Обещание с послевкусием лжи

Винтер никогда не любила врать, в последствии детской лжи ее всегда одолевала мучительная совесть, ей казалось, будто нет ничего, что можно было бы скрыть и остаться неразоблаченным. Вот только такое понятие как «ложь во благо» все-таки присутствовало в ее мировосприятии, особенно, когда дело касалось чувств родных людей. Никогда в жизни маленькая Винтер Кейн не сказала бы своей маме, что ее шарлотка получилась слишком кислой и клейкой, Майлзу о том, что его рисунок больше похож на случайно пролитый на листок стакан с водой и акварелью, а не ее собственный портрет, о том, что деньги ей нужны были на школьный буфет, а не на карманные расходы соседнему мальчишке, который за определенную плату разрешает посмотреть в его телескоп в день самых зрелищных явлений. И сейчас уже повзрослевшая Винтер искала причину, по которой могла бы сказать с убеждающей уверенностью, что самая ее последняя ложь так же являлась несомненным благом. Однако старательные поиски той самой истинной причины закончились буквально молниеносно — внутри все так неприятно сжималось, прямо как в детстве, когда Винтер впервые попробовала что-то утаить. Этим вечером, плавно переходящим в ночь, ей хотелось побыть той самой беспечной Эмили, которой когда-то на причале она представилась Мэдисон. И если такова была воля, то кто смог бы помешать такому резко окатившему ее соблазну и блаженному желанию прочувствовать жизнь немного, насколько это возможно по-другому? Поначалу так нагло лгать Хоуп категорически не было и в мыслях Винтер, но, испугавшись, что девушка начнет вдруг выведывать у нее детали жизни, она решила, что выдумает о себе некую легенду, ласкающую ее же собственные уши. В конце концов, что могло бы быть плохого в том, если она чуть скрасит некоторые, как казалось ей, постыдные детали человеку, которого едва знает и вряд ли еще когда-либо увидит, если только за стойкой этого бара? Вот только в ту секунду Кейн и представить себе не могла, чем обернется для обеих эта встреча. Хоуп оказалась отличным собеседником. Являясь тем человеком, который при первой встрече показался Винтер чересчур навязчивым и искусственным в своем проявлении эмоций, она удивительным образом смогла завоевать внимание девушки, в последствии как оказалось своей простотой и оживленностью, больше походившую на желание подбодрить. Будучи уверенной, что ей не нужна ничья ободряющая беседа, Винтер проявляла недоброжелательность и скептичность, хотя отнюдь это не особо помогало ей, чему позже она была бы даже рада, если бы не затуманенное сознание алкоголем и не семя интереса, прорастающее где-то из глубины души. В какой-то момент девушка выдала то, что взывало к ней из самых отдаленных закромов подсознания, но до этого момента не формировалось одной целой мыслью в голове. Не было даже того потрясающего чувства озарение, мысль сама по себе вылетела так, как если бы Винтер заметила что-то поистине обыкновенное. — Ты напоминаешь мне мою школьную подругу. И если бы Винтер в этот момент интересовала реакция Хоуп, то она смогла бы считать резкое замешательство девушки, а затем легкую задумчивость переплетающуюся с чуть приподнятыми уголками тонких губ и любопытным прищуром, который оставался на ее лице еще недолгое время. — Хм…наверное, это хорошо? Винтер и сама не знала, было это хорошо или плохо, она поняла только то, что внезапно нашла причину, по которой эти черты казались ей настолько дьявольски знакомыми. Конечно же, Хоуп не была ее подругой, к которой девушка питала симпатию еще в школьные годы, но, черт возьми, та детская фантазия, постепенно перерастающая в юношескую и казавшаяся в тот период такой запретной и блаженной подкупало ее интерес, казалось бы, к такому незнакомому человеку, с другой стороны, настолько заветному. Винтер ничего не ответила, что явно вызвало в барменше интерес. — С ней что-то произошло? — Нет, просто разошлись из-за разных взглядов. Винтер ошибалась — Хоуп не была высокомерной, она не была и чересчур навязчивой, сквозь полотно уверенности в себе и задора она как будто бы порой просто не замечала душевную тусклость и безучастность других людей. И это, безусловно, на фоне тоски и невзгод могло чрезвычайно раздражать. — Так…ты здесь до начала учебы? — Типа того. — Почему именно Чикаго? Винтер безразлично пожала плечами. Проведя здесь всю свою жизнь, она не могла выдавить из себя притворное воодушевление спровоцированное этой поездкой и выказать все свое восхищение Чикаго. — Красивый город. — Путешествуешь? Любила ли Эмили путешествовать? Что вообще любила эта Эмили? Кем она была? Винтер полностью отдала волю воображению и собственным желаниям. Удивительно то, как иногда Винтер было трудно