Тетрадь смерти в России

      Никогда прежде эти слова не отзывались такой болью в душе и не были настолько мерзкими. — Доченька, милая, ты проснулась. — Мама подошла к вечному спальному месту Киры и улыбнулась. — Заставила ты нас всех переживать. Ты как будто в трансе была. Хочешь ещë спать? —... Да. — Ну, значит, поспи. А потом вставай. Я столько шоколадок и конфет купила специально для тебя. А ещё отец медовик привëз. — Мать взяла пульт и повернулась на 45 градусов, чтобы включить телевизор. — Твой папа меня научил. Я помню, как ты закатывала нам истерики, лишь бы тебе включили эти мультики. И не дай бог не те мультики! Да... Любишь ты нервы помотать. — Нажала на кнопку включения и на экране забегала, заиграла знакомая заставка. — Всë, всë, ухожу. Ты приходи, накормлю.       Наконец, она ушла. Сегодня любимый мультфильм не радовал, а лишь заставлял душу ныть сильнее, чем когда-либо прежде. При этом слëзы так и не полились, а ведь так хотелось хотя бы раз заплакать. Все эмоции скопились внутри словно есть какой-то сосуд у организма — специально под них, и обычно у людей он едва ли заполнен на половину, а здесь нет места для воздуха, всë заполонили подавленные злость и грусть. — Это она так просит прощения? — Поинтересовалась Марена.       Кира чуть помотала головой. — И что же это тогда? Почему она ведёт себя как ни в чëм ни бывало?       Девушка не знала, да и думать об этом не хотела. Она молча отвернулась от бога смерти и закрыла глаза. Не было сил на то, чтобы просто сделать вдох, по крайней мере, так казалось. Хорошо, что дыхание — «автоматическая опция», иначе, будьте уверены, Кира бы уже давно задохнулась. Но этого жизненно важного автоматизма всё равно словно не хватает, как будто лëгкие слипнулись и не могут раскрыться до конца, а вздохнуть не получится даже если собраться с силами: на груди продолжал находиться неведомый никому тяжëлый груз — он притягивал к земле, он сдавливал грудную клетку и всë тело своей невыносимой тяжестью, но как будто и этого мало: сосуд с эмоциями едва ли потеснился с огромным сердцем, которое занимало всë пространство в грудной полости, оно билось сильно, словно пыталось столкнуть эту тяжесть, но лишь делало хуже: создавало микротрещины на сосуде и сжимало лëгкие, каждый удар отдавался болью, нехваткой кислорода и закипанием крови. Но человек привыкает ко всему и даже это Кира научилась игнорировать: она ведь обещала дожить до тридцати. А ведь если подумать, то это просто огромное число. Ни математика, ни физика, ни генетика, ни отдельно взятые люди старше этого возраста не согласятся с этим утверждением, но они просто не испытывали того же. Как точные науки могут что-то испытывать? Они просто есть и тебе остаётся их только принять или же нет, но от твоего мнения ничего не изменится. Мяч не полетит вверх, если ты решишь, что гравитации не существует, мы живëм в макромире и здесь такие законы. Но другое дело люди. Эти интересные существа никогда не поддаются логике и могут выдумать законы для себя, которые будут (или нет) работать. И в их писанных законах тридцать лет — возраст, когда человек считается взрослым и самостоятельным, где-то к этому моменту ты должен уже получить высшее образование, устроиться на постоянную работу, взять ипотеку, не угробив себе кредитную историю, и завести семью и собаку, а где-то ты к этому моменту ищешь себя, просишь маму приготовить твою любимую (условно) лазанью, работаешь для души и внимательно присматриваешься к человеку, с которым, как ты думаешь, проведёшь всю жизнь. И именно поэтому это число кажется столь огромным. Да-да, Алла Борисовна, «число», а не «цифра», ведь оно уже что-то означает и вряд ли может быть во что-то преобразовано. Кира относилась к тем людям, на которых давил счëтчик каждого прожитого дня. Собственно говоря, и не она одна. Многие из нас подвержены этому счëтчику. Кажется вполне очевидным почему «тридцать» — просто огромное число. Это будет очень сложно. А ведь люди уже живут гораздо больше чем «дай бог повезёт до тридцати». — Я просто не могу этого вынести. Я хочу избавиться от этого состояния, от себя... Я готова на всё пойти ради этого. — Вот она, единственная мысль, которая не покидала голову Киры уже