Тетрадь смерти в России

      Сквозь непроглядную тьму слышится знакомая мелодия. Она словно режет уши, уже натëрла кровавые мозоли, но не прекращает играть, да и не должна. Почему? И почему так трудно встать? Это сон? А может, уже пришла смерть? Нет, как глупо. Тогда бы Кира точно не смогла ничего слышать, ведь еë душа должна быть уничтожена. Тело не слушается. Как же надоел этот мелодичный звук… Пожалуйста, вырубите его! Но почему никто не выключает? Слышны раздражëнные вздохи и покашливания. Что происходит? Как встать? Даже если приложить усилия — ничего не получается. Уже болит голова, но ни одна мышца так и не сдвинулась с места. Никаких ощущений. — Кира, ты ведь ещё жива. — Сказал голос из иного мира. — Вставай. Ты наживаешь себе неприятелей, а тебе нужно добиться лучшей жизни.       Ответа не последовало. На грудь словно давило что-то тяжёлое как бетонная плита, а к рукам и ногам привязали цемент. Даже дышать очень тяжело, а маломальское движение вообще невозможно.       Кира почувствовала, как на неë вылили воду заботливые сожители. Она ледяная. Нет, кажется, лëд потеплее. Но какая разница? Ни одна мышца не дрогнула. Очень неприятно лежать в мокрой постели. Что же сделал этот человек? Ему не видать прощения. Он будет записан в тетрадь смерти. Только бы открыть глаза и понять кто это. Ужасное, знакомое состояние, которое, кажется, хуже смерти. Раньше мама помогала с этим. Если вдруг Кира не могла встать, еë поднимали за волосы с постели, какие-то ощущения возвращались и быстрой волной проходили по всему телу. Так возвращалась чувствительность. Так получалось двигаться дальше.       Но сейчас всë тело покрылось мурашками от холода, а кожа подверглась парниковому эффекту. На тех местах точно вылезут новые прыщи, как будто в еë возрасте их и так было мало. — Просыпайся! — Послышался грубый, громкий голос. — Всех своим будильником разбудила! А сама не встала!       Наконец, звук прекратился. Можно ли сказать, что Кира спала? Вовсе нет. Еë мозг работал так же, как и всегда. Единственное отличие в том, что пошевелиться было очень трудно. Со временем ей удалось преодолеть этот рубеж и открыть глаза. Взгляд не мог сфокусироваться ни на чëм. Есть ли смысл открывать глаза, если они ничего не видят? Уши и голова до сих пор болят. Что можно сделать? Выпить таблетку. Если попросить сожителей, они не откажут. Не смотря на то, что она здесь недавно, к ней все довольно добры, что, как кажется Кире, очень подозрительно. Она смогла забрать документы и вещи вместе с Нинель и еë родителями из так называемого дома. Мать и отец Киры уговаривали еë остаться. Снова вспоминается этот день. Почему каждый раз, просыпаясь, она вспоминает что-то настолько болезненное?       Светило ослепительно яркое солнце. Люди вокруг, кажется, были этому рады. Оно и неудивительно: выпал первый снег, который красиво переливался в лучах солнца, при этом не было такого жуткого холода, даже ветер, словно влюблённый в человечество — лишь щекотал мочки ушей и неприкрытые щëки.       Но Кира видела мир иначе, да и ветер словно относился к ней по-другому: солнце выжигало глаза, а снег вынуждал еë закрывать их руками, ведь от этого ослепительного света укрыться невозможно, холодок пробегал по всему телу, подобно тысячам мелких муравьёв, нашедших тебя летом. А после это болело всë так, как будто вместо матраса использовали стекловату. Жизнь Киры в целом была похоже на стекловату: она кажется такой мягкой на ощупь, к ней хочется прикоснуться, прижаться, а потом ты мучаешься от боли и жалеешь о том, что у тебя в голове могут возникнуть хоть какие-то желания. — Ты ведь ничего не сможешь без нас. — Повторяла мать. — Ты ничего не умеешь. Они тебя быстро вышвырнут из своего