ответить, чего бы она сама хотела видеть в своей жизни, если бы могла выбирать? Она не хотела лишать себя Майлза, своего прошлого несмотря на то, каким оно было, не хотела никогда не знать Мэдисон, даже если та не хотела знать ее. Но, черт возьми, это все было так невыносимо трудно, когда живешь с этим, в этом мире, а не всего лишь рассуждаешь о нем со стороны, понимая, что можешь посочувствовать и пойти дальше. — Приехала отдохнуть, — не желая больше отвечать на вопросы, Винтер решила опередить в них Хоуп, — что насчет тебя? — В Чикаго я живу с рождения. Этот бар принадлежит моему отцу, поэтому приходится помогать ему в свободное время. У него мало средств нанимать целый штат кого-то покруче, а я, вроде, что-то да и умею. Винтер была заметно удивлена. Теперь ей стало понятно, отчего Хоуп вела себя здесь так уверенно и по-свойски. Теперь стало понятно, почему все здесь было таким пожившим, половицы скрипели, наверняка будучи прогнившими в кое-каких местах, некоторые столики шатались, не имея к себе должного внимания, они накапливали лишь частые негодующие взгляды зевак, которым в глубине города сидеть было бы, может, и приятней, но не так уютно, да и тащиться после рабочего дня далеко от дома практически не оставалось сил. Куда проще было напиться в баре таком как здесь, но неподалеку от дома, чтобы потом не предстояло звонить жене и просить ее забрать из бара, которых в центре города было точно на несколько десятков больше. — Почему бы его просто не продать? — Легко сказать. Вероятней то, что папа скорее продаст меня, чем свое детище, которое, к сожалению, не платит ему той же монетой. Он готов экономить на всем, чтобы дать этому заведению еще несколько шансов и безудержно верит, что оно когда-нибудь процветет. Бар достался ему от его отца, вроде как, семейное дело. Я и мама даже не стараемся лезть в его дела лишний раз, если это только не переходит все границы. Хоуп отлучилась на пару минут, чтобы сделать заказ, пока Винтер, замкнувшись в себе, дробила на маленькие частички бамбуковую шпажку, оставшуюся после лайма. Мысли настойчиво вели ее к тому, чтобы написать Мэдисон, спросить, узнать, напомнить о себе. Рука то и дело оказывалась на телефоне, чтобы сделать это, но девушка уверяла себя, что утром несомненно пожалеет о содеянном и вряд ли она дождется вполне сносного ответа, особенно после того последнего звонка, когда она руководствовалась лишь формальностями. Должно быть, Мэдисон уже позабыла о ее существовании. — Боишься куда-то опоздать? Намекнула Хоуп на то, что та постоянно поглядывала на время, хотя это было совершенно не так. Винтер ждала только поступающих сообщений, которых ни от кого не было уже прилично долгое время. — Нет. Я полностью свободна. — Чем собираешься заняться? — Поначалу до Винтер не сразу дошел истинный смысл этого вопроса, который показался ей довольно двойственным, а потом до девушки вдруг дошло, что Хоуп спрашивала ее о планах по отношению к Чикаго. — Без понятия. Хочется просто расслабиться. — Неужели все так плохо, что ты сбегаешь в другой город, чтобы забыться? — Это не так, — на выпившую голову Винтер было невероятно сложно продумывать причину, по которой она оказалась здесь, в другом городе, так еще и в баре уже со вторым шотом текилы. Но эту игру, казалось, уже невозможно было остановить и Винтер не хотела так просто расставаться с идеей лучшей жизни, пусть даже это была всего лишь ложь не только другим, но и самой себе. В то время, когда девушка фантазировала, что же ей ответить, Хоуп искренне подумала, что та просто не готова говорить на эту тему, являвшуюся болезненной и колкой. — Извини, если завалила тебя вопросами. — Ничего. В тот миг Винтер показалось, что это было лучшим предположением. — Если что, хорошее настроение не выходит в мои обязанности, — невзначай бросила Хоуп с причудливой улыбкой, вероятно, предполагая, что таким образом заставит Винтер почувствовать себя особенной и значимой, к сожалению, девушка поняла, что ошиблась, когда ее гостья критично посмотрела на нее, словно на собственный рабочий персонал, который собирается тот час отчитать. Как же Винтер хотелось ответить, что «оно и видно», ведь девушка за все время своей работы болтала только с ней, всячески пытаясь привлечь внимание, когда было необходимо заинтересовать других гостей тоже, ведь эти люди, благодаря нужному подходу могли ощутимо повлиять на выручку заведения, которое так сильно в ней нуждалось. Вместо того, чтобы выразить свое недовольство Винтер зацепилась за неожиданно появившуюся в ее голове безумную мысль, в последствии ставшую навязчивой и маниакальной идеей, молящей о воплощении в жизнь. Кейн еще долго краем глаза наблюдала за девушкой, прежде чем прийти