Обещание с послевкусием лжи

Фрэнсис останавливала ее уже, должно быть, в третий раз, чтобы точно убедиться, что с Мэдисон все в порядке, и она готова дать случиться тому, что должно было произойти еще давно. Тысячу реплик женщина прокрутила в своей голове, будучи убежденной, что лишь один взгляд ее матери сможет стереть из ее памяти даже воспоминания сегодняшнего утра. Так было в детстве, так было в подростковом периоде, так, скорее всего, будет и сейчас. Мэдисон выросла, но действие Шарлотты на ее разум вряд ли сможет когда-нибудь ослабеть — для этого понадобился бы особый специалист. Казалось бы, ее мать была настоящим деспотом, но, на самом деле, это было не так, просто Шарлотта была выращена в светских кругах такой же суровой матерью, которой стала по итогу. Стоило отметить, что в то время у нее даже не было выбора за кого выходить замуж, благо они с Джулианом быстро нашли общий язык, интересы и ценности, которые в последствии заставили их сердца наполниться неутихающей любовью. Перед приходом Мэдисон заказала букет Каллов — пожалуй, по ее мнению, самых элегантных цветов, в бутоне которого всегда только один лепесток. Конечно, эти цветы не сгладят следы ее долгого исчезновения, но он хотя бы будет жестом некого применения. Порой Мэдисон задумывалась о том, что это было достаточно забавно — после стольких лет думать, что ее мать будет злиться вместо того, чтобы обнять дочь, по которой так плакала и скучала. Да, наверное, это действительно было бы забавно, если не знать Шарлотту. Мэдисон знала, что та всегда требовала быть более женственной: носить платья, бижутерию, идеальную укладку и настолько легкий макияж, чтобы все мужчины думали, что это все — естественная красота, а не всего лишь глупый камуфляж. И для того, чтобы добиться этого Мэдисон встала на два часа раньше, сходила к парикмахеру, надела свои самые дорогие и сочетающиеся с выбранным платьем украшения и, встав напротив зеркала, осознала, что это совсем не она. В зеркале она видела того, кого всегда видела в ней Шарлотта. Женщину, занимающую престижную должность, имеющую мужа красавца, воспитанных детей и прислуг, выполняющих за нее всю работу по дому. И именно такой Мэдисон никогда бы не смогла стать. Чувствуя себя уверенной, только потому что Мэдисон такой всегда и была, она с гордо поднятой головой вошла в поместье Шепард, придерживая Фрэнсис за локоть. Надо же, сейчас ей казалось, будто все стало таким маленьким, таким предательски знакомым, но при этом тем, что было страшно касаться, будто этот дом — был частью ее воспоминаний, которые в один момент как пепел могли взять и разлететься во все стороны. Возможно, Мэдисон утрировала момент, но она будто бы попала в дом ужаса, где даже свет был настолько тусклым, что в каждом углу, нетронутом светом, казалось, сновали тени, что каждое потрескивание половиц пугали, что каждый звук, каждое издаваемое слово разносилось эхом по стенам. Мэдисон взглянула на занавешенные шторами окна — здесь ее больше не ждали. Перед приездом ее отца из длительных командировок Шарлотта требовала от дом работницы отдраивать полы так, чтобы с них можно было есть, а сама во всех комнатах раскрывала шторы так, что казалось, в доме было светлее, чем на улице. Свежие цветы всегда были там, где только можно было поставить вазу, сейчас же те вазы, которые попались Мэдисон на глаза были совершенно пусты. Женщина ощутила себя так, будто она зашла не домой, а лишь заглянула в потаенный уголок скорби в своем сознании. — Здесь в последнее время всегда так? Мэдисон стало вдруг очень тоскливо и грустно, когда воспоминания о светлых днях резким потоком обрушились на нее, ломаясь о ту реальность, которая предстала пред ее глазами. — К сожалению. Я бы хотела это исправить, но она злиться и делает по своему, когда я на работе. Она даже Мари чаще всего не желает видеть, словно ее оскорбил весь мир. Мари — дом работница, проживающая в этом доме уже много лет. Когда Мэдисон было лет десять, тогда она в первый раз познакомилась с ней, которой на тот момент было всего где-то лет двадцать. Совсем еще юная. Тогда девочка очень любила следить за молодой девушкой, даже рвалась помогать ради того, чтобы симпатичная леди обращала на нее больше внимания. Мари смешили ее шутки, и Мэдисон когда-то нравился ее смех. — Боже. Что же она делает целыми днями? — Мари говорила, что она редко выходит на улицу, в основном играет на фортепиано и может делать это с утра до вечера. Их мама безумно любила ручной труд и вообще сама по себе умела делать очень много вещей: от создания кофров на ткацком станке до рисования маслом. Для ее работ даже была отведена отдельная небольшая комнатка, в которую она запрещала входить кому-либо другому. — Из-за того, что маме становится хуже я попросила Мари записаться на курсы сиделок и дала контакты всех врачей, чтобы быть чуточку спокойнее на работе. Слова о физическом состоянии Шарлотты колкой болью