишь, что ты спросил у Папса в прошлый раз? — он наклонился чуть вперёд, облокотившись о собственную ладонь подбородком, склонил голову набок. — Я спросил напрямую, мафия ли он, — кивнул Блу. — Да. Это, на самом деле, интересная и правильная тактика, но не в случае с такими игроками, как сам Папс. Он просто переволновался. А вот с Эджи… может сработать. И он уже не сможет спихнуть это на «волнение», ведь он у нас не такой впечатлительный, как Папс, верно? — Кэрр говорил, словно сказку рассказывал. Легко и непринуждённо. Блу активно закивал. — Я понял! — он повернул голову на Эда, встретившись с его абсолютно спокойным выражением лица. — Эджи, ты мафия? — Нет, я не мафия, — ни один мускул на лице «босса» не дёрнулся. Он продолжил расслабленно сидеть в кресле, и со сторону можно было бы подумать, что он вообще устал или скучает. — Нет, не так, — вдруг возразил Кэрр. Он уставился на Фэлла, который уже собирался прерывать их рассуждения, порядком заколебавшись от слишком долгих обсуждений. — Господин ведущий, — насмешливо тянет он, тут же привлекая внимание татуированного, у которого только от одного этого обращения глаз нервно дёрнулся. — Может ли гражданка Николь взять последнее слово и задать этот вопрос сама? По сути, это не является нарушением правил, ведь в обсуждениях или в принятии решения она не участвует. Будем считать… что врачи всё это время боролись за её жизнь. И перед самой смертью она захотела посмотреть в глаза подозреваемому по собственной смерти и спросить его сама… «Ах ты мудак хитрожопый, — с каким-то невероятным удовлетворением думает Фэлл. Внутри он ликует, но снаружи остаётся непроницаемым, лишь спокойно кивая на эту просьбу». Николь сначала удивляется, переглядываясь с «товарищами по несчастью» на скамейке мертвецов. А потом быстро схватывает, к чему вообще это было предложено. В ней загорается азарт. А вот Эджи, напротив, общего воодушевления от этой идеи на разделял. Он заметно напрягся, чуть привставая, чтобы сесть прямее. Ладонь неосознанно сжала подлокотник кресла. Этого уже не было заметно остальным, но он сглотнул, пытаясь перебороть какой-то неожиданный жар в глотке. — Эджи… — Ника, улыбаясь, смотрела на него своим привычным взглядом. Таким ласковым, спокойным. Таким, каким его видел Эд ещё тогда, на ипподроме. Или в своём кабинете. Или в кинотеатре… Таким, от которого в груди всё спирало. От которого руки начинали чесаться от желания прижать её поближе и ткнуться носом в волосы, простоять так, может, пару часов, а может, вечность… Иррационально, неправильно и раздражающе. — Ты мафия? Он старается сохранить непроницаемость на своём лице, но под кожей на лице уже задвигались желваки. Эджи шумно втягивает воздух через нос. — Нет, я не… — и тут он осекается. Наверно, он переусердствовал с попытками не потерять лицо. Он не отводил глаз от Ники, старался сказать ей то же, что и Блу, уверенно и спокойно. Но именно это по итогу его и погубило. Она смотрела на него не так, как Блу. Она смотрела без ожидания или предвкушения. Она смотрела успокаивающе, поддерживающе. Словно что бы он сейчас не сказал, не имеет значения. И от этого слова застревали в глотке, а на лбу выступили небольшие крупицы пота. — Я не… я не мафия… — вышло настолько жалко, что Эджи тут же отворачивается, не выдержав такого напора и внимательных взглядов. И именно это стало решающим. — Я за Эджи, — абсолютно спокойно заявил Кэррот, поднимая руку. Эд бросил на него злобный взгляд, но кузен в ответ только загадочно улыбнулся и пожал плечами, мол, прости, но я тут не при делах. — И я за Эджи! — Блу присоединился к брату, вытянув руку. Он всё ещё был растерян такой яркой реакции от Эда. Он попросту не ожидал настолько явных проявлений симпатии от кузена, казалось бы, такого холодного и обычно спокойного. — Что ж… — не без тени злорадства начал Фэлл, выждав небольшую паузу. — Поздравляю, граждане. Вы нашли крысу! — он слегка пихнул Эджи в плечо, как бы поддерживая, ведь тот выглядел униженным и подавленным, словно мокрый щенок на улице. Сердце татуированного невольно сжалось. Эд на это лишь закатил глаза и вздохнул, кажется, тяжело принимая собственное поражение. Блу радостно обнимал Кэррота. Папс, довольный тем, что за его абсолютно несправедливую смерть отомстили, просто спокойно улыбался. А Санс и Фэлл внимательными взглядами наблюдали за каким-то невербальным общением между Никой и Эджи. За время, проведенное вместе в ресторане, они научились понимать друг друга по жестам или