к той мысли, что ей необходимо сделать все, чтобы поднять это место до нового уровня. *** Винтер не чувствовала ничего нового и особенного в том, когда хозяйка квартиры, в которой по договору она должна будет проживать полгода, вложила в ее руку связку ключей с ощутимо утяжеляющим их брелком в виде мультяшной свиньи. Она ничего не чувствовала и тогда, когда ей поступило первое предложение о выкупе дома и его территории, а затем спустя неделю успешное подписание договоров под наблюдением агента по недвижимости и заверение их у нотариуса. Самый первый колокольчик грусти откликнулся в Винтер лишь тогда, когда она осознала, что собрала последнюю коробку необходимых ей вещей, а все ценное: фотографии, памятные вещи, что-то, что было особенно дорого сердцу, оставшееся из маминых украшений — решила сдать в банковскую ячейку. Ей казалось, будто эта грусть плотно переплеталась с некоторым облегчением в результате прощания с прошлым. Возможно, это было очень смело и абсурдно, но неделю назад в планах Винтер внезапно появился пункт касательно Хоуп, об отце которой она так отчаянно, но так осторожно и кропотливо стремилась узнать, чтобы в дальнейшем предложить ему свою незаменимую поддержку в обмен на пятьдесят процентов заведения. Вовремя их с Хоуп достаточно плотного, но в то же время комфортного и неторопливого общения девушка выяснила, что ее отец был уже далеко не молод, чтобы в одиночку создавать современные идеи насчет раскрутки бара и дальнейшей его конкурентоспособности по отношению к другим, собственники которых все это время точно не стояли на месте. В то же время она готовилась к тому, что будет говорить с человеком уверенным и непреклонным. Разумеется, когда дело касается семейного бизнеса, то маловероятно кто-то даже несмотря на свое затруднительное финансовое положение захочет вот так сразу отдать половину бразд правления совершенно чужому человеку. Суть первоначальной цели была в том, чтобы войти в доверие этому человеку, продемонстрировать свои лучшие знания и качества, а затем закинуть удочку с приманкой в виде: финансовой помощи, молодого, современного взгляда и, конечно, некоторых связей с прошлой работы, благодаря которым будет улучшена технология приготовления напитков и, соответственно, их качество и вкус. Пару дней назад она позвонила Трэвису, который был крайне удивлен, но очень рад услышать знакомый голос бывшей коллеги. Разговор непроизвольно наполнился воспоминаниями, глупыми ситуациями и шутками, связанными не только с работой, но и временем, которое они проводили вне ее. Трэвис был единственным человеком, которому Винтер зареклась о своем желании и в случае удачи предложила ему не только провести тренинг для Хоуп и ее сменщиков, но и стать неоспоримой частью заведения. К сожалению, на данном этапе девушка не могла ему ничего обещать, но теперь она хотя бы знала, что может оперировать знаниями Трэвиса и не сомневаться в его дальнейшей поддержке. Безусловно, в Винтер был страх прогореть, но этот страх мерк на фоне желания добиться своего, она считала, что не может потерпеть неудачу, в конце концов, деньги, которые она получила благодаря дому были последними и на них она и планировала воплотить то, что крутилось в голове изо дня в день, даже в те периоды, когда она просыпалась ночью. Ей нравилось то чувство стремления, благодаря которому она забывала обо всем и обо всех. Переживания о брате стали более призрачными на фоне других разгорающихся чувств, даже мысли о Мэдисон словно перешли на этап смирения и будто бы просто автоматически блокировались в ее голове. То, что изначально казалось просто некой целью проявилось в виде чего-то очень приятного и отвлекающего от множества грузящих мыслей. Поначалу Хоуп, порой чрезвычайно раздражающая девушку, оказалось довольно милой и добродушной в ходе общения. Имея свои жизненные цели и любимые занятия, она с таким воодушевлением погружала в них Винтер, что та практически все свое свободное время начала посвящать этой девушке, если оно не было занято вынужденной работой в дельфинарии или недавно взятыми курсами менеджмента. Уже третий раз за эту неделю Винтер ожидала Хоуп возле дверей Технологического института Иллинойса, больше походившего на выложенный из ярко багровых кирпичей дворец, к которому были приставлены корпуса, выполненные уже в более современном стиле — в основном это были панорамные окна и крыша, параллельная земле, что создавало впечатление стеклянной коробки. Когда девушка появилась в зоне видимости Винтер, умиротворенно покидающая стены университета и мягко, по-девичьи посмеивающаяся над словами идущих рядом с ней парня и девушки, Кейн лишь спокойно и уверенно двинулась им навстречу, чтобы привлечь к себе