отозвалось в сердце Мэдисон. Несмотря на то, какой та была раньше или является по сей день, она ее мама и женщина не хотела бы потерять и второго родителя. Но, видимо, Шарлотта увядала слишком быстро, как придирчивые к любому уходу цветы. — Где же она? — Думаю, ждет в кухне. Опечаливала и та новость, что Шарлотта даже не задумалась о том, чтобы встретить их — это был первый звоночек к тому, что, видимо, все эти годы она копила обиду и злость на Мэдисон. Ей стало интересно и одновременно пугающе, что ждет ее и во что выльется эта встреча? Когда женщины зашли в кухню, сердце Мэдисон забилось с такой силой, что у нее перехватило дыхание, везде стало так неприятно душно, словно на ней было много одежды, которую захотелось немедленно снять с себя. Шарлотта даже не соизволила приветственно встать, когда обе ее дочери зашли в кухню, бывавшие здесь одновременно много лет назад. И хотя Мэдисон ощущала то, как все внутри нее сжимается, она не позволяла себе дать слабину и показать страх. В конце концов, ее мать именно такой и растила их — сильных, сдержанных и знающих себе цену. — Здравствуй, мама. *** Шепард сидели в полной тишине, не рискуя сказать и одного слова. Шарлотта ела спокойно и молча, держась так, словно таким был каждый день ее жизни, словно не произошло ничего необычного и присутствие Мэдисон входило в порядок вещей, на которое она не обращала никакого внимания. В то же время сама младшая Шепард ощущала беспокоящую неловкость, которая не позволяла ей даже притронуться к ароматному и впечатляющему своей эстетикой блюду — аппетита не было с самого утра, так как голова была забита совершенно другого рода мыслями. Когда Фрэн смотрела на сестру с намеком на начало разговора — та опускала глаза, уже прокрутив у себя в голове миллионы фраз, но не найдя ни одной подходящей. Оправдания она не рассматривала одним из вариантов диалога. Ее раздражала эта непоколебимая сдержанность, эти до боли знакомые глаза, игнорирующие ее существование с самого начала их встречи, это витающее в воздухе скопление претензий, обвинений и упреков, которые кому-то еще предстоит озвучить, а кому-то смиренно выслушать. Мэдисон мучала дилемма, ускорить ли ей этот момент вымещения всего, что копилось годами или же тянуть дальше это невозможное молчание, которое вскоре накалится до такой степени, что обожгутся все присутствующие в этой комнате? В какой-то момент Мэдисон просто устала изучать это постаревшее, но остающееся таким же красивым лицо, покрывшиеся сединой роскошные и идеально уложенные волосы и едва дрожащие руки, из-за которых вилка не могла удержать то количество еды, которое лежало изначально. И хотя Шарлотта выглядела так же статно, как Мэдисон помнила, эта болезненно выглядящая старость била женщину в самое сердце и заставляла его обливаться кровью. Как же ей хотелось просто прижаться и раствориться в теплоте материнских объятий, ощущение от которых, скорее, были лишь ее выдумкой, чем давним приятным воспоминанием. Как же ей мечталось услышать ласковые слова о том, что по ней скучали и как сильно ждали в родном доме. К сожалению, все, что ей позволено — это видеть блуждающий мимо нее холодный взгляд. — Ммм, как вкусно, правда? Надо бы потом поблагодарить Мари за столь прекрасный ужин, как думаете? — подала голос Фрэнсис, набравшись смелости первой нарушить гробовую тишину, в которой слышалось лишь клацанье вилок. Мэдисон взяла небольшой сверток шелковой ткани, предназначавшийся для того, чтобы вытирать им излишки еды с губ и аккуратно, едва касаясь кожи, приложила его ко рту, словно пряча свое замешательство и неловкость этим изысканным жестом. — Ты права. Я словно и забыла, насколько вкусной может быть еда. Это был не ее привычный голос. Оказавшись здесь Мэдисон будто бы вся поменялась, будто Ливуд снова сковал ее внутренности, шепча на ухо о том, что она здесь невольная птица, которая все стремится к свободе, но ей грозят отрубить крылья. Благо она слишком независима и самодостаточна, чтобы позволить этому случиться. Ее ждет совсем другая жизнь в Чикаго, там где есть Макс, Бешамель, любимая работа, там где…там где есть Винтер. При мысли о ней внутри Мэдисон все настолько резко потеплело и затрепетало, что ей стало вдруг так все равно на то, что думает о ней ее мать. Вспоминая очаровательную улыбку, затрагивающую все нутро, женщина и сама невольно улыбнулась. Она должна была позвонить ей, хотя бы просто услышать голос. — Не удивительно. По-моему, у тебя в порядке вещей забывать очень многое, включая твою семью. Мэдисон, должно быть, давно не ощущала настолько сильный и резкий прилив злости, как в данный момент, после язвительного высказывания Шарлотты в ее сторону. Она ждала его как будто все это время, и вот, ее мама наконец нажала на курок. Однако, наверное, ее можно было понять. — Это не так. Я никогда не забывала о вас, — протестующие заявила Мэдисон, едва сдерживая спокойный тон, когда хотелось