выражению лиц. Николь могла поймать его взгляд на другом конце зала. Если брови Эда приподняты, значит, ему нужна её помощь. Если он нервно барабанит по любой поверхности пальцами, значит, он недоволен, но не ей, а кем-то другим. Если скрещивает руки на груди, то недоволен именно ей. А если скрещивает руки и при этом сидит, закинув ногу на ногу, то это сигнал о том, что Ника сделала что-то, что поставило его в неудобное положение, а значит, он ждёт, когда она исправит ситуацию. И прямо сейчас был тот самый последний случай. Эджи сидел в кресле напротив Николь и пилил её взглядом. Не тем строгим или недовольным, как раньше. Сейчас он был растерянный и уязвимый, почти умоляющий, хотя закрытая поза кричала о привычном желании контролировать или обвинить всех вокруг во всех грехах человечества. Ника вздохнула. Санс чуть двинулся, делая вид, что он тянется, но сам краем глаза с интересом наблюдал за происходящим. За тем, как она встала, как подошла к Фэллу, протягивая ладонь и выуживая из его сжатого кулака карту джокера. Как она садится в кресло неподалёку от Эджи, потягиваясь. — Честно говоря, я смухлевала немного, — вдруг призналась девушка, чем мгновенно притянула к себе всё внимание. — Карта мафии должна была достаться мне. Эджи я раздавала последним, когда у меня оставалось всего две карты — мафия и мирный. И он был прав, когда говорил, что я не люблю отыгрывать злодеев. Не потому что я праведница, а потому что… получается чаще всего плохо. По мне сразу видно, что я мафия, если действо происходит в кругу близких мне людей, как сейчас, например. И я буквально всучила карту мафии Эджи, не оставив ему выбора. Думаю, он как минимум растерялся. А потом ещё раз растерялся, когда я провернула тот трюк, что предложил Кэррот. То есть, тот факт, что я сама дала ему карту мафии, а потом напрямую спросила об этом, скорее всего заставил его растеряться. Так что… прости меня, Эджи. Я была не права. Струсила и подставила тебя. Это было правдой, но не до конца. В тот момент, когда она наклонилась над креслом Эджи, протягивая ему две карты, его пальцы сначала коснулись одной, но потом он уловил то, как Ника нахмурилась и еле заметно прикусила губу. И тогда он очень быстро выдернул вторую, совершенно другую карту. Девушка не подала виду, но очень сильно удивилась. Так уж вышло, что она точно знала, где находится ненавистная ей карта мафии. Случайно заметила краюшек, когда Блу вытягивал свою роль. Она не была до конца уверенна, но всё же напряглась. А поступок Эджи настолько поразил её, что Ника почти не разговаривала всю игру, медленно обрабатывая произошедшее в голове. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим гулом бури за окном. Признание Ники прозвучало так просто и буднично, что на секунду всем показалось, будто они ослышались. Все взгляды, как по команде, метнулись от девушки к Эджи и обратно. Первым тишину нарушил, конечно же, Фэлл. Он откинул голову назад и громко, от души расхохотался. Смех был не злым, а скорее… восхищённым. — Так значит, ты смухлевала, — он ткнул в неё пальцем, всё ещё посмеиваясь. — Подставила самого непробиваемого из нас, а потом сама же его и расколола. Мелкая, да ты дьявол во плоти. Мне нравится, — он подмигнул ей, и в его взгляде читалось неподдельное одобрение. Кажется, такой поворот событий развлёк его куда больше, чем сама игра. — Это было… гениально, — протянул Кэррот, медленно качая головой. Азартный огонёк в его глазах сменился задумчивым интересом аналитика. — Ты дала ему роль, которую он инстинктивно принял, потому что увидел твоё нежелание. Он защитил тебя от дискомфорта ещё до начала игры. А потом ты использовала именно вашу… связь, чтобы выбить из него признание. Ты поставила его в ситуацию, где он не мог солгать именно тебе. Это даже не игра в мафию. Это какая-то многоуровневая психологическая манипуляция. Браво, — он похлопал пару раз в ладоши, и его улыбка была смесью восхищения и лёгкого шока от того, что его собственную хитрость так изящно обошли. — Так вы нас всех обманули! — воскликнул Блу, но в его голосе не было и тени обиды. Только искреннее удивление. Он смотрел то на Нику, то на Эджи с таким восторгом, словно только что увидел самый невероятный фокус в своей жизни. — Вот почему он так отреагировал! Я-то думал, что происходит! — Это было не очень честно, Ника! — подключился Папайрус, пытаясь нахмуриться, но получалось у него плохо. Уголки губ так и норовили поползти вверх. — Но… очень хитро! И ты извинилась! А это самое