внимание. Когда их взгляды встретились, Винтер не ощутила ничего, кроме знакомой легкости, обыденно присутствующей во время их общения, зато глаза Хоуп в мгновение выразили все испытываемое приятное удивление и интерес. Она тотчас попрощалась с друзьями, с любопытством бросивших короткие взгляды на незнакомку, и легкой походкой направилась к ожидающей ее шатенке. Хоуп выглядела как самая что ни на есть заурядная студентка, одетая в именную форму с характерной эмблемой университета на левой части темно синего пиджака, из-под которого виднелась белоснежная рубашка и темного оттенка галстук. Винтер перевела взгляд на светло серую юбку, которая открывала взор на симпатичные стройные ноги и острые колени, до которых едва доходили черные гольфы. Девушка отметила, что ее однозначно влекло наличие острых коленок у женщин. И, черт возьми, все-таки в этой Хоуп было что-то такое до боли знакомое, что непременно находило свой отклик внутри Винтер. — Не знала, что ты будешь здесь. Мои друзья начинают активно спрашивать о тебе. Их интересует, что за симпатичная девушка забирает меня каждый раз после учебы? Конечно, Хоуп утрировала насчет «каждого раза», так как Винтер была здесь всего третий раз в жизни, но то, что о ней отзывались как о симпатичной незнакомке было довольной лестно слышать. Будто бы после этих слов Винтер даже почувствовала себя благородно и не нарочно приняла более вальяжный вид. В самом деле, в своем кремовом плаще, кашемировом белом свитере и брюках она, должно быть, вызывала внимание, с недавних пор забирая из университетских стен девушку. — И что же ты им отвечаешь? — Я говорю, что статус пока в процессе. Винтер была крайне удивлена, но внешне виду не подала, даже не взглянула ответно на Хоуп, оценивающий взгляд которой в данный момент сильно ощущался. Кейн сразу распознала флирт в свою сторону, либо же это была грубая ошибка с ее стороны, и на самом деле то, что казалось умышленным флиртом, являлось лишь невинной манерой речи, эдаким пустым кокетством, ни к чему никого не подталкивающим. Во всяком случае Кейн твердо решила, что ее это не волнует и что уточнение может поставить и ее, и ее спутницу в такой тупик, из которого выйти будет неловко, а возможно, не совсем просто. Чтобы там Хоуп себе не надумала, Винтер не собирается отвечать взаимностью, а если она и правда ошиблась, то это даже к лучшему, поскольку между ними не возникнет никаких мешающих делу разногласий. Все-таки Хоуп была некоторой частью ее плана. — Зря ты пришла, — вдруг озадаченно пробубнила девушка, ведя Винтер в неизвестном направлении. Чаще всего они встречались в баре, разговаривали там почти до самой середины ночи, до тех пор, пока Хоуп не начинала буквально выгонять гостью домой спать, обещая, что сменщик вот-вот приедет и она сама так же пойдет домой высыпаться перед парами. Девушка училась на факультете экономики, и Винтер не предоставляла как с таким рабочим графиком та умудрялась относиться ответственно к этим обеим вещам. Но Хоуп уверила ее, что данный выбор был отчасти не ее, а родителей, и к мирному решению удалось прийти только тогда, когда она согласилась, предъявив условие, что после получения диплома родители никаким образом не вмешиваются в ее дальнейшие дела. Отец, думающий, что мнение его дочери непременно изменится за все время учебы, был насчет их договоренности спокоен и лоялен. — Ты против? — насупилась Винтер, почувствовав неприятный импульс, прошедший через все тело. Не то, чтобы она долго сомневалась в том, приехать ей или нет вот так без предупреждения и, наверное, кому-то это действительно бы не понравилось, но, казалось, будто Хоуп могла любить такие неожиданности. Любить точно так же, как любила их ее школьная подруга. — Нет, ты что. Просто…мне нужно срочно на работу. Во-первых, у нас сегодня инвентаризация, должна будет приехать поставка, отец, конечно, мог бы ее принять, но точно не в одиночку, когда в баре будут гости. Сменщик заболел и ему больше некому помочь. Словом…я не могу вот так оставить отца без помощи. Винтер взволновала мысль о том, что сегодня в баре будет ее отец. По ее мнению, это была бы отличная идея познакомиться с ним именно сегодня посредством проявления инициативы и оказания помощи. Нет случая лучше, как проявить себя именно в тот момент, когда другие люди так в этом нуждаются. — Могу я предложить свою помощь? В ответ на вопрос Хоуп недоумевающе нахмурилась. И это было понятно, поскольку в ее голове, скорее всего, не было даже единой мысли о том, что Винтер может сыграть им на руку. — Какую прости? — будто бы с насмешкой уточнила Хоуп, но в глазах, не взирая на это, все равно пульсировала та самая искра надежды, которая всем нутром желала, чтобы