Обещание с послевкусием лжи

Мэдисон стояла все на том же знакомом пороге, чувствуя накатывающее волнение и легкую дрожь в теле. Ее сердце билось быстрее обычного, но причина тому была далеко не врожденная болезнь, а всего лишь один человек, заставляющий Мэдисон хотеть жить, как никогда прежде. Она не была уверена, что Винтер дома. Но ее машина была припаркована, а Макс, которой позвонила Мэдисон изначально, сказала, что у той выходной. Женщина не хотела предупреждать Винтер о своем приезде, дабы сделать сюрприз в виде большого букета роз. Помимо этого она подозревала, что та скажет оставаться с сестрой, не бросать ее, но Мэдисон хотела лично осведомить Винтер о том, что уезжает на какое-то время в родной дом, что должно было стать для нее неким подвигом. Воодушевление накрыло Мэдисон как только послышался щелчок замка, а затем ее окатила резкая тревожность и болезненно защемило сердце, когда она увидела распухшие от слез глаза, невероятно светлые зеленые глаза, покорявшие ее вновь и вновь своей глубиной и светом. Однако сейчас они были какими-то другими: стеклянными и опустошенными. О боги, она надеялась, что причиной тому был не Андре, хотя это было чисто физически невозможно, если его только не отпустили. Винтер вытерла слезы тыльной сторон руки, что не особо помогло, ведь девушке не просто было успокоиться так внезапно, ведь делать этого раньше она очевидно не планировала. — Господи, дорогая, что произошло? Почему ты плачешь? — Мэдисон, зачем ты пришла? Ты не должна видеть меня в таком состоянии. Женщины скрыла последствия укола обиды от заданного ей вопроса. Наверное, будь она в таком же состоянии, тоже не захотела бы, чтобы кто-то видел ее. — У меня есть для тебя новость и потом…я просто хотела увидеть тебя. Это тебе. На губах девушки появилась слабая и печальная улыбка, в глазах сыграло удивление, когда Мэдисон вручила ей букет наипрекраснейших роз в самый пик их цветения. Неужели такой девушке было в первой получать подобные букеты? Поблагодарив за цветы Винтер прошла вглубь дома, ведя за собой женщину без лишних слов. Ремонт в кухне был в самом разгаре, а потому все ее содержимое: картины, приборы и впрочем вся остальная кухонная утварь, собранная в картонные коробки, хранилась в некотором беспорядке в небольшой гостиной. Винтер отыскала вазу, налила в нее воды и поставила цветы на стеклянный столик, стоявший возле потрепанного жизнью дивана. На нем же стояла бутылка красного вина и глубокий полупустой бокал, говорящий о том, что девушка прибегла к пагубному способу успокоения своего горя. Зная генетическую предрасположенность Винтер к алкоголю, Мэдисон внутренне напряглась. Из-за темного цвета бутылки она не могла знать, сколько уже та успела выпить, но ее неточные движения и рассеянная походка подсказывали, что вполне достаточно. В гостиной было мрачно и душно. Выключен был даже телевизор, означая, то девушка сидела тут в темноте совсем одна. — Что-то отмечаешь? Винтер посмотрела на Мэдисон так, будто ей нужно было защищаться. Словно женщина пришла, чтобы непременно обвинить ее в неправильном образе жизни, в полном отсутствии воли и напомнить об обязанностях опекуна. В то же время в этих светлых глазах была явная опустошенность. Обойдя столик с другой стороны и полностью развернув корпус к Мэдисон, Винтер заявила: — Да. Мэдисон, я… — девушку душили слезы, она определено не могла подобрать даже нужных слов для объяснения своего поведения, — знаешь, когда я жила одна, то я чувствовала себя такой…такой невероятно свободной, — она нервно усмехнулась и пропустила пальцы сквозь распущенный и слегка растрепанные волосы, продолжая держать дистанцию между собой и Шепард, — я могла пойти куда угодно, я могла полностью отдаться работе, своей жизни. Господи, я могла бы просто исчезнуть и никому до этого не было бы дела! Но сейчас…сейчас я чувствую непосильную ответственность, которая обрушилась на меня так внезапно. И никому, никому не было дела до того, что чувствовала я, насколько мне было невыносимо трудно. Мэдисон, знаешь, когда Майлз уехал к тете, я впервые за несколько месяцев не чувствовала груз, который был на моих плечах с тех пор, как я решила взять опеку. Я сходила на бильярд, не заботясь о том, что он должен быть дома, я не думала о том, что он ел и ел ли вообще? Я занималась с тобой любовью, отдаваясь тебе полностью и не чувствуя никакого переживания за то, что меня нет дома. Мне было так хорошо с тобой. Мэдисон, я не хочу так жить. Я не хочу, чтобы он возвращался, я люблю его очень сильно, но я просто…так хочу жить для себя и не заботиться ни о ком больше. Мэдисон поистине было тяжело видеть Винтер такой: опустошенной и обессиленной. Ее хотелось обнять и сказать, что все будет хорошо и она справится с этим. Разумеется, Винтер была слишком молода и не всем взрослым было по силам растить в одного упущенного подростка. Но Майлз тоже не был дураком. Ему просто нужно было дать время, чтобы принять то, что есть. Не став Винтер насколько дорога Мэдисон, женщина не стала бы церемониться сейчас с ней и пытаться отговорить. Такое поведение она расценила бы как сигнал к определенным действиям. — Винтер, давай поговорим. Мэдисон сделала шаг вперед, но Винтер сделала два назад. — Я знаю, что ты захочешь меня переубедить, но я задумывалась об этом и прежде. Скажи, нормально ли это, задумываться избавиться от того, кого любишь? — В твоем случае это нормально. Винтер, тебе тяжело, ты хочешь опустить руки и сдаться, и это тоже нормально. Поверь, я тоже порой хочу опустить руки. — Из-за чего? Что такого в твоей жизни, что тебе может быть тяжело? Только не сейчас. Сейчас она не могла рассказать Винтер о всем, что происходит конкретно с ней. Открыть причину, по которой никого прежде не подпускала к себе. — Я обещаю, что расскажу тебе об этом, но сейчас…сейчас давай мы просто побудем вдвоем? Винтер, я так соскучилась по тебе. Кажется, последние слова Шепард подействовали на девушку успокаивающе. Она в отчаянии закусила нижнюю губу и приобняла себя руками, прежде строго держащими дистанцию. Спустя где-то не больше часа мягкие темные