долгое время. — Почему же я не могу? Меня поглощает страх. Я слишком трусливая для действий. Не заслуживаю ни жизни, ни смерти... Давайте скажем прямо: я вообще не должна была рождаться и моя семья лишний раз это подтверждает. Мой смысл жизни сейчас — избавиться от таких мерзких людей, от лишних людей в этом мире. И закончу я собой. Благо, усилий нужно совсем немного: лишь написать в тетрадь имена тех, чьи фотографии я вижу на том самом сайте. Но справиться с собой будет гораздо сложнее... Как же прекрасно, что мою душу уничтожат после смерти. Я перестану мучаться. Этот мир станет чудесным и я смогу даже немного за ним понаблюдать, а затем... В свой тридцатый день рождения, я сделаю всë согласно книге «Пособия по самоубийству». Замечательная, полезная книга. Пусть она и считается запрещëнной, и еë даже сложнее достать нежели даже те же наркотики, еë можно найти и прочитать. Я сделаю всë так, как советовал автор, но выберу свой способ самоубийства — яд от Нинель. Надеюсь, что не придётся долго страдать как в случае с таблетками, верëвкой, кофе... Да в целом, что ни возьми — придëтся помучаться. Я достаточно настрадалась за свою небольшую жизнь и посему заслуживаю спокойной смерти.       Спустя несколько часов раздумий в кровати, Кира, наконец, поднялась со своего места, стала оглядываться по сторонам, чтобы найти тетрадь смерти. Еë нигде не было видно. — Марена, где она? — В школе. — Что она там делает? — Нахмурилась девушка и глянула в телефон, чтобы узнать время. Уже было поздно, часы показывали 20:02. В это время даже родительские собрания уже заканчивались. — Надо было думать, прежде чем в фальшивый обморок падать. Тебя ведь и звали, и таскали, но ты никак не реагировала. — У меня не было сил. — Нужно было еë спрятать.       Неумелая новая повелительница этого мира прошлась до кухни, хватаясь за воздух руками, чтобы просто не упасть. Даже организм уже сдался. — Ой, посмотрите кто встал! Ну, как ты себя чувствуешь? — Нормально. — Нечего лежать. Завтра в школу пойдëшь. Тебя там, как раз долго не было. Ты только больше не падай. — Мне нужно ещё на работу завтра. — Кир, какая работа? Ты вообще с ума уже сошла? Тебе родители на что? Ты — ребëнок. Живи себе спокойно, наслаждайся детством. Больше такого не будет никогда. Мы здесь для того, чтобы тебя содержать. Это моя обязанность — тебя содержать. Так что угомонись уже. — Я не хочу зависеть ни от тебя, ни от него. Мне достаточно платят, чтобы снова уехать. — Ну куда уезжать? Тебе что, здесь плохо? — Ты меня выгнала из дома. — Никто тебя не выгонял! Сама себе всë выдумала и обижаешься. Мы с отцом просто отдыхали, а ты истерику закатила и побежала из дома. Ещё и без одежды! Хорошо хоть не простыла. — У меня не было времени, чтобы одеться и ты это знаешь. — Никто тебя не гнал, это всë твой подростковый возраст и папашины гены. Ничë, выведешь меня ещë раз — такую профилактику устрою, что весь подростковый бунт пройдёт. А с генами невозможно бороться. Зато их можно подавить. И я это сделаю. Никто тебя здесь не обидит. Возвращайся домой и перестань выдумывать. Вон, конфеты лежат, поешь, успокойся. — По закону я всё равно должна отработать ещë, как минимум, две недели. — Отрабатывай тогда свои две недели и смотри чтоб тебе все деньги выплатили. Ты вообще где работаешь? — В ювелирке. — Тогда и мне что-нибудь возьми. Ты знаешь что я люблю. — Не могу. Сама приходи и бери. — У меня денег нет. — Ну на «нет» и суда нет. Тогда просто отстань от меня. — Неблагодарная! Истерику устроила, из дома ушла, ей помогаешь, всë самое лучшее даëшь, а она не хочет какой-то подарок матери сделать. Неужели не заслужила? Да заслужила как никто другой.       Кира просто замолчала, нашла телефон и наушники, подсоединила их друг к другу и зашла в приложение, которые можно было бы перевести как «Ты в трубе» или «Ты — труба», включила какой-то ролик, как ей казалось, интересный (но на самом деле пропускала большую часть любой информации, поэтому приходилось пересматривать, чтобы выцепить хотя бы какую-то шутку, все звуки и картинки сливались в белый шум), налила пол-литровую чашку чая, приговаривая, что эта уже маленькая и ей пора покупать под него аквариум, и достала всë, что было дома. Голод ощущался очень остро. Кто-то не может двигаться и, соответственно, есть, когда находятся в состоянии, похожем на то, что испытывает Кира, но еë случай был обратный — нужно было есть как можно больше и никогда не было достаточно, голод ощущался даже тогда, когда желудок болел, как бы сообщая: «Остановись, я сейчас разорвусь!». Еда переваривается, желудок справится.       