Винтер внезапно оказалась тем самым спасителем, или хотя бы знала его лично. — Я могла бы обучиться и выходить в помощь. Времени у меня полно, я быстро учусь и благодаря прошлым знакомым примерно понимаю, что к чему. — Это было бы очень кстати, но…не думаю, что мой отец готов оплачивать работу еще одного человека. — А если, скажем, я попрошу оплату только в виде пары коктейлей в конце смены или что-то символическое? — Затейливо улыбнулась Кейн, вызывая в Хоуп взгляд той самой неловкой благодарности, когда понимаешь, что если бы были другие обстоятельства, ты бы сказал «нет», но не в их случае. — Ты уверена? Не думаю, что кому-то хочется работать просто так… — Выплатите мне, когда с баром все будет хорошо, согласна? — Я позвоню отцу. Пока Хоуп продолжительное время разговаривала по телефону, отойдя от Винтер настолько далеко, что бесполезно было бы даже пытаться что-либо расслышать, в голове девушки начало орудовать то спокойствие, когда поставленный план, вроде как, начал понемногу осуществляться, но в то же время покорствовала легкая взволнованность, напевающая ее сознанию: «что же будет дальше?». В последнее время Винтер часто задумывалась, почему до сих пор ощущает тянущую неполноценность своей жизни, когда казалось, все то, чего она так хотела понемногу начинает осуществляться. Однако с каждым днем эта новая жизнь открывала совершенно другие виды — оборотную сторону, которая уже не казалась такой заманчивой. Было много сомнений, правильно ли она поступает? Правильным ли было то, что она отказалась от брата в пользу себя, таким образом потеряв родного человека, голос которого так хотелось услышать, но точно не голос автоответчика, который теперь реагировал на все ее звонки и словно осуждал не меньше, чем агенты по опеке и попечительству? Правильно ли было вот так хладнокровно отдавать ключи, прощаясь с родным домом, словно с горестным прошлым, которое все равно так или иначе оставалось в ее памяти? Справедливо ли было тогда обходиться с Мэдисон так, будто она ничего для нее не значит, когда это было совсем не так? Играть в глупую игру, никому не нужную, когда можно было бы просто оставаться искренней и будь что будет. В конце концов, если женщина решила с ней так поступить, то проблема была только в ней, хотя можно ли было утверждать об этом, когда Винтер не дала ей даже высказаться в их последний разговор? Неприятные чувства раскаяния и сожаления принялись клокотать изнутри, пробирая душу и заставляя хотеть раскаяться, извиниться, поделиться о тоске, которую она так усердно старалась замуровать в тайник своих неправильных чувств. Были ли они неправильными? Разве искренние чувства вообще могут быть неправильными? Винтер с задумчивой грустью уставилась на Хоуп, спрашивая себя, в какой момент ее ложь зашла настолько далеко и насколько далеко еще зайдет в будущем? Сколько еще потребуется времени, чтобы та узнала, что человек, с которым она общается, проводит свое свободное время, флиртует — всего лишь запутавшаяся молодая девушка с багажом занятного прошлого для своих лет? Сколько еще времени осталось до неизбежного извержения правды, а с ней и стыда, которые, возможно, загубят все к чему Винтер сейчас так настойчиво стремится. А все ради чего? Ради того, чтобы показать всему миру: «вот она я». Она не пошла по стопам своих родителей, она планирует, строит карьеру, она останется только с тем, кто по-настоящему будет любить ее. — Ты чего? — высокий голос Хоуп внезапно вывел девушку из транса. Винтер сосредоточилась на хмуром взгляде и с беспокойством изучающих голубых глазах, рассматривающих каждую черточку на лице, каждую раздражающую морщинку. Винтер поняла, что уже, наверное, слишком поздно, чтобы говорить правду, слишком не охота расставаться с возможностями, которые открылись перед ней. Винтер не хотела смотреть на то, как эти слишком чистые голубые глаза в одночасье нальются непониманием, недоверчивостью, злостью. После предложения помощи Хоуп с таким нескрываемым восхищением смотрела на девушку, что та просто не могла позволить себе потерять это. Почему Мэдисон не могла смотреть на нее точно так же? — Все в порядке. Какие новости? — вернула Винтер их к теме, связанной с ее возможностью работать. Хоуп казалась такой легкой, такой беспечной, она явно была довольна тем, что происходит в ее жизни, пускай в ней была непрерывная учеба, работа с сумасшедшим графиком, отец на грани продажи своего бизнеса, — все это не затмевало того, что Хоуп росла в полной, счастливой семье, где такие вещи как поддержка, понимание, нежность — являлись ключевыми. Интересно, какого это, когда чувствуешь себя в своей тарелке? Винтер уже позабыла о том чувстве, а возможно, она не чувствовала этого