локоны аккуратно ниспадали на хрупкое плечо женщины, держащей в руках обессиленное тело. В гостиной, кроме легкого бормотания и сопения больше не было звуков. Свет выглядывал лишь из-за занавесок, но его с каждой минутой становилось все меньше, что говорили о неминуемом приближении следующего дня. Если бы не редкие и неожиданные вскрики девушки, плачущей и зовущей свою маму, Мэдисон, должно быть, уже тоже давно заснула бы. Однако она чувствовала значительную ответственность в том, чтобы помогать беззащитной девушке вовремя успокаиваться и не давать погрязнуть в пучине затягивающих кошмаров. Когда Мэдисон нежно поглаживала Винтер по голове — та в скором времени успокаивалась. Было страшно за каждый шорох за окном, за собственное непреднамеренное движение, которое могло нарушить чуткий сон. Они так и не успели поговорить, о чем Мэдисон не беспокоилась. Сейчас ее волновало только состояние, в котором находилась Винтер и его последствия. Нельзя было дать ей и Майлзу вот так расстаться, когда их отношения только только начали налаживаться. Видеть их со стороны было великим удовольствием. Сами того не осознавая, они держались друг за друга словно двое котят, потерявших родителей. Спустя чуть меньше часа Мэдисон почувствовала движение, а вскоре ее плечо покинуло то уютное тепло, которое согревало все это время. Сначала Винтер посмотрела на нее так, будто не помнила как та попала сюда и каким образом они вдвоем оказались на ее диване, но потом воспоминания нахлынули на нее сокрушающим потоком, и вопросов в голове стало куда меньше. — Я долго спала? — Почти два часа. Резкое изменение Винтер из горизонтального положения в вертикальное побудило девушку зажмуриться и схватиться за голову, неожиданно пронзившую резкой болью. Предположив, что девушку мучает жажда Мэдисон взяла со стола пустой стакан и налила в него воды из фильтра. Та осушила его в один миг, поблагодарив Шепард. — Мне нужно принять душ. — Хорошо. Я могу дождаться тебя здесь, если ты не против. — Я не против. Винтер зашла в душевую и заглянула в зеркало, в отражении которого на нее ответно глядел человек едва ли похожий на нее. Лицо чуть припухло из-за бесконечных слез, алкоголя и сна. Боже, ну почему именно сейчас Мэдисон решила прийти к ней, в такой неподходящий момент, когда Винтер дала волю своей слабине? Ей было стыдно за то, что женщина видела ее такой, ей самой было невыносимо видеть в отражении черты своей покойной матери и вечно искать оправдания своим действиям. Единственное из-за чего стало легче — это та правда, катализатором которой стал алкоголь. Порой ей хотелось просто исчезнуть, уехать туда, где никто не будет знать ее и обязываться чем-либо связанным с ее прошлым, не будут смотреть в глаза с жалостью или, наоборот, неким укором, будто она была виновата в том, что однажды жизнь так жестоко позабавилась над ней. Ей надоели соседи, надоела работа, на которой она из раза в раз чувствовала себя второсортным персонажем, мешающемся на пути у тренеров и не имеющим даже возможности уйти и потратить время на что-то большее, поскольку его нет. Как бы ей хотелось сейчас просто остаться одной, отдаться воле случая, учиться, добиваться большего, не беспокоясь о чей-то чужой жизни, не неся ответственности за нее. Винтер очень хотелось плакать, но она строго запретила себе это делать. Внутри упорствовали и соревновались между собой два чувства, один из которых говорил заботиться лишь о себе, ставить себя на первое место, никого иначе, и не пытаться прыгнуть выше, чем того позволяли силы и возможности, второй был связан больше с фальшивым ощущением бесконечного долга перед родным братом. Обернув влажное тело в полотенце, Винтер вернулась в гостиную, попутно покрываясь мурашками и съежившись из-за резкого перепада температуры. Уличив Мэдисон за разглядыванием старых фотоальбомов, хранившихся в деревянном и еще более старом громоздком шкафу, Винтер слабо улыбнулась, будто поймала радикального атеиста за любопытным рассматриваем библии. Когда-то, можно было сказать, совсем не давно Мэдисон зашла сюда с лицом, полным конкретики и непреклонности, но кто бы мог подумать, что через некоторое время она будет с таким интересом разглядывать фотографии девушки, о самочувствие которой печется больше своего. — Что-то потеряла? — подразнивающий своей строгостью, но не лишенный веселой искорки тон Винтер, заставил Мэдисон испуганно вздрогнуть и отдернуть руку от фотографий в рамке. Серые глаза налились паникой лишь на долю секунды, но затем, спустившись на едва ли прикрытое совсем ненадежной тканью тело, наполнились чем-то таким, что заставило Винтер задышать быстрее. Ее тело тут же начало источать жар. — Нет, извини, просто… — подумав о том, что совсем не желает врать, кроме того, это было не в ее привычках, Мэдисон продолжила более уверенно: — мне стало интересно, какая ты была в детстве, — она указала на толстенные альбомы, в которых явно уже не хватало места для новых фотографий, а потому некоторое были попросту вложены в них, — это все твои? Винтер подошла ближе и весело хмыкнула. Стоило заметить, после душа она выглядела более отдохнувшей и посвежевшей, да и в действительности девушка словно сняла признаки недавнего сна и чувствовала себя не так убито после выпитого вина. — Конечно нет. Меня любили, но не настолько, чтобы фоткать каждый мой шаг: то как я чищу зубы или учусь ходить в горшок. Ухмыльнувшись, а затем задумывавшись о чем-то своем Мэдисон взяла в руки одну из фотографий, которая, по ее мнению, призывно торчала одного из альбомов. Та была распечатана в черно-белом свете, говоря о достаточно длительном сроке жизни. На изображении был запечатлен мужчина, руки которого нежно и трепетно обнимали молодую женщину отдаленно схожую с Винтер. В их глазах даже на фотографии можно было уловить блеск счастья, спокойствия и некоторого уюта. Неужели эти люди на фотографии могли когда-нибудь взять и расстаться? Стать теми, кто заставил бы своих детей страдать и, возможно, отчасти осуждать. Казалось бы, вокруг них витало столько любви и было все: понимание, нежность, счастье. Даже не