дома. Кому ты такая нужна? В тебе нет ничего: ни красоты, ни таланта. Ты даже готовить и убираться не научилась! Хорошо хоть молодая. Может, на трассе не пропадëшь. И то — ты видела себя? Жрать меньше надо было! У тебя висят бока и видны эти растяжки! Любой скажет, что ты рожала. Или, ты думаешь, будет как в фильмах: он — такой богатый красавец посмотрит на свинью вроде тебя и спасëт? Да всех принцев мира не хватит на таких клуш как ты. Ты ничего не представляешь из себя. Ты ещё вернëшься — помяни мои слова! Так вот, знай: я тебя не приму! Мне не нужна такая дочь. Ты все ссоры из избы выносишь как дура. Хотя почему «как»? Ты и есть дура. Тут ничего твоего нет! Оставь всë мне! То, что на тебе — снимай сейчас же! Всë! Даже трусы! Я тебе купила их! Ты этого не заслужила! Снимай! — Да заткнёшься ты или нет? — Яростно посмотрел отец Нинель на неë. — Надоело уже слушать. — А ты в моём доме мне не указывай! Собрался и вышел отсюда! Учти — у меня рука тяжёлая, тресну так, что сотрясение быстро схватишь! Хорошо, если вообще очнёшься. — Я ведь могу ответить. — Да я тебя засужу. Ты кто такой вообще? Ты представитель органов? Нет. Так что пошëл бы ты отсюда нахуй. У меня ухажёр есть. Он при погонах. Не удивляйся, если вдруг обнаружишь порошок со своими отпечатками. — Заткнись уже, блядина, бесишь. — Ты охренел так со мной разговаривать?! Ты хоть знаешь, кто я такая?! Меня все любят и уважают! Тебе пизда! Ты сдохнешь под забором! И никто о тебе не вспомнит! — Кира, Нинель, вы всë там? Все документы, вещи собрали? Давайте шустрее! — Вот же падла… — Она передвигалась бесшумно, но каждый шаг отдавался громким эхом. — Привела сюда свою подружайку и еë сволочей-родителей… Думаешь, теперь я не смогу тебе ничего сделать? Ну уж нет! Запомни: пока я тебя обеспечиваю, пока тебе нет 18, ты полностью зависишь от меня! Я устрою тебе ад на Земле! Ты меня ещё вспомнишь! Ты ко мне ещё прибежишь, на коленях и будешь умолять простить тебя! А уже будет поздно! — Пшла прочь. — Локоть отца Нинель был согнут под прямым углом, что давало ему преимущество в скорости и ловкости, если бы потребовалось.       Слышны громкие всхлипы. — Неблагодарная! — Мать Киры громко потопала на кухню и открыла кран, чтобы набрать воды, прекрасно осознавая, что она вредная. Она взяла свои таблетки от давления и стала их пить, заливаясь слезами, громко-громко воя. Она показательно легла в кресло и вздыхала. — Ты так меня до гроба доведёшь… А потом ведь жалеть будешь!.. — Прозвучал громкий всхлип. — Ничë, ничë… Мы все не ценим родителей, пока они живы… А потом… — Она вздохнула так, словно задыхается. — Такие твари как ты… Винят себя… Жалеют, что не были рядом… Что были такими неблагодарными… Если я умру… Это будет на твоей совести… Я тебя люблю, а ты этого не замечаешь… Тебе лишь бы винить меня… Винить, знаешь ли… Винить всегда легко. А ты бы… Вместо того, чтобы осуждать меня… Попробовала бы хоть что-нибудь сделать… Я не знаю, каким богам ты будешь молиться, когда я умру… Но знай: это не поможет. Для таких эгоистов как ты… Существует отдельный котëл. Для таких эгоистов, которые не ценят любовь… Ты ещë меня вспомнишь… Ещë будешь жалеть… Плакать крокодильими слезами… Я столько всего сделала для тебя… Отец столько всего для тебя сделал… А ты не ценишь. Ничего не ценишь. Неблагодарная… — Мать громко вздохнула. — Доченька… Я так люблю тебя… Куда же я денусь? Я прощу тебя… Ты мне нужна… Я люблю тебя… Но ты решила оставить меня одну… Моë маленькое чудо… Зайка моя… Останься. Я куплю тебе твои любимые конфеты. Посмотрим вместе какой-нибудь сериал на второй программе… Вместе, как раньше. Ты помнишь? Помнишь, как мы вместе смотрели сериалы? — Резко мама запела одну из начальных заставок таких сериалов. — Любимый мой! Лети как вольный ветер! Казачья кровь.!       