никогда. — Отец сказал, что прежде хочет увидеться и поговорить. Ему интересно, кто этот человек, который готов работать за дар. Он может показаться суровым, задать много вопросов, но это только потому, что он хочет убедиться, что у тебя нет никаких злых умыслов. — Конечно, я понимаю, — Винтер была убеждена, что ей не придется особо разглагольствовать на тему того, кто она и откуда. Обычно все решала ее внешность, которая вызывала доверие и спокойствие у многих людей, а умение казаться искренней и правдивой осталось у нее еще со времен школы, когда нужно было выкручиваться в те моменты, когда кто-то заговаривал о семье. «Посмотрите на нее, Винтер же божий одуванчик, она точно бы не смогла сделать подобного», — вспоминала она слова своих одноклассников. *** Квартира родителей Хоуп оказалась очень светлой и уютной. Она не была особо просторной, но из-за того, что вся мебель стояла как будто на своем месте — складывалось впечатление, что места было предостаточно для трех человек, придерживающихся принципа: «в тесноте да не в обиде». На стенах в коридоре висели теплые семейные фотографии, сделанные в ресторанах, разных городах и странах, некоторые из них были просто забавными, вызывающими умиление и улыбку. Винтер старалась быть уверенной, но как только она зашла на чужую территорию — все внутри резко сжалось, и она казалась себе уже не хозяйкой положения, скорее, прибившимся к двери котенком, который хотел тепла и ласки, но не был к ним приучен — оттого и боялся. Хотя, если подумать, скорее, она была змеей в теле котенка, заползшей в чужой дом, где ее так радушно встретили, готовы были угостить чаем или кофе, были любезны и гостеприимны, в то время как она сама планировала навести свои порядки. Винтер старалась не чувствовать своей вины, ведь если так подумать, то она не делала и не планировала делать ничего плохого. Все, что ей было необходимо — всего-то согласие отца Хоуп подписать документы о продажи пятидесяти процентов бара. Она не принуждала никого идти против своей воли и подпись хозяина заведения должна была быть строго обоюдна. Винтер не могла понять, в какой момент этот бар стал ей настолько сильно важен и необходим, чтобы она решилась пойти на крайности. Было ли это помешательством? Винтер не могла сказать. Однако игнорировать эдакую одержимость было выше ее сил, учитывая то, что ничем другим она практически больше не занималась. Мама Хоуп оказалась женщиной довольно открытой и раскованной. Женщину, гостеприимней ее найти было невозможно. Удивительно то, как совсем чужой человек дает ощущение нужности, значимости больше, чем давала собственная мать. Винтер стушевалась, будучи не готовой сразу же с порога к стольким вопросам и предложениям, будто та встречала не ее, а родную сестру, которая может позволить себе приехать всего раз в несколько месяцев и как раз в этот день ее встречают со всеми почестями, на которые только могли быть способны. Той было не важно, кто стоял на их пороге, что гласило о высочайшем доверии к дочери, которая отнюдь, очевидно, не привела бы в дом человека, будучи в нем не уверенной. — Я готова, — Хоуп вошла в кухню именно в тот самый момент, когда ее мама уже наклоняла чайник над кружкой, в то время как Винтер, притихнув, сидела как самый послушный ребенок, не знавший, как отказать такому напору. Она подняла смущенный взгляд полный мольбы, вынудивший Хоуп рассмеяться. Той почему-то хотелось поступить наоборот и задержаться дома на более долгий срок только ради того, чтобы посмотреть как привычно уверенно выглядящая девушка робеет от внимания ее матери. Однако время к тому совершенно не располагало, — мама, мы опаздываем и не сможем составить тебе компанию в твоем чаепитии. — Ты и так редко бываешь дома в последнее время. Твой отец потерпит. Ты только что с учебы — сядь передохни. Девушка понимающе вздохнула, не собираясь даже спорить — мама скучала по ней, а время, проводимое с родителями было для нее ценнее всего в жизни. — Хорошо, но только на пять минут. Женщина довольно улыбнулась, победно сжала руки в два кулачка, а затем принялась дальше разливать горячий чай. Она вела себя так, словно находилась дома в одиночестве круглые дни, занимаясь в основном уборкой и готовкой, что трудно было назвать правдой, поскольку выглядела женщина очень свежо, отдохнувше и ухоженно, с другой стороны, могло ли быть одно для другого помехой, когда речь шла о заботе о своих родных людях? — Это тебе, — Хоуп протянула Винтер сверток ткани, на который та озадаченно уставилась, не понимая, что это и для чего, однако долго ждать пояснений ей не пришлось, — в баре во время работы будет жарко, к тому же, мне бы не хотелось увидеть пятна на таком красивом свитере. Я решила, что