нужно было особо задумываться, чтобы сразу понять, кто был на этом фото. — Твои родители? — любопытно поинтересовалась Мэдисон, замечая как при взгляде на изображение губы Винтер тут же сложились в две ровные полосы. Но в зеленых глаза все равно прослеживалась теплота и словно тоска по безвозвратному и неизменному прошлому. — Да. Надо же, зная, что случилось с отцом Майлза, Мэдисон никогда прежде не задумывалась о том, где все это время находился отец Винтер, и словно прочитав ее мысли, девушка спокойно пояснила: — Он еще жив. Но я не знаю где он. — Почему? — Толку знать о местонахождении человека, который этого не хочет. Мэдисон удивленно нахмурилась, не совсем понимая, о чем так просто и спокойно говорит Винтер, очевидно, принявшую уже давно эту порой саднящую как рану сторону своей жизни. — Он ушел много-много лет назад. Как мама говорила, тогда мне было всего два года. Я помню его только по фотографиям. Моим родителям было по двадцать лет, когда они встретились и уже спустя год появилась я. Я мало что знаю о нем, мама никогда не говорила что-то большее, чем «я рада была знать этого человека, только потому что благодаря нему ты теперь есть у меня». Я пыталась связаться с ним, но…все мои попытки заканчивались тем, что я только больше разочаровывалась. Ему было все равно, что существую я. Когда он слышал мое имя — немедленно сбрасывал. В средней школе я дала себе обещание, что больше никогда не позвоню ему, что перестану так унижаться. И знаешь, мне стало как будто бы легче без этих надежд, вопросов, которые все равно порой посещали меня. Иногда действительно хочется знать, почему все так, знать хотя бы причину, но думаю, я все равно не смогла бы понять его поступка. Ничто не может оправдать человека, бросившего своего ребенка. Когда Винтер закончила с рассказом, она какое-то время задумчиво и словно с заурядной заботой поправляла выбившиеся из четкой линии альбомы, чтобы затем закрыть шкаф, словно закрывая дверь в печальное прошлое. Мэдисон нежно и ободряюще провела рукой по изгибу локтя потускневшей девушки и ниже, до самого запястья, после чего в знак поддержки сжала чуть прохладную ладонь. — Спасибо, что поделилась всем. Я это очень ценю. Лишь искренние слова благодарности, которые, должно быть, единственными были здесь уместны. По крайней мере, Винтер и не нуждалась в большем. Когда обе посмотрели друг на друга, воздух вокруг будто бы наэлектризовался, завибрировал, сердца забились в разы быстрей, а пальцы, касающиеся чужих, пропускали едва ощутимые разряды тока. Мэдисон, заметив свой взгляд на чувственных губах девушки, шумно выдохнула, собирая вновь остатки самообладания и постаралась сконцентрироваться на том, что привело ее сюда. Однако рядом с Винтер, кожа которой источала сладковатый запах геля, а волосы — свежесть трав, было очень трудно это сделать. Единственное, что хотелось — это зарыться пальцами во влажные темные волосы, провести дорожку поцелуев по мягкой коже и никогда больше не расставаться. — Одна из причин, почему я приехала к тебе — это мой отъезд. Винтер в немом вопросе склонила голову набок, нахмурившись. Слово «отъезд» в ее голове звучал тревожно. В голове появилось множество вопросов «Куда?», «на долго ли?», «когда в ближайшее время мы сможешь еще встретиться?». — Не переживай, я планирую, уехать всего на несколько дней, может, максимум неделю. — Куда? — В Ливуд. Надо уладить один вопрос. Винтер знала, что там был родной дом Мэдисон. Стоило догадаться раньше, что приезд Фрэнсис очень вероятно должен был закончиться именно этим. Девушка опустила глаза, пряча откровенную тоску, несмотря на то, что Шепард все еще была рядом, ее все еще можно было коснуться. Но убыточность того времени, когда они могут вот так быть рядом неприятно саднило на душе. Жаль, что в такие моменты не помог бы даже пластырь. — Ты будешь мне звонить? Мэдисон облегченно выдохнула с легким смехом, словно можно было и не задавать настолько очевидных вопросов. — Конечно. Собираясь завести речь на одну болезненную тему, Мэдисон поняла, что, не смотря ни на что, не может обойти ее сейчас стороной и сделать вид, будто все хорошо, поскольку насущный вопрос не терпел отлагательств. Сейчас Винтер выглядела более менее расслабленной и радостной и это не хотелось ломать, не хотелось видеть, как одно предложение заставит девушку тотчас поменяться в лице и обрушит невидимый груз, будучи хуже любого другого физического, которого можно было бы просто скинуть. Собравшись с духом, Мэдисон внезапно задумалась, был бы это кто-либо другой — она не стала бы так вдумчиво анализировать каждое слово на предмет потенциальной опасности. — Что касается брата… Вспыхнувшее, точно неугасаемый огонь, беспокойство моментально овладело зелеными глазами девушки, губы которой дрогнули в слабом признаке нервозности. Удивительно как всего лишь один намек на суть разговора смог так запросто упасть между ними стеной недоступности и замкнутости, однако Мэдисон не дала свершиться этому до конца, нежно, но уверенно притронувшись к подбородку Винтер, чтобы снова увидеть скрываемым ею потухший взгляд. — Я вернусь и мы все решим. Пожалуйста, подумай, не делай поспешных выводов. Все может еще измениться, — полушепотом пообещала ей Мэдисон, внутренне обрадовавшись, когда после ее слов Винтер неуверенно кивнула и даже улыбнулась, хотя это больше походило на нервную измученность. На самом деле, девушка просто не хотела расстраивать Мэдисон тем, что была практически уверена в своем решении. Забывшись в непрекращающемся разговоре девушки не заметили как наступил вечер, на улице начал накрапывать дождь, с каждой минутой набирая обороты и стуча по окнам, словно прося впустить их, некоторым даже удавалось это сделать и вместе с тем дать скользнуть в гостиную приятной прохладе и свежести. Туча сплошной пеленой внезапно накрыло все небо и не было даже маленького намека в виде просвета, чтобы быть уверенным, что такая противная погода совсем ненадолго. В этом была даже какая-то своя романтика. Винтер украдкой улыбнулась, ликуя от той мысли, что Шепард вряд ли решится уехать куда-то