встать и просто закричать, ударить кулаком по столу, доказать, как-то оправдывать свой поступок, но вместо этого она придерживалась терпения и даже некоторому хладнокровию, также застывшему на лице ее матери. — Скажи это восьми годам своего отсутствия. — На то были причины, мама. Я была молода и хотела найти себя, а не потеряться среди ваших с отцом надежд и расчетов, ведь я, черт возьми, человек со своими целями и волей, а не ваш накопительный счет, куда можно вложиться, чтобы потом воспользоваться. Я не снимаю с себя ответственности. И знаю, что виновата, но, что было в прошлом — там и осталось, я не смогу его вернуть и все изменить, как сильно этого не хотела бы. Она знала, что Шарлотта ненавидела, когда в ее доме ругаются и, возможно, осознавая, что прийти к миру шансы почти минимальны, она решила своими высказываниями сломать хотя бы часть того, во что верила ее мать. Мэдисон вдруг задумалась, интересно, какого было бы узнать ее матери, что она предпочитает спать с женщинами, беспечно есть полуфабрикаты и порой, не сдерживая себя, выражаться так, что у Шарлотты непременно завяли бы уши? Отнюдь строгое воспитание все равно давало о себе знать даже очень часто и открытой Мэдисон позволяла себе быть только с людьми, которым полностью доверяла, с остальными же женщина вела себя более сдержанно, конструктивно и недоверчиво. Единственные вещи, за которые она могла поблагодарить свою мать — это проявление тактичности, имение множества навыков и твердое осознание того, какой она никогда не хотела бы стать. — Никаких слов или поступков недостаточно, чтобы искупить то, что ты сделала. Ты предала нас, предала нашу семью, а затем заявляешься сюда, думая, будто тебя здесь еще ждут. Это чертовски наивно, Мэдисон, даже для тебя. Мне очень жаль, что я вырастила такую неблагодарную дочь, которой буквально преподносили все к ногам. Видел бы тебя твой отец, он бы разочаровался в тебе. Ты наплевала на все его старания. Лживые слова о об отце разворошили в Мэдисон мощнейшую бурю, которая побудила ее повысить голос. — Он бы никогда не сказал такого! Не смей мне лгать! Я помню, каким был отец. Джулиан, может, и не был столь открытым в общении и откровенным в своих мыслях и чувствах даже со своими детьми, но Мэдисон была убеждена в том, что он никогда бы не разочаровался в ней, какой она не была бы. Она помнила редкие моменты, когда ее отец, закрывая глаза на всяческие формальности, мог позволить себе поговорить с Мэдисон по душам, внедрял в нее уверенность, говорил как любит, и лишь за обеденным столом тот делал вид, будто ничего не произошло, радовался тяге Фрэн по отношению к его компании и смотрел на Мэдисон так, будто чувствовал какую-то тоску, возможно, потому что когда-то давно ему тоже не дали выбора. Может, он и не поощрял то, что видел в младшей Шепард нежелание следовать семейному уставу, но тем не менее, женщина думала о том, что он никогда бы не отказался от нее, сделав она свой выбор. — После ужина возвращайся туда, откуда приехала, я не хочу больше видеть ни одной твоей ноги на пороге этого дома. — Мам, пожалуйста. Вступилась за сестру Фрэн, молившая о том, чтобы два ее самых дорогих человека наконец прошли в общему компромиссу, забыли все недомолвки и хотя бы просто постарались встать на путь примирения. К сожалению, переубедить в чем-то взрослого человека было почти невозможно. — Молчи Фрэнсис, — огрызнулась на нее Шарлотта и та, к удивлению Мэдисон, словно выдрессированная собачка, тут же притихла, когда как в обычной жизни никто не смел указывать Фрэн что и как делать. В тот момент младшая Шепард осознала, какую власть имеет ее мать и насколько сильно зависимыми делает людей вокруг себя. — Не нужно, Фрэн. Все бесполезно. Эта женщина глупа и никто не сможет этого изменить. Ей так сильно хотелось ответить что-то настолько колкое, чтобы задеть Шарлотту больше, чем она ее, но Мэдисон решила, что будет выше этого, кроме того, ей не хотелось тратить и так покинувшие ее силы на то, чтобы просто выместить всю накопившуюся злость. Все внутри Мэдисон кипело настолько сильно, что ей хотелось немедленно выбросить куда-нибудь свои чувства, и единственным человеком, попавшем под ее горячую руку оказалась родная сестра. Зачем она настояла на том, чтобы приехать? Почему нельзя было донести до нее, что ее приезд и попытка наладить контакт — лишь откровенное самоунижение. Разъяренная и отчаявшаяся Мэдисон торопливо и гневно клацала по экрану телефона, не совсем разбирая то, что делает, но благо конечный результат ее удовлетворил — такси должно было прибыть на место минут через десять. — Мэдисон, ты просто так сдашься? Просто возьмешь и уйдешь? — схватив за руку, Фрэн развернула к себе сестру, встречаясь с взглядом, метающим молнии, что побудило женщину вскоре отпустить кисть. Мэдисон истерично усмехнулась, разводя руками от невозможности что-либо исправить. — А что мне делать? Я пыталась, Фрэн, я искренне