тебе лучше надеть мою футболку. Этот учтивый жест отозвался в Винтер приятной истомой. Ткань на ощупь была очень приятной, она даже на расстоянии источала запах свежести и приятно пахнущего кондиционера. Этот запах теперь почему-то в ее голове непременно начал ассоциироваться с Хоуп — на девушке не было никаких духов или других сильно пахнущих средств, но словно это ей и не нужно было. — Спасибо. Тогда, думаю, мне понадобится ванная комната. Винтер переоделась, и вскоре как раз пришло время уходить. Мама Хоуп опечалено вздохнула, словно провожала своих детей в далекое путешествие, прося их быть аккуратней и бдительней. Винтер умиляла ее открытая манера общения, которая была очень схожа с манерой общения Хоуп. Все это было настолько искренне, что цепляло за душу и в какие-то моменты даже заставляло окунуться в тоску и задаться вопросом, почему кому-то повезло больше? Почему кто-то достоит материнской любви, а кто-то должен искать ее всю свою жизнь в других людях, в их внимании, в определенном отношении к себе, прося этого все больше и больше, тем самым разрушая какую-либо связь? Винтер уже давно перестала задаваться подобными вопросами, но сейчас они всплыли в ее голове как поплавок — с такой легкостью, с которой хотелось окунуть их обратно, но как на зло этого не получалось сделать. Винтер повезло, что они ушли так быстро — как раз в то время, когда мама Хоуп начала любопытствовать и задавать ей вопросы, касающиеся семьи, образования и работы, на которые неизвестному человеку, пусть даже такому приятному и открытому в общении, девушке отвечать не хотелось, а тем более лгать, несмотря на то, что именно этот путь она выбрала, встретившись с Хоуп. Винтер редко старалась говорить о себе, чаще всего пытаясь увильнуть от личных вопросов и сменить тему, но когда она замечала, что девушка начинает замечать это, то позволяла себе рассказывать из своей придуманной жизни совсем немного, стараясь запомнить каждую деталь, чтобы в последствии та не вышла ей боком. Когда девушки вышли из дома, активная жизнь вечернего Чикаго буквально сразу поглотила их своим потоком. Всю эту ночью проходил злосчастный ливень, потому повсюду дороги были усеяны лужами, которые усердно пыталось высушить пробивающееся между туч солнце. Винтер любила такую погоду больше, чем любую другую — после нее было свежо, не было так жарко, как часто бывало летом, да и в целом ночью во время дождя и днем после него орудовала какая-то своя особенная романтика и комфорт, когда хотелось взять какао и просто гулять под непрекращающуюся приятную беседу. Единственное, чего девушке не хотелось — это быть облитой с ног до головы в неожиданный момент, вследствие пронесшегося мимо сумасшедшего водителя. К сожалению или к счастью, в одну минуту она осознала, что может стать именно таким водителем, когда Хоуп остановилось возле припаркованного электроскутера, с которого сняла чехол, после чего вставила ключи в катушку зажигания и один из шлемов невозмутимо передала Винтер, словно это было чем-то обыденным и настолько частым, что могло обойтись без вопросов. Тот не выглядел опасно и пугающе, скорее, такой транспорт был идеальным средством передвижения для тех, кто только начинает привыкать к скорости, и чьи родители пока не готовы добровольно посадить своего ребенка на что-то более опасное. А Винтер была уверена — Хоуп наверняка советовалась с родителями, прежде чем делать такой шаг, даже если была уже в том возрасте, когда принимать решение нужно было самостоятельно. Кейн никогда не каталась на подобном, потому ее слегка передернуло от накатившего волнения, отнюдь в голове, как в проигрывателе, крутилась одна и та же пластинка с песней: «нужно попробовать все». Тем более взгляд Хоуп гласил: «я знаю, что делаю, тебе не о чем беспокоиться». Она точно не была из тех, кто готов был посадить с собой кого-либо, если бы был в себе не уверен. Винтер по крайней мере очень на это надеялась. Она собрала все свое самообладание в кулак и уверенно села за спину ожидающей ее девушки, которая восторженно повела бровью и улыбнулась такой решительности. Очевидно, не многие были такими. — Держись крепче. Или ты боишься, что я могу укусить? Это звучало, словно вызов, который призвал Винтер крепче сжать руки на чужой хрупкой талии и еще плотнее прижаться к теплому женскому телу, якобы отвечая: «нисколько». Сердце Хоуп, по всему видимому, не ожидающей такого напора, чувствовалось даже со спины, через одежду. Такой контакт был Винтер приятен — ноздри щекотал привычный свежий запах, чувствовалось чужое тепло и обещание безопасности. Но было в этом касание и что-то такое, что заставляло тосковать и хотеть хотя бы увидеть того конкретного человека, который был