в такую погоду и задержится здесь еще на неопределенное количество времени. Была бы ее воля, Винтер бы продлила этот дождь на много-много часов вперед. Девушки увлеченно рассказывали друг другу свои школьные истории, сопровождаемые не то смехом, не то шквалом изумления, не то приступом испанского стыда, но больше всего их волновал привкус откровения и почти что высшей степени доверия, когда даже самые постыдные истории теперь хранились в памяти обеих. — Ты была когда-нибудь с девушкой до меня? И Винтер неожиданно вспомнила свой первый так называемый объект любви и симпатии, тайных вздохов и множества всевозможных фантазий, которая безответно обратила на себя взгляд девушки еще в начале средней школы. Та особа, ее звали Карин, была иностранкой, родители которой переехали в Чикаго по работе, но несмотря на это, ей удалось обзавестись друзьями достаточно быстро благодаря своей общительности и прекрасному юмору. Поначалу Винтер думала, что Карин вызывала в ней только дружескую симпатию — не более, но реакция ее тела в раздевалке перед и после физкультурой, привлекательный след алой помады, каждый раз остающийся на стенках стаканов и запах цветочных духов заставляли понемногу давать осознать Винтер, что девушки ей нравились точно не меньше парней. К сожалению, присущая ей в школьное время неуверенность и замкнутость мешали девушке понять абсолютно и точно кто она есть на самом деле и кем хочет быть. Единственное, что знала Кейн в те годы — это то, что боялась, что все ее домашние скелеты в одночасье станут причиной множества насмешек сверстников. Как ни странно, но притягивала Винтер людей во много раз общительней нее самой и лишь один друг, который позже стал ее первым молодым человеком, был еще более закрытым, чем была сама девушка. Однако тот был таким лишь до тех пор, пока человек был ему незнаком и не заслужил особую ступень доверия по отношению к себе. Встречалась ли она с ним не любя? Спустя время Винтер поняла, что так оно и было, хотя откуда ей было знать, что такое любовь в подростковом возрасте, когда все, что ей было достаточно — это быть уверенной в партнере и в том, что в какие-то моменты она могла бы просто открыться ему, попросить совета и помощи, хотя последнее всегда казалось девушке слишком унизительным. Семья Итана была образцовым примером для подражания и, если честно признаться, Винтер тайно всегда мечтала, возможно, вдруг проснуться его сестрой и иметь таких же сплоченных и понимающих друг друга родителей. Тем не менее, даже без возможности воплотить в реальность свои мечты она делала все необходимое, чтобы быть намного ближе к ней, порой оставаясь у Итана на ночевки, порой просто сбегая на выходных в его дом, где мама ее мечты пекла невероятно вкусное домашнее печенье и радовалась любым успехам Винтер. — Получается, первые твои отношения были с мужчиной и не по любви? — заинтересованно склонила голову Мэдисон. Она сама вспомнила тот период, когда ее мама настаивала встречаться с мальчиками, брак с которыми был бы выгоден всей их семье. В семье Шепард, можно было сказать, существовала лишь иллюзия выбора. И контрольной точкой очередного «выбора» была мать Мэдисон и Фрэнсис, которая должна была вынести последний вердикт и либо жестко отказать очередному ухажеру, либо согласиться, выставив его почетным кандидатом на роль отца ее будущих внуков. Шарлотта твердила лишь одно: «мои дочери достойны лучшего и будут только с ними». Однако она никогда не задумывалась о чувствах своих дочерей, вместо этого выбирая принцип: «стерпится, слюбится». В какое же бешенство пришла бы Шарлотта узнав, что младшая Шепард решила пойти по так называемому пути нечисти и греховности, связав свою жизнь с женщинами. Это была, наверное, одна из миллионных причин, почему Мэдисон боялась ступить на порог своего дома. Эту правду ее мать точно не выдержит. — Тогда я и не понимала, что это была не любовь. Я чувствовала такое спокойствие с ним, какое не чувствовала нигде больше. В его доме было всегда так уютно и безопасно, так приятно пахло счастьем и семейным очагом. Возможно, даже сейчас она испытывала порой невероятную тоску по тем дням. Мэдисон внезапно посмеялась, но Винтер ничуть не обидело это. — Такое чувство, будто ты влюбилась больше в его дом. — Хм, может, так оно и было. В любом случае, мне было хорошо рядом с Итаном, и, самое главное — мне не нужно было делить его с кем-то, поскольку он был из тех, кого сложно понять. Но я поняла и была этому очень рада. Итану было легко открыться, будучи уверенным, что он сохранит все секреты и не станет осуждать за неправильное слово или же действие, за неопытность в любом смысле этого слова. Винтер никогда не привлекали парни, которые всегда были на сто процентов уверены в себе, носили самые стильные вещи и говорили с девушками так, будто заполучить любую из них — это словно перешагнуть через порог — легче легкого. Она чувствовала, что была достойна одного единственного человека в своей жизни и никогда не доверяла таким, кто сегодня крутится возле одной, а завтра — признается в непокорной любви совершенно другой. Все это предстояло перед ней словно какая-то нелепая постановка с точно такими же глупыми актерами. — Ии…что случилось потом? Потом случилось все просто и слишком банально: Винтер переехала ближе к работе, чтобы утонуть в нее с головой. Чем старше была она — тем сильнее стала отдаляться от прежней жизни, включая Итана, а затем тот, как и мечтал, улетел учиться дальше в Канаду, что стала началом их конца. Пока не лишилась чего-то ценного и значимого в своей жизни, Винтер не понимала насколько сильно может ощущать тоску по кому-то и насколько сильно привязаться к человеку, который, казалось бы, никогда не вызывал в ней столь бурные чувства. После их молчаливого расставания девушка не стала заводить серьезные отношения, решив поддаться полному познанию себя. С Карин у нее так ничего и не завязалось. Все обошлось лишь тем, что Винтер внезапно поцеловала ее как-то в баре и после этого та словно отдалилась, начав сторониться девушку везде, где только можно было. Но тот поцелуй стал решающим