хотела, но она…она просто невозможна. Она стоит на своем, даже не желая прислушиваться ко мне, к своей дочери. Она была всегда такой, только в детстве у меня не было выбора между тем, чтобы остаться или уйти. И к тебе, Фрэн, она тоже никогда не прислушивалась, довольствуясь лишь тем, что ты идешь у нее на поводу и делаешь все так, как она того желает. Ей всегда было все равно на то, чего хотим мы сами. Попробуй хоть раз сказать ей то, чего ты искренне хочешь — и тогда все твои иллюзии о справедливости нашей мамы растворяться в пух и прах. — Может, ты и права, но она наша мама, она дала нам многое, включая жизнь, и она не вечна, кому-то из вас нужно сделать шаг к примирению. — И я свой сделала. Но она не желает идти навстречу, так почему я должна стараться что-то делать дальше? Ты говоришь так, будто не видела, что происходило за столом. — Я видела, что происходило. И, поверь, не одна она высказывала свои претензии, — имела ввиду Фрэн обвинение в том, что их родители использовали дочерей ради того, чтобы воплотить какие-то свои заветные мечты и вырастить из них два успешных лица, представляющих Шепард как одну из великосветских семей, постоянно находившихся на слуху. — Может, тогда не нужно было начинать с того, что я так легко могла забыть о своей семье? — Может, нужно было держать связь, чтобы никто не подумал так? — обвиняющий тон Фрэн, должно быть, стал той конечной точкой, когда Мэдисон, закусившая губу от укола обиды, решила, что больше не может оставаться здесь. — С меня хватит. Она села в такси, чувствуя, как с еще большей силой начинает болеть голова. Успокоиться не помогло даже открытое в такси окно, и потому женщина попросила водителя высадить ее на пол пути до отеля, чтобы чуть пройтись и подышать свежим воздухом. Множество мыслей крутилось не останавливающимся вихрем в голове, действующий на нее не очень хорошим образом. Воздуха стало заметно не хватать, голова чуть кружилась и преследующие стуки в ней стали куда отчетливей. Единственное, на что женщина сейчас могла надеяться — это на то, что не упадет сейчас без сознания, хотя учитывая то, что она чувствовала — организм к этому и вел. Мэдисон нашла в контактах имя человека, который, как она предполагала, мог помочь ей хоть чуточку успокоиться и прийти в себя. Этого человека сейчас она хотела слышать как никого другого. Когда вызов приняли Мэдисон робко улыбнулась, отмечая то, как другого рода волнение — такое приятное и щекочущее, прокатилось по всему ее нутру, будто бы она была подростком, глупо ухмыляющемся и ликующим, когда на него обращала внимание симпатичная девушка. — Привет, Винтер. — Здравствуйте, мисс Шепард. Мэдисон нахмурилась, отмечая про себя, как неожиданно непривычно и неприятно было слышать из таких знакомых уст свою фамилию вместо имени, произносимом обычно с таким теплом и некой подчеркиваемой особенностью. Женщине не понравился голос, которым ее поприветствовала Винтер — тот был холодным, отстраненным и каким-то опустошенным, словно девушка ожидала этого звонка, но при этом была ему вовсе не рада. Привыкнув к тому, как обычно Винтер общалась с ней, Мэдисон вдруг почувствовала как что-то в ее грудной клетке неприятно опускается и в ее части словно образуется болезненная дыра. Когда-то недавно она твердо настаивала на формальности, но сейчас ей было так тяжело принять, что Винтер может называть ее как-то иначе, чем собственным именем. — Винтер, почему ты…что случилось? — Ничего не случилось. Все в порядке. Вы хотели узнать что-то касаемо Майлза? Потому что у меня не так много времени сейчас разговаривать… Мэдисон хотела было спросить, чем она занята сейчас и чем собирается заняться весь последующий остаток дня, но то, как безучастно и без особого желания общалась с ней девушка сбивало со всех разумных мыслей, заставляло теряться и не знать, что сказать или думать. Никогда прежде она не терялась так сильно перед другим человеком, если, конечно, он не был ее матерью, и чувствовать сейчас этот вязкий вкус смятения и неловкости было противно и в какой-то степени даже раздражающе. — Извини, я только…хотела узнать, как у тебя дела, само собой, про Майлза тоже, — едва подбирая слова тихо произнесла женщина, что для нее было отнюдь совсем неестественно, однако она не хотела поднимать конфликт с человеком, который сейчас был ей так нужен. Для Мэдисон не было уже таким неожиданным то, что всю ее сущность так сильно тянуло к молодой девушке, и разве могла она себя винить в желании услышать чужой голос и запретить хотя бы простой телефонный разговор? — У него все отлично, а что касается меня…думаю, что вам не обязательно и не особо важно это знать, а просто ради приличия задавать подобные вопросы лучше не стоит. В стальном голосе Винтер неожиданно промелькнула обида, которую женщина мгновенно уловила и, возможно, она уже догадывалась о причине ее возникновения. — Винтер, не нужно…Если мне было бы это не важно, я бы не