Каждое слово разрывало сердце Киры. Она хотела уже всё забыть, но Нинель и Марена смотрели на неё, только по этому взгляду можно было прочитать: «Не совершай ошибку: не прощай еë, собирай вещи». Через силу девушка собрала вещи и документы, покинула так называемый дом под громкие слëзы родной матери. Загудела голова, заболели глаза, тело стало очень тяжёлым, она очень хотела заплакать сама, но не могла. — Не слушай еë. — Говорила мать Нинель. — Тебе нужно сейчас думать о себе и своих желаниях. Постарайся забыть. Она просто манипулирует тобой. Ты действительно нужна ей. Ты слабее. Ты во всëм еë слушаешься. — Если тебе нужно поплакать… — Заговорила уже сама подруга. — Поплачь. Это полезно.       Кира очень хотела бы что-то ответить… Да хоть что-нибудь… Но не могла. Губы будто намазали клеем: они не размыкались, а в глазах всë плыло, всë тело и голова ужасно болели. — Вряд ли мою боль смогла бы выдержать ты, Нинель. — Размышляла про себя уже бездомная девушка.— Вряд ли хоть кто-то в этом мире. Кому вообще нужен этот мир? И почему ты до сих общаешься со мной? Ты ведь видела мои ужасные корни. Мне бы стало мерзко. Во мне нет ничего такого, за что меня можно было бы полюбить. А каждому человеку нужна хотя бы одна конкретная причина для любви. Это ведь просто-напросто разумно. Во мне нет ничего такого. Разве что… Моя неубиваемость? Что ж, впору мной восхищаться. Но любить ли? Мама, мама… Я не сомневаюсь, что они выкинут меня из дома. Но это намного лучше, чем слышать твои пожелания смерти. Я прекрасно помню, как вы запугивали меня с папой. И мне действительно страшно. Я боюсь двигаться дальше, но и оставаться в прошлом мне страшно. Нет ничего хорошего: ни будущего, ни прошлого. Однако сейчас у меня есть прекрасный инструмент, чтобы сделать будущее идеальным. Я обязательно запишу тебя в тетрадь.       Эти мысли, слова и вообще весь тот день прокручивался у Киры каждое утро. А ведь прошëл уже месяц. Она так и не вписала имя своей матери в тетрадь, у неё просто не было сил. Марена хотела предложить свою помощь, но не думала даже пробовать тратить свою жизнь на такую ерунду. — Ты должна сама это сделать. — Говорило с ней божество. — Только так ты освободишься от еë оков.       На деле это была лишь отговорка богини, но звучала она вполне разумно.       Мир так и не стал выглядеть чëтко, но теперь хотя бы окрасился в пастельные цвета с минимальной насыщенностью, а это значит, что скоро Кира всë-таки сможет вернуть контроль над своим телом. Это происходит не впервые, но она каждый раз не знает, что делать, и это мучает еë. Ведь она и так никому не нужна. А что будет, если она и дальше не сможет двигаться?       Наконец, лишь через полчаса, взгляд стал фокусироваться на различных вещах. Теперь она не слепая, теперь она может жить. Но точно ли? Мозг отдаëт безнадёжные команды мышцам, но они лишь подрагивают и не более того. — Опоздаешь на работу, — говорил тот же голос, чей владелец вылил на неё воду, — тебя уволят, за коммуналку будет нечем платить, вылетешь отсюда, так что давай, вставай. Я понимаю твою усталость. Давай. «Через не можу», а продолжение ты знаешь.       Если бы всë было так просто как он говорит… Вся жизнь тогда бы наладилась. Ей приходится заводить самый противный будильник за несколько часов до рабочей смены, чтобы встать. Но сегодня ничего не выходит. Получается, что придëтся отказаться от умывания и чистки зубов. Это так мерзко, но зато она сумеет сэкономить силы. Зачем пытаться сохранить красоту, которой нет? Она всё равно умрëт и еë душа ничего не будет знать, ведь даже еë уже не будет. Скорее бы смерть пришла именно за ней… Но сначала нужно выполнить свою священную миссию — очистить этот мир от мерзости с помощью тетради, которую она нашла в лесу. Это самая счастливая случайность, что случалась с ней когда-либо.       