в ее жизни и дал полностью осознать, что это был однозначно не последний поцелуй Винтер с женщиной. Благо, Карин хватило ума и их прежде хороших отношений, чтобы не трубить всей школе о произошедшем между ними. — Ты переживала, что потеряешь подругу? — В глубине души я понимала, что такое может случиться и оттягивала момент как можно сильнее. Мы были уже взрослыми, молчать дальше я не могла: это казалось мне предательством и враньем. Кроме того, смотреть как она встречается с кем-то другим было ревностно и больно. Да, я переживала и очень много еще до того, как это случилось. Все равно мы все всегда верим, что что-то очень важное и желанное случится именно в нашу пользу, но никак не в обратную. — Если бы ты встретила Итана, думаешь, ваши отношения бы восстановились? Винтер пыталась взглядом прощупать почву такого личного вопроса, но так и не смогла, однако у нее все-таки получилось распознать толику усердия над тем, чтобы скрыть свои эмоции. Если был повод скрыть — значит было и что-то такое, о чем Мэдисон не хотела говорить. — Не могу сказать точно за него. Прошло достаточно времени, чтобы я могла сказать определенно, что изменилась и, думаю, он тоже изменился не меньше. В любом случае существуют совместные воспоминания — и это то, что связывало нас когда-то, но отнюдь это не гарантия того, что он захочет вернуть все. А я тем более. — Почему? Винтер проникновенно взглянула в серые глаза напротив и поймала в них то опасение, которого боялась. Однако это не стало причиной для ее молчания. Жизнь сполна научила Винтер, что люди более наглые и решительные, рискуя не задумываясь, добиваются куда большего, чем люди, которые в какой-то определенный момент посчитали, что не смогут или что их слово будет значить куда меньше, чем слово другого. — Потому что в моем окружении уже есть человек, с которым я хотела бы попробовать нечто серьезное. Безусловно, речь шла о Мэдисон, которая сразу же поняла это и потому слабо замотала головой, словно отвергая тот неизменный факт, что этим человеком являлась именно она. Не имеющая возможности объяснить все напрочь отрицающее поведение женщины, Винтер уже давно пришла к тому мнению, что та просто не ставила ее в серьез и, возможно, боялась, что чувства девушки окажутся лишь обманной оболочкой. В день, когда у Майлза были соревнования Мэдисон напрямую сказала ей об этом еще в машине. — Винтер… — Тш-ш, — сдержала девушка дальнейшие слова Шепард, приложив ладонь к прохладной щеке, а большой палец прижав к едва ли приоткрытым и до невозможности мягким губам. Винтер настолько не хотелось сейчас слышать «нет» из этих манящих уст, настолько сильно не хотелось мириться с соблазном прикоснуться к ним еще хоть раз, что она, подсознательно понимая, что будет предпринимать попытки до тех самых пор, пока они не станут физически невозможными, позволила себе поддаться риску и отчаянно прижаться к Мэдисон. Удивившись отсутствию какого-либо сопротивления, Винтер с блаженством углубила поцелуй, к своему изумлению, встречаясь с обезоруживающей податливостью. Уверенная рука коснулась ее затылка, начиная пальцами ласково и нежно вплетаться в темные локоны и притягивать голову сильнее, вовлекая в поцелуй, будто говоривший больше о прощании, чем об обещании чего-то большего. Мэдисон властно и будто бы издав слабый рык запрокинула голову девушки, открывая для себя соблазнительные изгибы шеи, мягкость кожи которой безмерно притягивала и пробуждала желание оставить влажные, медленные следы. Хотелось просить и отчаянно умолять остаться, забыть о всех проблемах и захлебнуться вместе в этой волне страсти и бесконечной любви. Винтер вцепилась в Мэдисон так, словно каждая секунда была на счету и могла стать для них последней, словно ждала от женщины, когда она скажет «стоп», «нам нужно остановиться», «так больше нельзя». Однако каждую секунду Винтер словно начинала все больше верить в то, что это только ее страхи, и когда Мэдисон уверенным движением толкнула ее к тому же шкафу, а затем по-собственнически рывком закинула изящную ногу себе на бедро, крепко держа пошатнувшуюся девушку в руках и неожиданно произнеся: «я хочу отвести тебя в спальню», все тревоги резко сошли на нет, сменившись сильнейшим приливом желания. — Да. Да, я хочу этого. Больше никаких слов: Винтер потянула Мэдисон за руку на второй этаж, собираясь вновь забыться от горькой реали и, возможно, на долю секунды представить, что все то, что между ними не сможет вот так закончиться по щелчку пальцев, что между ними нечто большее, чем просто спальня и взаимная страсть. Винтер верила, что все отрицание Мэдисон лишь реакция тела на прошлое и боязнь неизвестного будущего. И если бы даже сейчас ошибалась именно Винтер — она предпочла не думать об этом. В комнате, где царила полнейшая темнота, но была тут же нагло нарушена вмиг заполненным пространство светом лампы, Винтер дразняще медленным движением уложила Мэдисон на кровать, ухмыляясь так, будто ей было достаточно слегка приспустить свой халат — и женщина тут же оказалась бы у ее ног, теряя рассудок. Мэдисон, на удивление для самой же себя, была можно сказать почти в плену чар этой девушки, от которой словно, сколько бы она не старалась, невозможно было отказаться. Сколько бы строгих «нет» она не говорила себе изо дня в день, ругая себя, клянясь, — все это переставало иметь смысл, как только эти зеленые глаза умоляюще смотрели на нее, порой источая сильнейший дух и волю. И, о боже, эти нежные, завораживающие глаза, сейчас предстоящие пред ней источали только бесконечную страсть и желание. Не снимая скрывающую тело махровую ткань, Винтер давала волю фантазиям Мэдисон, руку которой она так бесстыдно взяла и направила между своих ног, там где все так отчаянно горело и жаждало. Легкое касание заставило девушку запрокинуть голову, демонстрируя тонкие ключицы и изящную шею, и издать легкий стон, пробудившись Мэдисон мгновенно взять все в свои руки и быть более требовательной. В одно неожиданное мгновение она скинула Винтер с себя и, плотно прижавшись к спине девушки, томно и влажно поцеловала чувствительную кожу под