главное! — он тут же расплылся в своей фирменной добродушной улыбке, показывая, что все обиды, если они и были, давно забыты. Санс всё это время молчал, лениво прислонившись к спинке дивана. Он лишь тихо хмыкнул себе под нос, когда Ника закончила говорить, и теперь смерил её знакомым взглядом, в котором плясали весёлые искорки. «А я-то думал, у меня одного козыри в рукавах бывают, — пронеслось в его голове. Он не сказал ни слова, но его расслабленная поза и лёгкая улыбка говорили громче любых речей. Он всё понял. И, кажется, понял даже раньше остальных». Но все эти реакции были лишь фоном. Главное действо разворачивалось в молчаливом диалоге между Никой и Эджи. Эд всё так же сидел в кресле, но его поза неуловимо изменилась. Напряжение, сковавшее его плечи после проигрыша, медленно отступало. Он больше не выглядел загнанным в угол. Скрещенные на груди руки расцепились, и одна из них устало легла на подлокотник. Он медленно поднял взгляд на Николь. Растерянность и уязвимость в его глазах сменились чем-то другим — сложным коктейлем из облегчения, раздражения на самого себя и… чего-то ещё, тёплого и непонятного, что он пока не мог или не хотел идентифицировать. Её признание не оправдало его, нет. Оно объяснило его провал. Оно дало ему логическую причину, почему его железный самоконтроль дал сбой. И причина эта сидела сейчас напротив и смотрела на него с виноватой улыбкой. Он понял, что она сделала это не для того, чтобы выиграть или похвастаться. Она сделала это, чтобы снять с него это чувство унизительного поражения. — Идиотский поступок, — наконец хрипло произнёс он. Голос звучал глухо, но в нём не было злости. Это была его извращённая версия благодарности. Признание того, что её жест достиг цели. — Стоило того, — так же тихо ответила Ника, и её улыбка стала мягче. Она понимала его без слов. Понимала, что за этим «идиотским поступком» скрывается «спасибо, что не дала мне потерять лицо окончательно». Воздух в комнате, казалось, разрядился. Напряжённая атмосфера игры окончательно улетучилась, оставив после себя уютное чувство общего пережитого приключения. Они продолжили вечер в том же духе. Роли в этот раз раздавались честно: карты размешивал Кэррот, клал рубашками вверх на стол, а после каждый по кругу выбирал одну. То ведущим был Эджи, то Санс, то, наконец, Кэрр… Папсу, к его облегчению, ни разу не выпала мафия. Зато он часто вытягивал карту врача. Нике пришлось один раз сыграть за мафию, и это чуть не заставило Санса, который на тот момент был ведущим, расхохотаться в полный голос. Она открыла глаза с таким обреченным видом, что, казалось, идёт отрабатывать восемнадцати часовую смену в общепите, а на в настолку играть. А потом ещё выбирала жертву посредством мысленной считалочки. А Фэлл в роли мафии… Вот это был самый очевидный игрок, намного очевиднее самой Осло. — Всё ясно, мафия — Фэлл, — Ника обреченно вздыхает, едва ведущий объявил первую жертву. — Да с хуя ли?! — татуированный тут же встрепенулся, возмущенно складывая руки на груди. — Потому что первым выбили Эджи! — Блу хлопнул себя по лицу. — Никто и никогда, кроме тебя, не выбивает Эджи первым. — Да с чего вы это взяли вообще?! — не унимался Фэлл, яростно подпрыгивая на диване. — Кто за Фэлла? — не обращая никакого внимания на возмущения татуированного, Папайрус проговаривает это вслух и первым поднимает руку. За ним единогласно поднимают остальные. — ДА КАКИЕ ЖЕ ВЫ ВСЕ СУКИ! Буря за окном утихала постепенно. Часы летели, словно минуты. Они играли, потом говорили, потом шутили. Даже Эджи припомнил парочку забавных историй с работы. Санс и Кэррот подхватили их и сумели устроить целый фестиваль из шуток. Папс и Фэлл вообще организовали небольшое соревнование по отжиманиям. Сдаваться не хотел никто, так что в итоге победила дружба и подзатыльники от Ники. Блу смеялся, тоже рассказывал что-то своё. Шум продолжался до тех пор, пока вся эта веселая компания не начала уставать. Они даже не заметили, как уснули. Папс запрокинул голову на спинку дивана, Санс уснул у него на плече, Фэлл завалился на некогда ненавистного ему Кэррота… Сам Кэрр комфортно пристроил голову на подушке Николь, которую та оставила ещё с прошлой ночи. Блу уснул прямо на полу, а девушке пришлось подкладывать ему под щёку ещё одну подушку и накрывать пледом, чтобы не замёрз. И Эджи прикрыл глаза, сидя в кресле. Он какое-то время боролся со сном, но стоило ему только повернуть голову левее, увидеть, как в соседнем кресле мерно дремлет Николь, поджав