Смешались кони и люди: перед лицом девушки стояла достаточно большая тарелка тушëной картошки, которую приготовила мама, она же нарезала и положила рядом хлеб и малосольные огурцы, рядом лежал фасовочный пакет с различными конфетами известных фирм, ещë один такой же — с шоколадными вафлями и пряниками. Кира усиленно мысленно погрузилась в ролик того самого знаменитого приложения, ела и пила что-то просто на автомате, снова не ощущая никакого вкуса. Если подумать, то точно так же она себя вела за несколько дней до того самого вечера, когда нашлась тетрадь смерти и в еë жизни появилась Марена. Сама смерть ходит рядом, но не заберëт еë — вот ирония. — Надо же... — Никакие старания не оставили поток мыслей в рамках ролика при рассмотрении фантиков. — Меня не желает забрать сама смерть. Даже ей я не нужна. И я не могу выполнить свой план, чтобы поскорее от этого избавиться. — От многообразия специй и разности температур некоторых закусок, заболели зубы. — Да, конечно, жизнь, давай ещë. Мне же мало мучений. И вот это — счастливая пора? Что же тогда будет дальше? Я не хочу жить... Не хочу становиться старше... Это ужасно страшно. Дальше лучше не будет. Сейчас я могу спокойно есть сладости, смотреть дебильные ролики, мультики, спать... Мне нужно всего лишь ходить в школу... Но я не могу даже этого. Что же я за человек такой? Почему я не могу сделать того же, что и другие? Именно поэтому мне нужно исчезнуть. Мне не нужна смерть, я просто хочу исчезнуть. Родители неоднократно повторяли мне, что хотели сделать аборт, когда мама забеременнела мной, так почему они его так и не сделали? Говорят, что радуются и что именно поэтому я должна быть им благодарна.

Другой день из прошлого.

      Светит жëлтая лампа накаливания и под еë светом меняется цвет предметов: все те стены старого дома, что были серыми при дневном свете, становились коричневыми вечером, местами напоминая тëмные, засохшие пятна крови. Возможно, многих бы не устроила такая картина, но маленькой Кире и еë родителям было всë равно на это. Они сидели за раскладным столиком, который был сделан под дерево, но скорее похож на столик борт проводников из фильмов, на столе стояли различные салаты, картофельное пюре и куриная ножка по фирменному маминому рецепту, а у родителей, как полагается, стояло по рюмке водки, которые они периодически наполняли и опустошали, но их можно было отличить: у матери всегда стоял стакан какого-либо сока. «Любого, — навсегда отпечаталось в голове у маленькой девочки, — кроме апельсинового. Потому что у неë потом всегда щипит края губ. В целом, всë что как-то связано с апельсинами, вызовет у неё такую реакцию. Зато она обожает мандарины. Мои мама с папой идеально подходят друг другу: она — ненавидит апельсины, но обожает мандарины, а он — всë то же самое, но наоборот. Папа любит всë острое, не любит сладкое или кислое, любит есть яйца с жидким желтком, а мама — не может есть острое, но дай ей что-то послаще и покислее, а яйца ест только с сваренным «в крутую» желтком. Но никто из них не сравнится со мной! У таких прекрасных родителей могла появиться только такая замечательная я, которая любит и апельсины, и мандарины, и сладкое, и любые виды яиц. Только острое и кислое это для взрослых. Многие взрослые любят острое и кислое. Но не я. Но я их маленькая дочка! Конечно, я не люблю острое и кислое.» Кира оглянулась и увидела деревянный пол, которого раньше не было в этом доме, для неё это был особый повод для гордости, что еë родной папа умеет делать что-то такое и обязательно научит еë, вот только она игнорировала огромные, косые дыры, в которые периодически проваливалась, откуда вылезали то крысы, то змеи — в каждый год по-разному. — Эй, кулëма, куда смотришь? — Смеясь, проговорила мать. — Никуда. — Девочка тут же вытянулась по струнке, сложила руки на коленях и посмотрела