стала спрашивать. — Пожалуйста, называйте меня мисс Кейн. Если нет ничего важного, что вам срочно нужно передать мне, то, пожалуй, нам не о чем больше говорить. Девушка повесила трубку, оставив Шепард с множеством противоречий внутри и некоторым разочарованием. Только по поводу чего? Может, это было разочарование в себе? Мэдисон вдруг почувствовала себя такой эгоисткой, когда задалась вопросом о том, на что она вообще рассчитывала, когда вот так беспечно игралась с Винтер, потому что по другому ее действия назвать было невозможно. Ведь Мэдисон знала, что у девушки к ней чувства, она знала также, что не может позволить себе что-то большее с ней, чем, возможно, просто секс, от которого женщина хотела бы отказаться, но тяга была слишком велика. Осознавая то, что делает хуже, даже сейчас Мэдисон выбрала идти по пути эгоизма и, наплевав на все нормы морали и чувства другого человека, сделала так, как сама того хотела. В какой-то момент женщина ужаснулась тому неопровержимому и пугающему факту, что в ней сыграла та сторона сущности, которую она больше всего не хотела бы никогда в себе увидеть. Эта мысль стала настолько леденящей душу, что после всего случившегося сегодня: после Шарлотты и ссоры с Фрэн, после равнодушного голоса Винтер, в которой она надеялась найти успокоение, у Мэдисон просто не осталось больше сил справляться с тем, что безостановочно происходило в ее голове. Чуть помутневшим взглядом Мэдисон хотела было найти скамейку, чтобы передохнуть, но в какой-то момент все, что ее окружало начало расплываться и темнеть, и в скором времени весь мир рухнул и провалился, оставив женщину совершенно одну. *** О том, как забываться посредством наваливания на себя кучи работы и других забот Винтер знала не понаслышке. Изводя себя предыдущие две недели все различными тренировками, занятиями и работой, девушка возвращалась домой практически без сил, что сказывалось на ней не лучшим образом, но это было в любом случае приятней мыслей о Мэдисон. К сожалению, порой они были куда навязчивей для того, чтобы даже сильнейшая усталость смогла справиться с их натиском. В какой-то момент Винтер просто постаралась вбить себе в голову, что это не ее человек, которому суждено было идти с ней по жизненному пути. Когда-то с ней уже случалось подобное осознание, и девушка, хотя и немного, но смогла расслабиться, стараясь как никогда наслаждаться каждым проведенным днем. Часто в ее днях начала присутствовать Макс, которой Винтер была нескончаемо благодарна за, казалось бы, врожденный энтузиазм и действительно нужные советы, звучащие всегда к месту и приносящие значительную пользу. Макс скрашивала одинокие дни Винтер настолько часто, что порой девушка чувствовала острую необходимость в ее компании, когда та была занята или работала. С Макс приятно было проводить время, спокойно и безопасно, было не страшно говорить с женщиной по душам, будучи уверенным, что она не осмеёт и не растреплет кому-нибудь о самых глубоких чувствах. В один из подобных дней Винтер поделилась с подругой о своих искренних беспокойствах по отношению к Мэдисон, на что получила довольно удивляющую реакцию: та выглядела настолько безмятежно и осведомленно, будто бы Макс видела Винтер насквозь и уже давно знала о ее особом отношении к женщине. Откуда она знала? Возможно, Винтер действительно была не столь скрытна в своих чувствах и достаточно было один раз заметить ее взгляд — все становилось очевидным. Но девушка задумалась о еще более правдоподобной версии о том, что, скорее всего, Мэдисон просто когда-то могла рассказать Макс о том, что между ними было. Открыто Макс не объяснялась, откуда знает обо всем, поэтому Винтер не стала узнавать сама, предпочитая думать, что ее подруга была просто слишком проницательна, поскольку при их разговоре у той был такой взгляд, что девушка непременно почувствовала себя жалкой и точно не вынесла бы еще знания о том, что Мэдисон могла считать ее такой же, между прочим делясь о происходившем с Макс и не оценивая это как что-то серьёзное, скорее, даже иронизируя ситуацию. Благо, Макс отнеслась к ее словам со всей серьёзностью и сказала то, о чем Винтер думала еще очень долгое время. — На самом деле, Мэдисон не сложный человек, она довольна проста, и то, что ты увидела ее простоту хотя бы однажды — уже значит, что ты можешь добиться того, что она откроется тебе полностью. Сложность в том, что не каждый готов ждать так долго. У нее много своих тараканов в голове, она может быть невыносима, но будь уверенна, она стоит того, чтобы пройти это все вместе с ней. И хотя Винтер действительно в серьёз задумалась об этих словах, внутри ее одолевали противоречия, которые напоминали девушке о том, что она все еще остается личностью и если Мэдисон настолько горда и нужно намеренно прилагать кучу усилий, чтобы раскрыть ее, будучи не имеющую к этому искреннего желания, каковы шансы, что Винтер вообще удастся добиться успеха