ухом, млея и заводясь еще больше от аромата чужого тела и волос. Одной рукой Мэдисон нежно, но уверенно придерживала Винтер за шею, в то время как второй бесстыдно избавляла дрожащее тело от мешающегося полотенца. Всегда, когда Мэдисон занималась с женщинами сексом — те отмечали, насколько она могла быть властной и искусной любовницей, отдававшись ей не один раз. И как же так случилось, что теперь все это она хотела дать только одной женщине? *** Она вбежала на второй этаж по лестнице, ощущающая в каждой клеточке своего тела колющую до слез тревогу, которая не то, чтобы не отпускала — она разгоралась сильнее с каждый секундой, приближающей ее к комнате своего брата. Винтер ворвалась в спальню и, казалось бы, прошла целая вечность — все происходило будто в замедленной съемке, словно время стало идти совсем иначе, давая прочувствовать и увидеть каждое изменение внутри себя и то, что окружало. Андре бежал в след за ней, пытаясь остановить, но зачем? Винтер не могла понять, ведь Майлз нуждался в помощи. Когда она влетела в его спальню — он издавал хриплое посвистывание, словно его легкие кто-то сдавливал в крепкие тиски и что-то непонятное душило изнутри. Винтер знала — ингалятор, лежавший на старой тумбе было тем, что ему нужно, но как только она хотела его взять со стороны последовал сильнейший удар, снесший ее с ног словно только начавшего ходить ребенка. Андре забрал ингалятор, смотря на нее с безумнейшей улыбкой, говорившей о том, что у нее нет шансов, что это конец, что ей позволено только смотреть на то, как ее брат, мучась, задыхается, едва ловя моменты происходящего ужаса. Она чувствовала как слезы начинают пощипывать кожу, она плакала и не могла издать даже писка, будто кто-то вырезал голосовые связки. — Тебе не нужен он Шейла, тебе не нужен никто, и я докажу это. Она хотела спросить Андре, почему он назвал ее именем матери, но не имела возможности, так же как и не имела возможности остановить его, когда тот стремительно пошел к кровати и своими большими руками начал лишать Майлза даже малейшей возможности вздохнуть хоть немного кислорода. Винтер не могла встать, сдерживаемая невидимыми силами, она рыдала, испытывая невыносимую боль в груди, рвалась, но безуспешно. Смотреть на то, как брата покидают последние жизненные силы было подобно тому, как будто ее сердце разрывается на части и не было даже возможности помочь остановить это. Когда небольшое тело, храбро борющееся с остатками жизни обмякло, Винтер истошно закричала, и это крик, хотя и не был слышен — он стал тем, что выкинуло ее в ту реальность, где она лежала в слезах в своей комнате совершенно одна, в бешеном страхе. Девушка встала, держась трясущимися руками за голову. Ее волосы безнадежно вспотели, лоб также был покрыт испариной. Она открыла окно, пропуская в комнату отрезвляющую прохладу и пытаясь сдержать рвущуюся наружу рвоту, как будто все то, что ей приснилось томилось где-то в желудке и от этого организму хотелось поскорее избавиться. Потребовалось некоторое время, чтобы вспомнить недавние события и полностью прийти в себя, чего упрямо не удавалось сделать. Стрелки часов указывали на то, что постепенно близилось утро, на улице только начало светать. Понемногу Винтер начало укутывать в свои объятия спокойствие, хотя последствия кошмара все равно проявлялись в виде легкой тревожности и того, будто в мире что-то изменилось, будто сейчас не было той безопасности, которая чувствовалась ранее. Надо было срочно позвонить Габриэль, однако та не выказала ей благодарности за столь поздний или наоборот чрезвычайно ранний звонок. Но желание убедиться, что с братом все в порядке и тот пребывает в целости и невредимости было практически безумным и нестерпимым. Девушка стала уверять себя в том, что у брата был ингалятор, кроме того, его астма была не настолько сильна, чтобы переживать. Помимо мыслей об этом девушку беспокоил насущный вопрос, почему заснув с Мэдисон в обнимку она проснулась в совершенно пустой кровати, где вторая половина даже не сохранила и малейшего тепла чужого тела. Будто его и не было вовсе. Проглядывалась лишь отчетливая помятость постельного белья, говорящая о том, что все что было — не являлось лишь воображением Винтер. Предположение о том, что Мэдисон могла куда-то отойти почти сразу было отложено девушкой в коробку ошибочных, так как она обошла весь дом, периодически окликая женщину. Злость начала накатывать все пущими волнами, выбрасывая на берег разума множество вопросов и мыслей. Среди них были даже попытки оправдать чужие действия, но те были слишком мизерны, чтобы Винтер вдруг пришла к полному пониманию. Ей нужна была Мэдисон — сейчас в ней она чувствовала острую необходимость и в тоже время задавалась вопросом, почему? Как она смогла так легко оставить Винтер после всего, что между ними было, после стольких откровений и несмотря на то, что девушка так явственно нуждается в ней? Всегда Мэдисон была рядом и Винтер настолько привыкла к этому, что и в это мгновение страха и ужаса чувствовала должность присутствия рядом женщины. Винтер положила трубку после долгого ожидания ответа и глубоко вздохнула. Видимо, все это действительно было нужно только ей одной. Девушка должна была смотреть вперед и только вперед. У нее должна была быть своя жизнь, которую у нее на какое-то время бесстыдно отняли, не спросив, хочет она этого или нет. Но теперь, теперь, когда столько всего пройденного заставило Винтер повзрослеть, она была уверена, что теперь в силах заставить себя идти вперед, не нуждаясь ни в ком больше. *** Знакомые и такие родные виды приятно будоражили кровь и волновали душу. Казалось, солнце в этих знакомых местах светило куда ярче, чем в городе с многочисленными многоэтажками и большущей проходимостью на улицах. Казалось, отъезд на такое продолжительное время подразумевает изменение не только в самом человеке, но и в том месте, откуда он уехал. Однако Мэдисон словно попала в прошлое: даже солнце светило как-то иначе — как-то по старому, оно словно обнимало ее своей доброжелательностью. Ее обуяло такое чувство, будто в этом городке не