под себя ноги, как он тоже безвозвратно отрубился. И Осло чётко понимала, что это, возможно, последний раз, когда они так беззаботны. Когда самая большая их проблема — затопленный с подвала дом. Когда они тут, в её гостиной, все вместе. Словно семья и в то же самое время — абсолютно чужие люди. Она понимала, что станет им семьей по-настоящему. Вернее, искренне хотела в это верить. Знала, что разделит ту же фамилию, какое бы решение в итоге не приняла. И осознавала, что как раньше уже никогда не будет. В следующий раз они уже не соберутся… вот так. Спокойно, весело и почти непринуждённо. И никто из братьев не знал, что именно эта ночь стала финальной точкой в этой огромной и запутанной любовной эпопее. *** Это случилось на третий день после бури. Братья тогда едва закончили разбираться с вопросами по собственному дому. Эджи, конечно же, покрыл все расходы на ремонт, вызывал лучшую бригаду… Кэррот внезапно вызвался разгребать то, что произошло по его вине, самостоятельно. Бегал туда-сюда вместе с работниками, поднимал им настроение шутками и показывал всю подноготную проблемы. Слушал их комментарии по поводу счетчиков и краников, кивая и делая вид, что всё понимает, а потом наклонялся к Сансу и тихо, но насмешливо уточнял: «А о чём они вообще говорят? Ты понял?». Это время прошло как будто в забытье, а потому никто и не задумывался о том, о чем думал буквально до этой гребанной бури. Всё было так, словно ничего и не происходило. Вот сейчас они разберутся с этой проблемой, а потом снова пойдут донимать Осло и втаскивать её во всевозможные авантюры… Но осознание накрыло, словно цунами. Тяжелое и настолько сбивающее с толку, что, казалось, земля и правда ушла из-под ног. Папс и Эджи прощались с бригадой. Солнце тогда едва село, время вечернее, но ещё достаточно светлое. Каждый из бригадиров в порядке живой очереди подходил и жал руки Кэрроту, а тот весело подыгрывал им в этом театре. Блу сидел на ступеньках террасы и разговаривал с Сансом, что приземлился чуть поодаль от кузена, на ступеньку повыше. Фэлл стоял, оперевшись на перила, и курил. Всех шестерых накрыло такое блаженное чувство облегчения, что они не сразу заметили, как на соседнем участке мелькнула знакомая фигура. Только когда бригадиры загрузились в два своих фургона и тронулись с места, они заметили её. Ника стояла у забора, что разделял их участки, боком к ним. Она провожала машины глазами, одной рукой придерживаясь за ограду. Её волосы плавными шёлковыми линиями стекали по плечам. Рукава-фонарики на кремовой блузке трепались от лёгкого ветра, коричневая атласная юбка стекала вдоль талии, вплоть до колен. Она только что вернулась из города, где виделась с Мишель. А по дороге домой долго говорила по телефону с сестрой. И разговор был… тяжелым. Что с подругой, что с Полиной. Вот только его суть, которая уже камнем упала в глубины сознания Николь, ещё не была известна остальным. — Ника, — Папс очнулся первым. Он широко улыбнулся и, как ни в чем не бывало, начал приближаться к девушке, чтобы нормально поздороваться. Кэррот и Эджи, переглянувшись, тоже двинулись за ним. Блу вскочил с места, уже собираясь позвать Николь к ним домой, чтобы вместе посмотреть фильм или ещё как-то отпраздновать окончание этого кошмара с домом и недавней бурей. Фэлл выпрямился, туша окурок о пепельницу. Его глаза довольно блеснули. А Санс, вглядевшись в очертания фигуры девушки… вдруг перестал улыбаться своей обычной расслабленной улыбкой. По тому, как она стоит, как и куда смотрит, как поблескивают её глаза… Он понял. Раньше, чем она заговорила. — Вот и всё. Папс остановился на пол пути. Ему осталось сделать всего шага три или четыре — не больше… Но он замер. Что-то в этих словах, смысл которых дошёл до них не сразу, было настолько удручающим и тяжелым, что никто даже пошевелиться не смог, не говоря уже о том, чтобы заговорить с ней. — Кажется… — Ника, наконец, медленно поворачивает голову. Её лицо, уставшее, бледное, такое печальное, виноватое и в то же время — решительное и полное облегчения, заставило шесть сердец забиться чаще. Она растянула губы в горькой улыбке. И это был ещё один удар по грудной клетке. — Всё наконец закончилось. Здорово… правда? Наконец, всё будет так, как должно быть. Николь отвела глаза и медленно отвернулась, уходя в дом. Она больше не сказала ни слова. Лишь дала понять чётко и ясно: она наконец разобралась. Она знает, что и кому именно скажет. Фэлл замер, рука с потушенным окурком так и осталась на полпути