и какой ценой? Девушка задумалась о том, что сейчас ей была бы по душе больше спокойная взаимность, чем вечное стремление добиться того, кто в любой момент может с легким взмахом руки отказаться от всего, что, казалось, было выстроено с таким трудом. О своем решении Винтер говорить Макс не стала, вместо этого она проговаривала ее словно мантру, каждый раз закрывая глаза и просыпаясь с ней по первому звону будильника. — Знаешь, наверное, тебе стоит поблагодарить меня за то, что я не из тех, кто любит ходить по салонам и делать маникюр, потому что моим ногтям буквально конец после сегодняшнего дня, — невнятно проворчала Винтер, плетясь где-то в самом низу и ловя только усмешки Макс, причина которым было то, что девушка продвинулась от земли всего на малых десять сантиметров — не более, в то время как ее новоиспеченная подруга шустро могла достичь самого верха уже в ближайшие десять минут. Смотря на успех Макс, Винтер хотелось не то в отчаянии поднять белый флаг, не то простоять так в одном положении до окончательного проигрыша, поскольку сил сделать хотя бы еще одно движение у нее не было. — Когда меня снимут отсюда я буду похожа на чучело ящерицы со скрюченными пальцами, — пробубнила Винтер себе под нос, уже заглянувшая в будущее и точно определившаяся, что в нем явно не будет места для занятий скалолазанием. Еще более комичной ситуацию делал тот факт, что после полного инструктажа Винтер напрочь отказалась от помощи инструктора, максимум позволив тому надеть на себя снаряжение со страховкой. Теперь же она молилась всем богам, чтобы эти едва доходящие до ее слуха смешки и шепот не принадлежали этому прекрасному и любезному молодому человеку. Такого унижения Винтер точно не пережила бы, а потому намеренно не поворачивалась в сторону их источника. — Не планируешь поднажать, тюфяк? — крикнула откуда-то сверху Макс, куда отнюдь добирались единицы. — Отсюда вид намного приятней, — отшутилась Винтер, конечно же, имея ввиду небольшое расстояние до земли и намекая на свою боязнь высоты. По крайней мере, она надеялась, что Макс сочтет ее ответ остроумным, но не в коем случае не примет близко к сердцу настолько откровенный комплимент. Кроме того, никто кроме Мэдисон не интересовал ее настолько сильно. — Будем считать, что я этого не слышала. По-мнению Винтер, сегодняшняя пытка, выбранная Макс, тянулась будто целую вечность, но она когда-то должна была закончиться и, к счастью для девушки, этот момент наконец-таки наступил. — Фуф, будто вся жизнь перед глазами пронеслась, — оторвалась девушка от стены и выдохнула, находясь под скептическим и насмешливым взглядом Макс. Майка неприятно липла к телу, волосы завивались от лишней влаги, хотелось поскорее залезть в прохладный душ и смыть с себя эту проявляющуюся физическую усталость, которая, между прочим, была даже в какой-то мере приятна. Изрядно проголодавшись, Винтер с удивлением подметила, насколько легко было ее прежнему крепко держащемуся легкому самозабвению с такой же легкостью кануть в Лету, после отрицательного ответа Макс. — Не сегодня. Лео сегодня задержится. Один из дельфинов приболел и за ним нужен особый присмотр. А дома сидит, скорее всего, всегда голодный Бешамель, который, надеюсь, от переизбытка энергии не перегрыз мне набивку кресел или дивана, — проговорила Макс извиняющимся тоном, после которого Винтер озадаченно посмотрела на нее. Ей казалось, Мэдисон говорила всего о паре дней своего отсутствия, но прошло уже почти три недели, неужели она все еще не вернулась? Девушка закусила губу от обрушившегося на нее любопытства. В голове настойчиво проявилась бегущая строка вопросов, которые девушка стыдилась задавать, поскольку уже твердо пообещала себе, что все, что касается Мэдисон — никогда больше не коснется ее саму. И с этими беспокоящими вопросами, которые неудовлетворенно бились о стены сознания, прося быть услышанными, Винтер свернула с дороги к дому, осознав, что в эти стены возвращаться в таком состоянии она не желает. Винтер вдруг вспомнила тот день, когда был последний и самый трудный их с Майлзом разговор. *** Винтер молча наблюдала за тем, как Майлз с излишней импульсивностью собирал свои вещи, неразборчиво закидывая их то в старенький чемодан, то в рюкзак. После того, как ему поступил звонок из центра опеки, он не сказал сестре больше не единого слова, посчитав это бессмыслицей, никчемной тратой времени. Неужели Винтер правда думала, что все будет по другому? Неужели она думала, что тот будет успокаивать ее, говоря, что это правильный выбор и так всем будет проще, лучше и спокойнее, неужели они оба настолько эгоистичны, чтобы постараться понять друг друга? Винтер думала только о себе, о том, как ей тяжело, она делала выбор в пользу себя, и это казалось ей правильным, в то время как ее брат был вынужден лишь смириться со своим положением: с тем, что его заберут из родного дома неизвестно куда и к кому, потому что родная сестра