Наконец, Кира смогла встать и даже переодеться, пришлось воспользоваться полотенцем и потратить на это силы благодаря заботливому сожителю-будильнику. Но на большее она не способна. Она представила себе как падает в обморок, ей вызывают скорую, а это оказывается какой-то жуткой смертельной болезнью, ей все сочувствуют, и даже мать с отцом жалеют, что не были достаточно добры к ней. Ей больше не придётся идти на работу. ОМС покроет все расходы. Не нужно ничего жевать и глотать, тратить силы на это. В руке ведь будет торчать игла с капельницей. Она станет менее мерзкой благодаря заботе санитаров и медсестëр, ей не нужно будет мыться самой, наконец-то будут силы. Да, пожалуй, так звучит еë мечта. И почему она не умерла в младенчестве? Мама столько раз говорила, что жалеет о несделанном аборте. И всë-таки, почему она его не сделала? Не было бы жизни, не было бы столько боли. Люди врут, когда говорят, что они счастливы. Невозможно быть счастливым. Все они что-то делают, чтобы добиться хоть немного внимания, называемого любовью. Но это всë ложь. Любви не существует. Люди — животные, и ничего не изменилось, да и не может.       Сожительница укачивала своего вечно орущего полугодовалого ребëнка. И почему дети любят орать погромче с самого утра и посреди ночи? Убить бы его. Убить бы всех детей. Они слишком много плачут и смеются. У них громкие, высокие голоса, которые словно разъедают твой мозг. Но эта девушка — мать этого вечно орущего ребëнка, такая заботливая. Но еë доброта — сплошная фальшь. Она делает это не для других, она делает для себя, чтобы стать значимой хотя бы в собственных глазах, а по случаю — и в глазах окружающих еë людей. Но какая разница, пока от неё есть выгода? Девушка каждое утро готовит питательные каши для всех, кто живëт в этом общежитии, а рядом с Кирой она бегает особенно много. Разумеется, ведь есть возможность побыть спасателем. Страшно еë разочаровывать, но это уже не поможет.       Вспоминая, как лишилась старого дома и приобрела новый, богиня нового мира поела этой каши. Она совершенно безвкусная. Но, кажется, даже если дать ей погрызть лимон, она ничего не почувствует. Осознавая это, Кира вспоминала как съедала протухшую еду, а родители смеялись над ней. Ей тогда казалось, что это доброта и забота. Такие дни казались ей самыми счастливыми.       В это время, ощущая приятный, щекочущий холодок, согреваясь последними солнечными лучами, Нинель шла в гости к своей подруге, считая, что ей необходим еë визит. Ведь так она поймёт, что не одинока и всегда сможет на неё положиться. Это была правда, в конце концов. Ни один день не похож на предыдущий и так прекрасен. Неизменны лишь когда-то нарисованные граффити на стенах домов. Они были смешные и грустные одновременно, но прекрасны, ведь показывали таланты и труды непризнанных гениев-художников этого маленького города. Район общежития, в котором теперь жила Кира, был маленьким и уютным, как раз для работяг, что делают этот мир лучше каждый день своим непосильным трудом. Чтобы посетить подругу, требовалось пробежать два пролëта по лестнице — тяжко дыхалке, но зато она становилась спортивной, прямо как еë любимые вайфушки-дамагеры — как бы ей хотелось быть похожей на них. Вокруг кипела жизнь. Слышен смех, кто-то напевает песню, а Нинель стучится в квартиру, в которой теперь живёт еë подруга. Ей открыла дверь молодая, красивая девушка: было заметно, что она уже устала, но ей словно нравилась эта усталость, а на руках у неë была еë маленькая копия, которая улыбнулась Нинель. — Здрасьте! — Здравствуй. Проходи. Кира