на неë, показывая всем видом, что слушается и выполнит любой «приказ». — Эй, зубная фея, — женщина толкнула плечом своего мужа, — неси. — Сейчас. — Мужчина поднялся, стал одеваться и выходить на улицу, в руках у него была «сигналка» одной известной фирмы с красивым названием, которое, кажется, Кира всегда знала с пелëнок. Поэтому она никогда не понимала какой есть ящик у этой фирмы. — А почему папа зубная фея? Он же не колдун. — Ну волшебная палочка у него есть. — Мать хихикнула. — Видела, какие у него зубы? Лучше твоих. Конечно он зубной фей. — Но ты говорила, что они у него вставные и обойдутся очень дорого. Папа ведь периодически останавливал твою руку и говорил, что зубы дорогие, чтобы ты его не била. — Конечно, дорогие. Где ты столько детей с хорошими зубами найдëшь? Да ещё чтоб ему их всех хватило. Вон, у тебя в садике и ты сама, вы ведь питаетесь всякой гадостью. Чипсы эти ваши, конфеты... Так зубы и портятся. — Но ведь зубы намного твëрже и крепче любых чипсов и сладостей! — Там просто очень много приправ и всякого такого. А это самый настоящий яд для организма и зубов. На них оседает грязь, которую ты даже не увидишь и вот уже она начнёт разъедать зубы. А ты их даже не чистишь! — Но у меня ведь новые вырастут! Вот тогда можно будет их чистить и не есть сладкое. Мама, проследи, чтобы когда у меня выросли коренные зубы, я перестала есть всë вредное. — Так ты ж сама не вытерпишь. — А вот и вытерплю! — Ну посмотрим. Где он там?       Наконец, зашëл папа, который держал в руках достаточно большого для того времени пастельно-розового плюшевого медведя — высотой с саму Киру, когда он сидел, на его шее красовался бант из атласной ленты, карие глаза-пуговицы, а на нижних лапах письменное ярко-розовое, английское слово «Love». Девочка очень обрадовалась и запрыгала на месте от избытка чувств к этому медведю, буквально вырвала из папиных рук и крепко обняла его, уточняя: — Это же мой? — Нет. — С максимально серьëзным лицом ответил отец. — Да пиздит как дышит! Твой, конечно! — Мать поднялась с железной табуретки и дала подзатыльник папе, тот заулыбался, закивал и, в последующем, засмеялся, когда понял как именно отреагировала его дочь на такую шутку. — Спасибо! Спасибо! Спасибо! У меня самые лучшие родители! Я так вас люблю! И этого медведя тоже! Я его сохраню и потом всем-всем буду рассказывать какие у меня замечательные родители! Я вырасту и сделаю что-то великое, чтобы все знали, что вы — мои родители! — Ой, не спеши. — Смеялись они. — Как ты радуешься... А знаешь, мы так же радовались, когда ты родилась. — Да? А как я родилась? — Сложно... Очень сложно дались твои роды и потом тебя сложно было спасать. — А меня нужно было спасать? — Ты должна была родиться, когда вступал в силу закон с материнским капиталом. — Начал говорить папа. — Но ты, похоже, даже когда в животе была, была очень вредной. Сказала нам: «Хрена» и родилась раньше этого закона. — Да это-то тут причëм? Хотя да, родилась ты действительно рано. Меня тогда медсестра ругала, говорила, что я притворяюсь, что не могу я так рано рожать. А я-то чувствую! Хорошо хоть дала мне поспать до обеда. Ох и намучаться пришлось с тобой. А потом, оказалось, что ты больна. Хорошо там врачиха была, которая сказала, что любое слабоумие можно вылечить до года... — Я что, была аутисткой? — Ну можно и так сказать, чтобы ты понимала лучше. Но нужно было это лечить дорогим лекарством, мы так тогда в долги влезли, кредитов нахапали, а всё равно не хватало! — Я тогда столько работал в такси... — Жаловался папа. — Я почти не ел и не спал. Зато ты потом выздоровела. — Подожди, подожди. Это же ещë не всë. Ты ведь недоношенная, в инкубаторе лежала. Такая маленькая... — Я сам не поверил, когда увидел. Удивился, что дети бывают настолько маленькими! Ты была с мою ладонь! — Но у тебя большая ладонь. — Проговорила Кира. — А представляешь, обычно дети рождаются больше. — Тебя нельзя было вытаскивать оттуда. — Продолжила мать. — Иначе бы ты умерла. Мне даже на руках нельзя было тебя держать. А тут, представляешь, гром, молния, ливень начался... Свет вырубили. Врачи не знали кого в первую очередь откачивать — тебя или меня! Я давай всех на уши поднимать, чтобы что-то делали! И