изменилось ничего, кроме нее самой. Фрэнсис, сидящая рядом, порой бросала на нее заинтересованный взгляд и каждый раз улыбалась. Мэдисон было так невероятно хорошо, что, казалось, ее чувства нельзя было передать словами. Рядом сидела ее любимая сестра, руку которой она так заботливо держала в своей, повсюду их окружал родной город, наполненный кучей воспоминаний, и только где-то в самой глубине разгоралась тревожность при мыслях о встречи с матерью, а вместе с ней и головная боль, впрочем, к которой за столько лет Мэдисон уже привыкла. Женщина уверила себя: чтобы не случилось — все будет лишь во благо, в любом случае Фрэнсис всегда будет с ней. Подумав об этом, она еще сильнее сжала ладонь старшей Шепард. — Ты чего? — чуть взволнованно поинтересовалась Фрэн, наклонившись к ней ближе. Таксист порой кидал на них равнодушный взгляд через зеркало заднего вида, но только на пару мгновений. В багажнике его машины был лишь один небольшой чемодан Мэдисон и два огромных, принадлежащих Фрэн, которая, конечно же, оказавшись в Чикаго, не посмела пренебречь тем, чтобы пробежаться лишний раз по магазинам. О ее любви к шоппингу Мэдисон знала еще с детства, но сама эту любовь сестры не разделяла, выбирая из своего большущего гардероба, который создала ее мама, лишь несколько вещей и носила их до тех пор, пока те не становились совсем малы и непригодны. — Все в порядке. Просто чуть беспокоюсь за Бешамеля, — солгала она, прекрасно зная, кому доверила своего маленького вредную креветку. Будучи большой любительницей собак, Макс почти что не имела сил отказаться от такого соблазнительного предложения, так как мечтала о собаке очень долгое время, но не могла решиться, осознавая, насколько большая ответственность ляжет на их с Лео плечи. Бешамель был знаком с Макс уже давно и ровно столько же времени воспринимал ее частью их маленькой с Мэдисон семьи. — С ним будет все хорошо, кроме того, смею предположить, с таким багажом вещей ты останешься у нас не на долго, — поддразнивающий тон сестры, увы, не смог скрыть грусть, которую та ощущала из-за их скорейшего расставания вновь. Это было правдой. Чтобы не сказала или сделала Шарлотта — это не повлияло бы на время ее пребывания в Ливуде. Хоть здесь Мэдисон и провела все свое детство, подростковый период — это не изменит того факта, что ее душа теперь полностью принадлежит Чикаго, а здесь хранились только воспоминания, порой приносящие боль, порой наоборот являлись мазью, заживляющей рану. Кроме того, она сомневалась, что нашла бы здесь свое призвание так же как нашла его Фрэн. Пока они ехали дальше в полном молчании Мэдисон вспоминала последний пропущенный звонок Винтер, на который осознанно отказалась перезванивать. Он до сих пор отзывался в ней неприятным чувством того, будто женщина потеряла что-то, ставшее очень важным за такое короткое время. Мэдисон была абсолютно не честна с собой в последнее время. В ту ночь она чуть ли не потеряла голову, чуть ли не сдалась, наконец решив, что может попробовать снова, однако последствия ее физического состояния стало тем, что вновь вобьет в ее мозг страх довериться кому-то настолько сильно. После занятий любовью она была настолько истощена, что в ту же ночь, не добравшись до дома потеряла сознание. Как обычно это бывало — Мэдисон почувствовала острую необходимость в воздухе, ее сердце начало колотиться как бешеное, она знала — ей нужно ехать домой за таблетками и пропущенный прием может стоить ей многого. Однако садиться в машину было не лучшей идеей, благо Мэдисон всегда ездила правее, чтобы быть ближе к обочине и в случае чего съехать на нее. Она так же еще в детстве уяснила, что когда становится слишком плохо необходимо выходить на улицу, ближе к людям, чтобы они смогли ей помочь. Ее телефон всегда был без пароля и как только кто-то при необходимости включал его — мог видеть телефон ее лечащего врача — наверное, самый важный номер, который только был в списке контактов Мэдисон. В ту ночь она едва хваталась за остатки сознания, однако страх, что Винтер увидит ее такой был куда сильнее, чем страх остаться без помощи. Каждый раз в таких случаях она смотрела время, чтобы знать, насколько пропадет из мира в этот раз. В какой-то момент весь этот самый мир провалился. Вокруг стало совершенно темно. *** Фрэн разочарованно вздохнула, когда Мэдисон сказала, что останется в отеле вместо того, чтобы ночевать в их доме. Возможно, и сама младшая Шепард была бы не против этого, однако нужно было сначала убедиться, что Шарлотта хотя бы все еще считает ее своей дочерью. Отели в Ливуде заметно отличались от тех, в которых Мэдисон проживала в Чикаго, пока не нашла постоянное место жительства. Однако ее никогда не волновали такие вещи, женщина была уверена, что не проведет здесь много времени, когда за окном находился целый город воспоминаний. — Мне остаться с тобой? — спросила Фрэн, — все-таки после перелета обычно ты чувствуешь себя не очень хорошо. Она была права Мэдисон чуть тошнило и отчетливо ощущалась слабость во всем теле, но признаков того, что она может упасть не было. Ей достаточно было хорошо поспать, а перед этим выпить газированной воды, которая ей всегда помогала. Кроме того, так как недавно ей вкололи нужные витамины в больнице ожидать чего-то критичного не следовало. Однако об этом инциденте Мэдисон решила умолчать, чтобы еще больше не беспокоить сестру по «лишнему» поводу. — Нет, все хорошо. Я чувствую себя чуть слабо, но это мое обычное состояние после длительных поездок. — Ты уверена? Послушай, я не хочу, чтобы ты упала, пока никого здесь не будет. Черт, ты такая взрослая, но ведешь порой себя как безответственный ребенок. Надо же, за столько лет Мэдисон уже успела отвыкнуть от такой заботы. В Чикаго единственным человеком, который знал о ее болезни была Макс, которая дала ей слово, что уйдет с этой тайной в могилу и до сих пор не заикнулась о ней даже своему мужу Лео, что стоило восхищения и полного доверия. Помимо всего этого, Мэдисон взяла с женщины железное обещание о том, что та не будет каждый раз проявлять откровенное сочувствие и без надобности спрашивать