уже встала. — О, эт я вовремя пришла! — Надо же было после этих слов споткнуться о порог двери и удариться лбом. Боли не было, но немножко задело самолюбие. — Ой…       Девушка тихонько посмеялась, а ребëнок на руках засмеялся во весь голос. Если у жизни есть песня, то она точно звучит как этот смех. Так же легко, непринуждённо и мелодично. Возможно, Нинель сейчас как раз услышала опенинг к реал лайф, но она в этом сомневалась. Девушка-подросток прошла на кухню, положив на стол гостинцы, которые мама очень уж просила купить, — мандарины. Совсем скоро уже сезон. Каждый житель этого гнëздышка тепло еë поприветствовал. Вот уж точно — «В тесноте, да не в обиде». Нинель глянула на Киру и не могла описать свою подругу одним словом, даже если бы ей за это заплатили. Хотя, кажется, есть одно такое слово — «нежить». Её и без того тёмные глаза были потухшими, что делало их чëрными как уголь. Вот только уголь под определённым углом хоть иногда поблёскивает, в отличие от еë глаз. Почему белок вокруг радужки стал отдавать кислотно-зелёным цветом? Это очень странно и заставляет беспокоиться. Но даже это не так страшно, как еë синяки под глазами… Таким чëрным пятнам позавидовала бы даже панда. А в мешках можно таскать не картошку, а слона. Волосы собраны в хвост, но даже так видно сало на них, ресницы слиплись, кожа была в жëлто-зелёных пятнах, а руки покрыло красной рябью. Стресс не щадит никого. — Может, сегодня не пойдëшь на работу? — Начала Нинель. — Скажешь, что заболела. Отдохнëшь хотя бы недельку. Я знаю способы поднять температуру, чтобы тебе выписали больничный. А ещё можно же его дистанционно открыть. Так точно никто не докопается. — Нет. — Голос был необычно низким и хриплым для девушки-подростка. — Но почему? — Если я буду отрабатывать полные смены, то получу полную зарплату. На больничный идти невыгодно. Особенно, когда ты на пробном периоде. Мне жутко повезло, что я, так скажем, стажëр, и мне оплачивают стажировку. — Ты так скоро свихнëшься. Ты сегодня умывалась? — Да. — Я же вижу, что ты врëшь. Ты хоть раз мылась с тех пор, как съехала от нас? — Отцепись от меня. — Хорошо… Я не права. Извини меня. Может… Ты попробуешь пойти к врачу? — Чтобы меня поставили на учëт и вообще никуда не взяли? Нет уж, спасибо. — Возьмут тебя и на учёбу, и на работу, не парься. Может тебя и поставят на учëт, но он длится всего пять лет. А ты за это время придëшь в себя. — Целых пять лет. Это ужасно долго. Надеюсь, я умру раньше. — Что ты такое говоришь?! Зачем? — Да, пожалуй, не стоило произносить этого вслух.       В воздухе повисла неловкая тишина. — У меня есть для тебя предложение, которое тебя заинтересует. — Почему ты звучишь как инфоцыганка? — Послушай меня. — Валяй. — Я составлю бумагу — контракт, а ты его подпишешь. Ты будешь жить до тридцати лет. Взамен на это я тебе буду во всëм помогать, приносить тебе любимые вкусняшки как можно чаще. И если ты не захочешь жить, когда тебе исполнится тридцать лет, я куплю тебе специальный яд и помогу тебе совершить самоубийство. Идëт? — Он точно сработает? — Да. — Не будет такого, что я захлебнусь в собственной блевотине? — Нет. — Тогда… — Кира откинулась на спинку стула и задумалась о своём великом плане по изменению мира. — Я согласна. — Отлично. — Нинель не знала следует ли ей расслабляться: она прекрасно понимала и видела, что именно происходит с подругой. Да, она выиграла время, но сама только что, при свидетелях, расписалась в помощи по самоубийству. — Нинель. — Да? — Ещë кое-что. Знаешь… Есть книга-пособие для самоубийц. Не могла бы ты мне еë подарить вместе с ядом на моë тридцатилетие? — Если я еë найду. — У меня есть пдф-файл этой книги. Тебе остаëтся лишь его