решила жить так, как ей угодно. Возможно, это и было правильно, но не для него. В последнее время Майлз настолько поверил в то, что все наладилось, доверился Винтер, в которой он буквально начала видеть все: поддержку, опору и семью, что слова с чужих уст об отказе от опеки буквально стали для него ножом в самое сердце. Он злился на нее и эта злость едва ли не переходила в ненависть, когда парень думал о том, что ценой лучшей и свободной жизни его сестры стала его собственная, казалось, только налаживающаяся. Он никак не мог понять ее, даже если бы очень постарался сделать это. — Майлз, я понимаю, что ты не хочешь говорить со мной, но это не правильно. Послушай, мне жаль, что так происходит, но ты должен понять, что я не справляюсь с такой ответственностью. Он закинул тяжеленный рюкзак за спину и, не говоря ни слова, прошел мимо сестры, слегка задев ее плечом. На улице его уже ждал Лари, который посмотрел на Винтер таким взглядом, который дал ей понять, что с этой минуты она сама по себе, никто больше не будет заботиться о ней как о девушке, опекающей несовершеннолетнего, никто больше из этих людей не позвонит ей и не поинтересуется, как обстоят дела, какие существуют проблемы и, конечно, не помогут ей решить их. Она была им интересна, пока с ней был Майлз. Сейчас же никого больше не волновала жизнь Винтер Кейн, она была взрослой и самодостаточной личностью и, несмотря на то, какое детство ей пришлось пережить, справляться со всеми травмами, к сожалению, ей тоже придется самостоятельно. *** Последнее, чего хотелось сейчас — это вспоминать Майлза, думать о том, как он чувствует себя, несмотря ни на что, не иметь возможности услышать даже голоса, лишь вести редкие переговоры с людьми, в чьем попечение сейчас находился подросток, считающий себя брошенным и ненужным Ее сейчас куда больше интересовало посещение одного заведения, которое в данный момент казалось намного привлекательнее, хоть и было столь невзрачным и неказистым, так как находилось на самой окраине города и привлекало отнюдь не самый благополучный контингент людей. Здание, больше напоминающее средневековую таверну с нотками современных технологий и приспособлений, было единственном местом здесь, которое изливало такой яркий свет и откуда звучала музыка, будто бы старающаяся создать иллюзию успеха и вкуса. Однако сие заведение, носящее привлекательное название «Дежавю», нельзя было назвать безуспешным, благодаря завсегдатаем, что якобы отдыхают от наскучившей, рутинной семейной жизни. Вывеска горела настолько слабо, изредка темнея, что казалось, будто бы какой-нибудь бедолага поддерживал в ней свет с помощью велосипедных педалей, которые крутил почти безостановочно до самого утра. К счастью сейчас, если бы это было правдой, тот отдыхал, так как был самый разгар дня и слишком светло для дополнительного привлечения внимания. Винтер зашла в заведение, в данный момент, казавшееся не тем местом, куда обычно она приходила в последнее время после работы. Чувство неловкости тут же посетило ее, словно ночью все было совсем по другому: было ощущение, что вместе с ночью стирались и воспоминания о всех лицах, видевших и помнивших ее, словно сейчас она буквально обнажила личность перед всеми находившимися здесь людьми без возможности быть вновь забытой этим местом. Молодая девушка за баром, увидев вошедшую особу, с недоверием бросившую взгляд на других гостей, знакомо улыбнулась. Впервые, когда Винтер отдыхала здесь, сидя за барной стойкой и смакуя очередной коктейль, та показалась ей чрезмерно говорливой и назойливой, что поначалу весьма отталкивало. Девушке в тот день хотелось спокойствия и какой-то относительной уединенности, но вместо понимания персонала по итогу услышала лишь ненужное и даже задевшее ее чужое заключение: «человек, ищущий уединения, не стал бы приходить в бар в самый его пик посещаемости». Увидев знакомое лицо, Винтер не могла понять, чувствует ли она разочарование или же интерес, что она услышит в этот раз. В любом случае, сейчас она здесь лишь для того, чтобы расслабиться, но точно не вести светскую беседу с кем-то, находившимся в месте вроде этого. Смешно было то, что теперь она входила в круг таких людей, однако все равно старалась найти аргумент отрицающий сей факт. Спустя какое-то неопределенное время нахождения здесь, Винтер поняла, что ее все сильнее начинает поглощать скука, однако долго засматриваться на кого-то ей не хотелось — был страх того, что сочтут за приглашение. Девушка нашла временное развлечение в том, чтобы рассмотреть каждый сантиметр заведения, которое раскрылось ей при свете дня чуть по-другому. Перечислять все ею найденные нюансы было бы долго, но, что стоило заметить, здесь было уютно, несмотря на них. — Если бы не алкоголь, я бы подумала, что ты из проверки. — Если бы я была из проверки, то вряд ли у тебя было бы время чиркать что-то в своей тетрадке вовремя работы. И хотя людей было не