к пепельнице. Холод. Внезапный, колючий, он просочился под кожу, замораживая кровь в венах, вытесняя остатки вечернего тепла. Он смотрел на её удаляющуюся спину, на то, как дверь её дома тихо, почти беззвучно, закрывается, отрезая её от них, от него. И в голове, как заевшая пластинка, крутились её слова. «Вот и всё». «Закончилось». Блять. Он почувствовал, как пальцы сами собой сжимаются в кулак, ногти впиваются в ладонь, оставляя на коже багровые полумесяцы. Ярость, его вечная, верная спутница, привычно начала закипать где-то в глубине, требуя выхода. Требуя разнести этот чёртов забор, ворваться в её дом, схватить за плечи и прорычать в лицо: «Что, блять, закончилось?!». Но ярость была другой. Бессильной. Она билась о невидимую стену её просьбы, её усталой, горькой улыбки, и рассыпалась пеплом. Он хотел огня, крика, битвы. А получил — тишину. И эта тишина была страшнее любого удара. Он почувствовал во рту горький привкус золы. Словно что-то тёплое, живое, что он только-только позволил себе почувствовать, только что на его глазах догорело дотла, оставив после себя лишь холодные, серые угли. Эджи не пошевелился. Он стоял, прямой как струна, превратившись в изваяние из гранита и холода. Его мозг вновь дал сбой. Данные не поддавались обработке. Её слова, её взгляд, её интонация — всё это было переменными, которые он не мог загнать ни в одну из своих формул. «Всё закончилось». Что «всё»? Эксперимент? Его неделя, которая только что закончилась, оставив после себя трещину в его броне? Возможность? Он почувствовал, как невидимые, ледяные тиски сжимают его грудную клетку. Это была не боль. Это был вакуум. Потеря контроля. Он выстроил идеальный план, рассчитал риски, сделал свою ставку, позволив ей увидеть его уязвимость. А она… она просто подошла и смахнула все фигуры с доски. Игра окончена. Не по его правилам. Без объявления победителя. И от этого осознания его накрыла не ярость, как Фэлла. Его накрыла тихая, холодная, почти математическая паника. Он потерял не её. Он потерял точку опоры. Потерял систему координат, в центре которой, как он с ужасом для себя осознал, уже давно была она. А Санс… Санс просто выдохнул. Медленно, почти беззвучно, выпуская из лёгких воздух вместе с остатками своей ленивой, фальшивой беззаботности. Он понял. Он всё понял ещё в тот момент, когда увидел её силуэт у забора. Он видел не просто уставшую девушку. Он видел стрелку часов, завершившую свой круг. Солдата, вернувшегося с войны. Он не слышал её слов. Он слышал точку. Окончательную. Бесповоротную. Он смотрел, как за ней закрывается дверь, и чувствовал не ярость и не панику. Он чувствовал тихую, вселенскую, почти космическую грусть. Звезда, вокруг которой они все вращались, закончила свой жизненный цикл. Она не взорвалась сверхновой, разбрасывая осколки. Она просто… погасла. Превратилась в холодного, белого карлика. И теперь их маленькая, хаотичная солнечная система была обречена. Гравитация исчезла. Каждый из них теперь был сам по себе, обречённый лететь в свою собственную, холодную пустоту. Игра, о которой он когда-то говорил Фэллу, закончилась. И он, как единственный, кто с самого начала знал правила, чувствовал не горечь поражения, а лишь тяжесть финала. Ожидание кончилось. Теперь оставалось только ждать последствий. Блу замер. Его движение, лёгкое, порывистое, готовое превратиться в прыжок, в объятие, — оно просто умерло на полпути. Улыбка, такая яркая и искренняя, что, казалось, могла бы разогнать тучи, треснула, как тонкое стекло, и осыпалась невидимыми осколками. Он смотрел на её закрывшуюся дверь, и мир, его мир, который он только что, с таким трудом, заново раскрасил яркими красками после долгой, серой зимы, на его глазах снова начал терять цвет. Он почувствовал, как холод, тот самый, знакомый, липкий холод одиночества, который он так отчаянно пытался зарисовать, заглушить, заполнить её смехом, снова просачивается в его вены. Он не злился. Он не понимал. Он был художником, у которого из рук вырвали кисть в тот самый момент, когда он нашёл идеальный оттенок для солнца. Она ушла, и свет погас. И в наступившей темноте он снова остался один на один со своим самым страшным страхом: тишиной. Папс продолжил стоять на месте. Его ноги, которые так уверенно и радостно несли его к ней, словно вросли в асфальт. Он стоял в этом пустом пространстве между своим домом и её, в этом сером, ничейном лимбе, и чувствовал себя героем, который прибежал спасать принцессу, но обнаружил, что замок пуст, а дракон