только через час включили свет! Это такой ужас! Чуть не похоронили тебя тогда! Но твой папа всë-таки накопил на то лекарство. — Оно продавалось в большой банке, а тебе надо было его совсем чуть-чуть. Представляешь? — Так это вам пришлось переплатить... — Прижимала к себе медведя Кира. — Да! Но ничего, тебе укол с этим лекарством сделали и ты начала выздоравливать. — А оставшееся лекарство выкинули? — Нет, другим детям таким же раздали, у которых родители не могли на него накопить. — Как здорово! Вы такие добрые! — В итоге ты стала активно набирать вес и развиваться совсем как нормальный ребëнок. Там потом эта врачиха сказала, что ты молодец, теперь будешь здорова. — Смешно, что я всë равно часто болею. — Посмеялась девочка. — А это потому что у тебя кровь папашина. — И твоя, и его. — Нет, его. Если б была моя, проблем бы не было. У нас был конфликт по крови. Мне нельзя было тебя своим молоком кормить. Приходилось смеси покупать, а что делать? Вот у тебя и нет никакого иммунитета, вечно болеешь! Это вот всë ваши гены вредные. Вечно мешают, вечно что-нибудь не то. Дурная у тебя кровь всë-таки. — Ты не наговаривай тут... Нормальная у нас кровь. — Заговорил отец. — А у самой-то? — А у меня благородная казачья кровь! Я почему так люблю свободу? Потому что я казачка! Посмотри, какая я красивая! Как у меня всë хорошо получается! У меня идеальный слух! Ни у кого из вас такого нет! Так что у неë твоя поганая кровь! — В общем... Мы теперь рады, что ты у нас такая маленькая есть. Как ты медведю радуешься, так и мы тебе. — Как я благодарна ему... — Да, я тоже. — Кому «ему»? — Похлопала глазами Кира. — Друг у меня есть. Мы тогда с твоим папой ещë женаты не были. Он меня на аборт погнал, говорил всë, что не потянем, что денег нет, времени нет... — Ой, не трави душу! — Я и поехала. По пути начала сознание терять, мой друг меня поймал и давай расспрашивать в чëм дело. Я и рассказала обо всëм. Он сразу: «Ты чë, дура?! Жалеть потом всю жизнь будешь! Ты если сделаешь, тебе потом здоровье не позволит! Плакаться будешь! Ненавидеть себя! Знаешь, сколько таких как ты потом вешается?! Оставляй! Дал Бог зайку — даст и лужайку! Вытянете! Скажи какой-нибудь бесплодной, что идëшь аборт делать, так она тебя загрызëт! Материнский инстинкт проснëтся, что делать будешь?!» А ведь он прав оказался! Я и не сделала. — Но ведь есть дети из дет.домов... Почему оттуда нельзя? — Поинтересовалась девочка. — Это не то. Они чужие. А тут своя кровь. А там неизвестно чë будет. Там же в основном дети алкашей и шлюх. Или вообще больные, раз от них отказались! И зачем это мне? Чтобы потом вырос и зарезал меня? Ну уж нет! С тобой понянчимся, потом вырастишь, замуж выйдешь и с твоими детьми будем нянчиться. — Вы так много сделали для меня... — Конечно, это же наша обязанность как родителей. Зато потом ты будешь о нас заботиться, когда мы будем старыми и дряхлыми. — А я из породы долгожителей. — Вмешался папа. — Так что меня до ста лет обхаживать будешь. Потом твои дети придут, скинут меня с печки, скажут, что я сам упал, ну там и помру. — Они такого не сделают! — Сделают, сделают. У нас в семье уже такое было.

...

— Я бы сама сейчас не отказалась их с печи столкнуть. — Выпила уже литр чая когда-то та маленькая, наивная девочка. — Зачем они мне это рассказывали тогда? Мне было всего пять лет. Хотя это меньшее из зол, что они когда-либо делали. Я никогда не буду благодарна им за это. Всё указывало на то, что я не должна была рождаться. Еë друг — кретин. — Со звоном в ушах, из середины головы, начала распространяться головная боль, плавно покрывая виски, глаза и затылок, постепенно усиливаясь. Весь свет снова казался ярким, словно с его помощью старались выжечь глазные яблоки. Ощущалось, словно меж бровей воткнули несколько раз тупой топор, череп вскрывают ломиком, также и зубы снова сводит. Кира знала что ей нужно было делать в этой ситуации, и не смотря на то, что передвигаться было трудно, а скрип пола усиливал боли, она пошла к аптечке и начала шелестеть целлофаном. — Опять голова болит? — Пришла мать. — Да. — Ничë, это у тебя подростковое. — Мам. — А? — Через сколько подействует «Ацетилка»? — Через час где-то.       Придётся ждать этот мучительный час.