так много, а вместе с тем, соответственно, и заказов, не находясь под бдительным присмотром руководства эта девушка могла спокойно заниматься своими делами, что в прошлом, как менеджера, Винтер абсолютно точно бы задело, но сейчас ей было все равно, главное, чтобы нужный коктейль оказывался перед ней не позже установленного заведением времени ожидания. — Следишь за мной? — Не более, чем ты. На самом деле, Винтер уже давно пожирало острое любопытство, что такого важного та с нескрываемым интересом могла выписывать в свою тонкую ничем непримечательную тетрадку, периодически поглядывая в ее сторону, будто делала опись того, во что Кейн была одета? В своей голове Винтер заполнила уже целую копилку догадок и предположений, которые по итогу привели ее чуть ли не к неподдельному возмущению. С какой стати она не имеет права знать, что эта девушка так нагло выписывает на бумажный лист, если это касается ее саму? Губы Винтер непроизвольно сложились в тонкую полоску, периодически раскрываясь, когда она хотела что-либо спросить, но не решалась. Почему-то сейчас она не могла позволить себе искренне поинтересоваться из-за своей гордыни, куда проще было поставить вопрос в более язвительном тоне, но откуда взять больше решимости и остроумия никто так и не рассказал. Ее брови опустились вниз в хмуром оттенке, а когда виновница чрезвычайной суровости бросила на девушку невольный взгляд, то, встретившись с враждебным блеском, мгновенно сменила ухмылку на растерянность и смущение. Словно для того, чтобы объясниться, она тотчас же оказалась напротив всего скопления недовольства и вопросов. — Извини, я не писала ничего такого, просто мои личные наблюдения. — Я разве что-то сказала? — ухмыльнулась Винтер, желая проследить за ходом изменения реакции на чужом миловидном лице, усыпанном слабо заметными веснушками. Темные круги под глазами намекали на то, что их обладательница либо очень много работает, либо плохо спит по ночам или же все вместе, отнюдь степень усталости она филигранно скрывала, благодаря своей общительности и прыткости. Может, Кейн и ошибалась, но порой ей казалось, будто она улавливала в этом лице довольно знакомые черты, которые непременно располагали к себе до тех пор, пока это ощущение напрочь не размыливала слабо прослеживающаяся спесь. Винтер чуть приподнялась, стараясь заглянуть в тетрадку, но прочесть в ней что-либо оказалось бессмысленной затеей, когда она увидела неуклюжий и неразборчивый почерк, больше походивший на ребус. — Ого, это что за манускрипт? — Это мои наблюдения о людях, которые часто заглядывают сюда. Должно быть, будь девушка здесь чаще, чем всего третий раз в жизни, она бы оскорбилась, но, к счастью, этого не произошло, хотя становиться причиной появления еще одного досье из-за чужого увлечения совсем не хотелось. — И что же ты написала обо мне? Та глубоко вздохнула, загружено почесывая задней стороной ручки свою рыжую небрежно перевязанную резинкой копну волос, словно успела сделать только наброски, а о чем-то весомом говорить было еще слишком преждевременно. — Пока толком ничего. У меня есть кое-какие догадки и я планировала подтвердить их или опровергнуть, но это уже будет не так интересно. — Почему? — У меня есть азарт выведывать что-то у людей из их жизней, а потом записывать это. Потом получается очень даже интересная картинка и много информации о том, кто как живет. Пьяные люди могут рассказать очень многое, а я лишь пользуюсь этим. Кроме того, им так же становится легче, — незнакомка чуть притаилась, чтобы мужчина, на которого она указывала ручкой не заметил два устремленных в его сторону взгляда, а затем заговорил шепотом, будто бы, кроме Винтер его кто-то мог еще услышать, — вот тот солидный дядька, сидящий в пиджаке, уже месяц скрывает от жены, что его выперли из хорошей компании. Он проводит здесь все то время, которое должен быть на работе, чтобы она ничего не заподозрила. — Почему же он не устроится на другую и не скажет ей? — с неподдельным интересом спросила Винтер, увлеченная этой историей. Казалось, будто этот мужчина выглядел настолько обычно и не примечательно, несмотря на то, что был стильно одет, что ни у кого не появилось бы к голове мысли, что он сюда пришел не только за выпивкой. — Секрет фирмы, — издала девушка ртом щелчок, одновременно подмигнув, самодовольно, но по доброму, — я не делюсь своими наблюдениями с кем-то чужим. Для начала… — она сложила руки на баре, приблизившись к девушке, — я хотела бы узнать твое имя. — Чтобы записать еще один бал за заполнение моего досье? — Нет, если, конечно, ты не настаиваешь. В какой-то момент Винтер словила себя на той ужасающей мысли, что даже собственная жизнь казалась ей чем-то настолько откровенным, точно не тем, о чем хотелось рассказывать, настолько все казалось противным и даже в какой-то степени омерзительным, что девушка намеренно начала свое знакомство с мыслей о лжи. — Винтер. Меня зовут Винтер.