улетел, оставив после себя лишь пепел. Его план, такой простой, такой правильный — поздороваться, улыбнуться, позвать на ужин, — он рассыпался, как карточный домик от дуновения ветра. Её слова, такие тихие, но такие тяжёлые, легли ему на плечи невидимым грузом, и его широкая, сильная спина впервые за долгое время ссутулилась. Он хотел спросить: «Что я сделал не так?». Хотел пообещать, что всё исправит, что бы это ни было. Хотел, как всегда, взять всё под свой контроль. Но контролировать было нечего. Битва закончилась, так и не начавшись. И от этого осознания его большое, доброе, такое простое и честное сердце наполнилось глухой, ноющей, детской обидой. А Кэррот усмехнулся. Тихо. Почти беззвучно. Горько. Он сдвинулся с места, покачнувшись, еле успел зацепиться за перила, чтобы не упасть. Его поза, до этого ленивая и расслабленная, неуловимо изменилась. Она стала уязвимой, почти жалкой. Шах и мат. Она поставила шах и мат. Кэрр не чувствовал боли или обиды. Но он ощутил, как по его спине поднимается липкий, всепоглощающий страх. Такой, какого он уже очень давно не испытывал. Такой, от которого хотелось снова сбежать, спрятаться. Но в этот раз Кэррот остался неподвижен. Ника закрыла казино. И эта мысль была как забитый в доску гвоздь, неумолимая и резкая. «Хороший ход, сахарок, — пронеслось в его голове, и эта мысль была острой, как осколок льда. — Очень хороший ход. Но… почему… так страшно?..». Дверь захлопнулась, и щелчок замка прозвучал в оглушительной тишине её дома, как выстрел, знаменующий конец перемирия. Николь прислонилась к холодному дереву спиной, медленно сползая вниз, пока не опустилась на пол. Она сидела, обняв колени, и смотрела невидящим взглядом в полумрак прихожей. Там, за дверью, остался целый мир — мир из шести голосов, шести взглядов, шести израненных, тянущихся к ней душ. Мир, который она сама создала и который теперь должна была разрушить. Воздух в доме был неподвижным, пах пылью, остывшим чаем и одиночеством. Но это было уже не то одиночество, от которого она бежала. Это было одиночество хирурга перед сложнейшей операцией. Сосредоточенное. Холодное. Окончательное. Ника закрыла глаза, и они пришли к ней. Не толпой. А по одному. Шесть призраков, шесть дорог, шесть воспоминаний, которые нужно было пройти в последний раз, чтобы убедиться, что она не ошиблась. Первым пришёл Папс. Воспоминание пахло потом, землёй и адреналином. Она снова была там, на пыльном плацу академии, в его руках. Она чувствовала мощь его тела, каждый напряжённый мускул, когда он нёс её сквозь полосу препятствий. Она слышала его сбитое, рваное дыхание у своего уха, видела его лицо — не смешное, не наивное, а лицо мужчины, воина, который шёл напролом не ради славы, а ради неё. Она вспомнила тот момент на вершине стены, когда их взгляды встретились, и в его глазах, полных отчаянной решимости, она увидела не просто симпатию. Она увидела клятву. Безмолвную, но несокрушимую. Он был её рыцарем. Её крепостью. Простым, понятным, светлым миром, где всё было честно и правильно. Миром, в котором хотелось укрыться и построить дом. За ним бесшумно, как тень, скользнул Санс. Воспоминание пахло холодной ночной свежестью и им. Холм над городом, усыпанный звёздами, колючий плед и тепло его руки, такой большой и надёжной, в её ладони. Она снова почувствовала это — прикосновение его лба к своему. Не поцелуй. Нечто большее. Абсолютное, тотальное слияние не тел, а разумов. Она слышала его тихий, рокочущий голос, говоривший о теории струн и коллапсирующих звёздах, и понимала, что он говорит не о космосе. Он говорил о них. О том, как две одинокие вселенные могут соприкоснуться, найти общий ритм, общую музыку. Он был её тишиной. Её покоем. Бесконечной, мудрой вселенной, в которой можно было раствориться без страха. Воздух наполнился запахом пыльных кулис и софитов. Пришёл Блу. Воспоминание было ослепительно-ярким. Пустая сцена, круг слепящего света и он, стоящий напротив. Она снова видела его глаза, в которых плескалась такая обнажённая, такая отчаянная мольба, когда он говорил о своей маске, о своём страхе. «Я играю, чтобы меня любили». Она снова чувствовала, как её тело движется в такт его импровизированному танцу, как он ведёт её, кружит в этом одиноком луче света. Он был её сценой. Её вдохновением. Чистой, незамутнённой, почти болезненной эмоцией. Он был её «стаканом воды в пустыне», и рядом с ним ей самой хотелось стать этим исцеляющим, живительным источником. Воспоминание о Кэрроте пахло ветром и