сохранить, распечатать и сшить. — Ты что, уже читала еë? — В любом случае, я уже ничего не помню. Я повторю всë, когда буду серьёзно настроена. — Это была откровенная ложь. Кира могла забыть всë что угодно, но не чëткое руководство по самоубийству. Она помнила каждый шаг. — В таком случае тебе нужны деньги для твоих похорон. — Неужели вы хотите меня похоронить на кладбище? А как же эти древние, христианские правила, что самоубийц на кладбищах не хоронят? — А ты вообще хотела бы, чтобы твоë тело положили в гроб? — Нет. Гробы лишь бесполезно занимают место в земле. Сделайте из меня органическое удобрение или нахрен сожгите, не мучайтесь. Можете вообще где-нибудь бросить моё тело, главное подальше от себя. Не хочу и после смерти портить вашу жизнь. — Но ты не портишь еë! — Тс-с-с… — Кира, наконец, глянула на свою подругу и покачала головой. — Трупная жидкость ядовита. — Девушка поднялась со стула. — Знаешь, чтобы облегчить вашу жизнь… У нас в стране много густых лесов. Я потеряюсь где-нибудь там так, чтобы вы не нашли меня. Яд поможет мне не мучаться от боли, когда моë тело будут съедать животные. Я уверена, вы даже косточек не найдёте. Да и не нужно.       «Точно, — думала Кира. — Как я могла забыть о главном пункте из пособия — нельзя доставлять другим проблемы. Это всë расспросы Нинель. Она хороший человек. Но ей нужна другая подруга. Не я. Она заслуживает чего-то во много раз лучше, чем я». — Кира… — Нинель прикрыла глаза и надула губу. — Меня расстраивают твои слова. — Посмотрим, что будет в тридцать лет. Может, я полюблю жизнь. — На деле, они обе прекрасно знали: не полюбит. Самоубийство — дело времени, и его получилось выиграть. Киру раздражали слова Нинель о грусти и злости. Да как она смеет говорить, что ей плохо? Она не пережила даже сотую часть тех страданий, что пришлись на истерзанную душу владычицы нового мира.       Под траурное молчание они вместе вышли из общежития и пошли на работу. — Почему ты не спишь в свой выходной? — Прервала это молчание Кира. — Я же знаю, что тебе трудно, и хочу помочь. К тому же, мне сон не нужен. Неужели ты забыла, что я могу жить на кофе и энергетиках? — Мне не нужна помощь. Лучше иди в киберспорт. У тебя может получиться. На этом можно срубить большие деньги. — Нет-нет-нет, не получится. У меня нет своей команды, столько денег и времени. Да, не поверишь, но даже если я совсем забью на школу и перестану спать и есть, этого времени будет мало. Нужно тренироваться вместе с командой, изучать новые механики, своих врагов, покупать различные усиления и улучшения, чтобы персы могли хоть что-то сносить. — Понятно. — До скольки ты сегодня работаешь? — До восьми вечера. — Что?! Ты будешь работать двенадцать часов?! — Это сверхурочно. Зато за них доплачивают. — Сколько? — Сто двадцать рублей в час. — Но это же ужасно мало! — Да нормально. Когда я перестану быть стажëром, смогу получать больше. Сто семьдесят рублей в час за сверхурочные, полторы тысячи за полную ставку. — А сейчас сколько? — Пятьсот рублей. — Какой ужас! Мне так больно это слышать… — Мне даже как стажëру хватает этого, чтобы купить себе поесть и оплатить коммуналку. О большем нельзя и мечтать. — Нет, можно! Даже нужно! Нужно рваться к большему! — Тогда придëтся работать ещë больше. А у меня нет сил. — Не придëтся. Есть нормальные работодатели. — Тихо-тихо. Напоминаю тебе, что мы несовершеннолетние. А я так вообще сбежала из дома. Эмансипацию мне никто не подпишет. Я должна радоваться тому, что есть.       Нинель ничего не оставалось кроме как замолчать, опустить глаза в землю и сдержать слëзы от обиды, что на еë подругу приходится так много боли.       «Если бы я могла забрать у неë хотя бы четверть… Как было бы хорошо…», — мечтала она.