о лечении и всем прочем, что касалось ее здоровья. Переехав в Чикаго, Мэдисон поняла, что на самом деле бежала, а как известно всем убежать от себя невозможно, но можно было хотя бы сделать вид, что все ее проблемы остались в другом городе, позади, однако женщина все равно нуждалась хотя бы в одном человеке, знающем всю правду, чтобы обезопасить свою жизнь. — Именно поэтому ты у меня есть. Чтобы я отдыхала от ответственности. Фрэн, я обещаю, все будет в порядке. Буду звонить тебе каждый час… — Пол часа… — Ну хорошо, каждые пол часа буду надоедать тебе. — Это будет необходимая компенсация потраченного времени. Фрэнсис остановилась, в одно мгновение посуровев, и еще более серьезным голосом дала Мэдисон понять, что действительно требует от нее ответственного подхода к насущной проблеме, которая беспокоит ее, кажется, сильнее, чем ее сестру. — Станет плохо хоть на один мили процент — сразу же звони. Мэдисон усмехнулась, выпроваживая сестру из гостевого номера, и когда она закрыла дверь, после чего оперлась о нее же спиной, на ее лице отразилась вся та усталость, которую женщина в последнее время ощущала слишком остро. Вернувшись сюда, на ее плечи в двойном объеме взвалилось все то, отчего женщина очень давно сбежала. Не раздевшись и даже не сняв с кровати безвкусное покрывало, Мэдисон, чувствуя себя обессиленным и отчего-то невозможно тяжелым телом, завалилась на кровать, ощутив как при этом веки стало куда сложнее держать в открытом положении. Вскоре женщина совсем перестала бороться с сознанием, которое усердно старалось ее покинуть и по итогу одержало неминуемую победу. *** Это был первый раз, когда директор школы, в которой училась Мэдисон, вызвал ее мать на разговор о поведении девочки. Она одиноко сидела у самого кабинета, в ожидании приезда разъяренной матери, которая и без того каждый раз диктовала обеим дочерям, какими нужно быть прилежными ученицами, успешность которых должна была быть намного выше, чем у их одноклассников. Шарлотта еще до поступления в школу до тошноты безостановочно твердила дочерям, как важно попасть в первый десяток процентов лучших учеников и получить особую грамоту High Honors, чтобы зачислиться в необходимый им вуз в самую первую очередь. Будучи еще совсем молодой и незрелой, Мэдисон не совсем понимала многое происходящее, часто задавалась вопросами, зачем и почему, однако необходимость радовать отца и маму отличными оценками вклинилась ей в мозг достаточно быстро на радость родителям. Периодически видя превосходство Фрэнсис, ее успехи в учебе, во множестве занятий и периодических тренировках, Мэдисон все сильнее и сильнее ощущала себя белой вороной в семье, отнюдь при этом ее любовь и восхищение сестрой не угасали. Фрэн никогда не смотрела на нее сверху вниз, никогда не сравнивала их успехи и в определенные моменты, когда это было необходимо, даже помогала. Было по-настоящему странно видеть, как Фрэн сильно менялась, когда сестры находились рядом с матерью, и когда оставались наедине: та становилась более расположенной к сестре, менее серьезной и позволяющей изредка проявлять слабину, в чем позже себя обвиняла. Мэдисон же, наоборот, была всегда искренна сама с собой и в своих эмоциях и чувствах, она всегда тянулась к родителям, несмотря на то, сколько раз уже потерпела поражений. Когда Шарлотта показалась в пределах видимости, сердце Мэдисон тревожно ускорило свое биение, девочка почувствовала как кровь неприятно стынет в жилах, она начала думать, что виновата, хотя как таковой вины в ее словах и поступках не было. Мэдисон замерла, слушая то, как неприятно короткие каблучки, словно источая не меньший гнев, чем их обладательница, цокают по кафельному покрытию, и готовилась к тому, что до конца этого дня будет выслушивать как непозволительно вести себя в обществе. И хотя эпоха королей и королев уже давно прошла, Шарлотта делала все, чтобы вырастить из своих дочерей настоящих леди, которые знали бы для чего и какой столовый прибор нужно использовать, держали бы спину идеально ровно и могли бы поддержать любую светскую беседу, поражая собеседников своей потрясающей начитанностью. Мэдисон не удивилась, когда с идеально ровной осанкой Шарлотта с непроницаемым выражением лица прошла мимо, не позволив себе даже краем глаза взглянуть на дочь, и исчезла за дверью кабинета. Прошло всего ничего времени, прежде чем женщина вышла из кабинета, хотя для Мэдисон оно тянулось невыносимо долго. Желудок предательски заурчал, а ведь в последний раз она перекусила лишь одним яблоком между двумя уроками. О чем думала Шарлотта было не ясно. Мэдисон не стала ждать каких-либо слов или сигналов к действиям, она направилась следом за матерью, которая молчала до тех пор, пока они не сели в машину и не остались одни. — Сколько это продолжается? Мэдисон ожидала много чего, но то, с каким тоном Шарлотта задала вопрос сбил ее с толку: ее тон не был строгим, он не был и мягким, скорее, чем-то средним. О чем шла речь девочка тут же поняла. Стуки в ее голове начались примерно полгода назад, однако не такие сильные, какими были сегодня, когда вдруг на одном из уроков она подумала, что в дверь кто-то систематически стучит. Изучив поведение одноклассников и учителя, Мэдисон решила, будто над ней издеваются, словно все делают вид, что не слышат того, что слышит она и в какой-то момент, когда стук стал практически невыносим, девочка просто не выдержала и на весь класс раздраженно прокричала учительнице, чтобы та наконец впустила того, кто все это время безостановочно стучал. После ответа на поставленный вопрос Шарлотта завела машину и вскоре они оказались у клиники, причину нахождения у которой Мэдисон в то время не понимала, пока тем же вечером, после сделанного МРТ и множества сданных анализов не подслушала телефонный разговор родителей и не увидела слезы мамы, которые проявлялись ничтожно редко. После того для все изменилось. После того дня привычная жизнь Мэдисон закончилась: в ее жизни начались нескончаемые приемы лекарств, походы к врачам и осознание того, что с отцом ее связывало куда большее, чем она думала на тот момент.