высотой. Крыша заброшенной типографии, огни ночного города внизу, похожие на россыпь драгоценных камней, и его голос, тихий, почти шёпот, предлагающий ей не просто свидание, а игру. Игру на честность. Она снова почувствовала, как он берёт её руки в свои, и как его холодные пальцы рассказывают ей о его собственном призраке, о его пустоте. Он был её бездной. Её загадкой. Опасным, пьянящим полётом на грани падения, где каждый миг был риском и откровением. Он предлагал ей дорогу. Бесконечную. Привкус бензина и металла. И бесконечного, поглощающего чувства единства. Во всём. В том самом падении, в дороге, в темноте, в тишине, в свете и в шуме. Чувство свободы, сбывшейся мечты и постоянного присутствия. Воспоминание о Фэлле было самым тихим. Самым интимным. Его гараж, полумрак, запах масла и холодной стали. Она снова видела его, спящего у неё на коленях. Его лицо, во сне лишённое привычной маски гнева, было почти детским, беззащитным. Она снова чувствовала жёсткость его коротких волос под своими пальцами, слышала его ровное, мерное дыхание. Дракон, который позволил ей войти в свою пещеру. Который доверил ей охранять свой сон. Он был её дикой, первобытной силой. Её защитой. Не от мира. А от неё самой. Он не пытался её успокоить. Он просто молча показал ей, что её собственная тьма его не пугает. И последним, безмолвной, тяжёлой тенью, явился Эджи. Воспоминание пахло дорогим кофе и её собственным страхом. Его кабинет. Ночь. Он сидит, раздавленный, сломленный, уткнувшись лицом в ладони, и его широкие плечи сотрясаются от беззвучных рыданий. Она снова почувствовала холод дорогого персидского ковра под коленями, когда опустилась рядом. Она не утешала. Она просто была. А потом — тишина в его машине и его ледяная рука, накрывшая её. Он не искал тепла. Он искал якорь. Подтверждение, что он всё ещё существует, что он не растворился в своей собственной агонии. Он был её льдом. Её вызовом. Неприступной крепостью, в стенах которой томился самый одинокий в мире пленник. Шесть дорог. Шесть миров. Она прошла по каждой из них до конца. И теперь стояла на последнем, самом главном перекрёстке. Николь открыла глаза. Слёз не было. Была только тихая, звенящая пустота и абсолютная, холодная ясность. Она встала с пола. Подошла к своему столу, где лежал тот самый блокнот. Время пришло. Пора было записывать финал. Она села за стол, в этот маленький, тихий круг света от настольной лампы, и мир за его пределами перестал существовать. Не было ни шума ветра, ни сонного дыхания города за окном. Была только она, эта толстая, тяжёлая тетрадь и шесть имён, выведенных на шести разных листах. Шесть глав её собственной, запутанной, почти безумной истории. Рука с шариковой ручкой не дрожала. Она была спокойна. Решение, принятое там, на границе сна и яви, теперь требовало лишь одного — быть записанным. Превратиться из эфемерного чувства в твёрдые, чернильные строчки. Стать точкой. Она открыла первую страницу. Наверху было выведено его имя: «Папайрус». Она смотрела на аккуратные, почти детские буквы, и в памяти всплыло его лицо — открытое, сияющее, залитое румянцем. Она вспомнила неловкий букет подсолнухов, вкус его ужасных, но сделанных с такой любовью спагетти, тепло его руки, когда он вёз её в такси. Она вспомнила его силу, его несокрушимую веру в добро, его отчаянное желание быть героем. Не для мира. Для неё. Она взяла ручку и начала писать. Писала о том, что он научил её тому, что доброта — это не слабость, а самая большая сила. О том, что он показал ей, какой может быть простая, светлая, понятная жизнь, где нет места играм и манипуляциям. Где есть только честность. Она поблагодарила его за то, что он был её светом, её маяком, её напоминанием о том, что даже после самой тёмной ночи всегда наступает рассвет. Она закончила, и её рука сама, почти без её участия, вывела внизу страницы одно, последнее слово. Спасибо. Она перевернула страницу. «Санс». Это имя отозвалось в груди тихой, ноющей, тёплой болью. Она смотрела на него, и перед глазами встала картина: ночь, холм, бесконечное звёздное небо и ощущение его лба, прижатого к её. Она вспомнила его тихие, ленивые шутки, за которыми скрывалась вселенская мудрость и усталость. Его гараж, его тайный мир, в который он впустил её одну. Его молчаливую заботу, его способность понимать без слов. Она писала о том, что он был её покоем. Её тихой гаванью. Единственным местом во вселенной, где ей не нужно было притворяться, не нужно было быть сильной. Местом, где можно было просто быть. Она поблагодарила его за то, что он говорил с ней на языке звёзд, за то, что был её домом, когда у неё не было своего. За то, что научил её самой важной истине — тишина может быть громче любых слов. Ручка замерла, и на бумагу упала одинокая, горячая слеза, размывая последнее, написанное почти шёпотом, слово. Спасибо. Следующая страница. «Блу». И мир тут же взорвался цветом. Она вспомнила их безумную охоту за «бунтом», его восторженный крик при виде красной двери, то, как он учил её видеть океан в пятне синей краски. Вспомнила его альбом, его душу, вывернутую наизнанку на бумаге. Его танец на пустой, залитой светом сцене. Она писала о том, что он был её вдохновением. Её цветом. Тем, кто вернул в её чёрно-белый мир радость, спонтанность, право быть смешной, нелепой, живой. Она поблагодарила его за то, что он показал ей, что её смех — это самая красивая музыка, а быть уязвимым — это не слабость, а величайшая смелость. Спасибо. «Кэррот». Это имя было написано с острыми, каллиграфическими росчерками. Она вспомнила крышу, ветер, огни ночного города и его голос, тихий, вкрадчивый, затягивающий. Вспомнила их путешествие в никуда, вкус черешни с его пальцев, запах пыли в заброшенном музее. Она писала о том, что он был её загадкой. Её интеллектуальным вызовом. Тем, кто заставил её ум, привыкший к самокопанию, работать в другом направлении — разгадывать его, а через него — и саму себя. Она поблагодарила его за то, что он научил её не бояться падения, потому что именно в нём можно научиться летать. За то, что он показал ей её собственную пустоту и не испугался остаться рядом, на самом краю. Спасибо. Она перевернула страницу, и её сердце пропустило удар. «Фэлл». Это имя она написала неровно, с нажимом, почти процарапав бумагу. Воспоминание было тёплым, тяжёлым. Его гараж, запах бензина и его голова у неё на коленях. Его ровное, мерное дыхание. Его шрамы. Его кольцо. Его мотоцикл, уносящий её сквозь ночь. Она писала о том, что он был её принятием. Её отражением. Тем единственным, кто не испугался её тьмы, потому что узнал в ней свою собственную. Она поблагодарила его за то, что он был её драконом и её тихой гаванью одновременно. За то, что научил, что шрамы — это не уродство, а история. И за то, что он совершил невозможное, вернув ей то, что она сама считала потерянным навсегда. Спасибо. Последняя страница. «Эджи». Холодные, печатные буквы. Она вспомнила его кабинет, запах дорогого кофе и его глаза, в которых плескался ледяной огонь. Его срыв. Его шёпот в темноте ресторана. Его тяжёлую, властную руку на её талии. Его молчаливую, неуклюжую заботу. Она писала о том, что он был её вызовом. Её зеркалом. Тем, кто заставил её стать сильнее, острее, безжалостнее к собственным слабостям. Она поблагодарила его за то, что он, сам того не зная, показал ей, какой она может быть. И за то, что позволил ей, всего на мгновение, увидеть трещину в его броне, тем самым помогая найти и залатать свою. Спасибо. Шесть страниц. Шесть прощаний. Шесть благодарностей. Она закончила. Ручка со стуком упала на стол. Николь сидела неподвижно, глядя на исписанные листы. Пустота. Но не та, что была утром. Эта пустота была чистой. Светлой. Как комната после генеральной уборки. Она медленно, почти с благоговением, закрыла блокнот. Глухой хлопок обложки прозвучал в тишине, как удар молотка судьи, выносящего окончательный вердикт. Всё было кончено. Больше никаких сомнений, никакой рефлексии. Только дорога. Одна. Та, что была выбрана. Николь встала, подошла к окну. Буря прошла. На востоке, там, где небо только-только перестало быть светлым, ещё проступала тонкая, робкая, жемчужно-розовая полоса. Скоро начнётся новый день. Её первый настоящий день. И, конечно же, его. Пальцы сами нащупали телефон в кармане. Она посмотрела на время. В самокопаниях было проведено где-то три часа. И больше на хотелось терять времени, томить ожиданиями себя или его… Просто сказать. Просто позвать. Просто… сложить оружие и наконец сдаться. Николь открыла переписку. Конкретную. Ту, что была нужна. Пробежалась глазами по последним сообщениям и невольно улыбнулась. Слабо, но искренне. Сердце пропускало удары, но вторило каждому написанному слову. Она не была многословной в своём призыве. Ника знала, что он поймёт её без всей этой мишуры. А остальное, самое важное… Это можно сказать потом. Лично. Ему в лицо. И она отправляет сообщение, напоследок окинув его взглядом ещё раз и убирая телефон в карман. Он придёт. И Николь знала это точно.