желанен всего, что могла только предложить эта жизнь. Что-то было в этом касание не то, и оно не обещало стать чем-то большим, чем-то близким и родным. До бара девушки доехали быстро и с ветерком, обгоняя машины и чувствуя кожей бодрящую прохладу, пробиравшуюся под пальто, треплющую волосы и ударяющую в лицо. Когда Винтер сошла на землю и сняла шлем, то не могла сдержать счастливой улыбки от испытываемого восторга, хотелось высказать столько эмоций, дать очертания своему потрясению, но похоже Хоуп и так все прекрасно понимала. Неужели она чувствовала все то же самое, после периодических выездов? Винтер давно не чувствовала себя такой легкой, словно перышком. Скорость давала ощущение полета, от которого сердце выполняло кульбиты в груди, разгоняя кровь еще пуще, будоража, наполняя необузданной энергией, одурманивая. В наилучшем настроении сегодняшнего дня девушки вошли в «Дежавю». За баром стоял невысокий, но хорошо физически слаженный парнишка лет двадцати, чьи смены можно было пересчитать по пальцам одной руки — это выдавали и его неспешные, но старательные действия, немного небрежные, бегающий по залу взгляд, тут же поймавший вошедших и мгновенно занервничавший. Он походил на маскирующегося мышонка среди диких кошек, и девушка с простотой представляла его возможные страхи и мысли, только потому что сама когда-то была такой. Коротко улыбнувшись, она продолжила дальше свои поиски человека, увиденного сегодня на фотографиях и слабо представляемого по рассказам Хоуп, которая внезапно лишила ее этой надобности, тихо прошептав: «вот он». Мужчина, обративший на них внимание и прервавший свои дела, ласково улыбнулся дочери. Но это был единственный показатель их близких семейных отношений — тот не раскинул руки в стороны в приглашении обьятий, ни разу не сказал с нежностью «дочка», он обошелся конструктивностью и сдержанностью, какая только могла быть на работе. Большой, чуть сутулившийся, полноватый, смотрящий на всех с хмурых и бескомпромиссным взглядом — он подействовал на Винтер волнующе, когда казалось, она ехала сюда спокойней удава. Его глазах были не такими как у Хоуп — теплыми и добрыми, нет, их глубина словно прятала все эти качества, оставляя на поверхности лишь холод, недоверие и четкий ум. Девушка сглотнула, ощущая, как сердце начинает ускоряться уже не благодаря недавнему драйву на скутере — так действовал оценивающий взгляд этого мужчины, пробирающий до самых чертиков, лишающий уверенности и складных мыслей. С этого момента Винтер уже не была уверена в своем плане, как и в том, что сможет войти в доверие этого человека — это казалось возможным только в том случае, если она вдруг окажется его родней или же проработает здесь не один десяток лет, чтобы заслужить такой статус. Девушка долго осознавала, что ей нужно представиться, а не глупо, безмолвно пялиться на свое отражение через чужие стеклянные глаза. — Винтер, — он протянул ей свою большую волосатую руку, с видимыми мозолями, намекающими на трудолюбие их обладателя. И только-только Винтер собиралась ее ответно пожать, как удар чего-то стеклянного побудил ее дернуться и перевести внимание на виновника, напугавшего всех в зале звуком битого стекла, разлетевшегося на добрую половину заведения. Парнишка в страхе бросил взгляд на хозяина, но тот не удостоил его своим укором — он лишь вернул свое пронизывающее внимание Винтер, словно это было обычным делом в баре, хотя так оно и было. Однако для человека, находившегося на грани банкротства, каждый стакан имел значительный вес, тем более, если был выполнен в хорошем качестве. Удивительно, но этот стакан поспособствовал Винтер, вернув ее в чувства и добавив бодрости. Она с твердостью ответила на рукопожатие — такое уверенное и в меру сильное для того, чтобы вероятно, не причинить вреда, но продемонстрировать силу духа и успешности в обществе. Улыбка, словно галлюцинацией проскочившая на губах мужчины, обескуражила и ввела Винтер в небольшой ступор. «Мне это только показалось или он действительно улыбнулся?», — подумала девушка, однако спокойнее не стало. Она попрежнему считала, что этот человек сможет ее съесть, если захочет. — Брандт. Рад знакомству. *** «Нужно сосредоточиться», — твердила себе девушка между тем, что рассказывала и показывала ей Хоуп. Большинство из этого она и так знала, но одних знаний недостаточно для того, чтобы хорошо работать — нужна практика, чего пока у Винтер не обнаруживалось. Хоуп с подозрением хмурилась в те моменты, когда ее ученица отвлекалась и, наверное, все бы было ничего, ее можно было понять, если бы объектом ее изучения не был Брандт. — Послушай, он женат, — с ноткой юмора в голосе предупредила ее девушка, наклонившись ближе. Винтер смогла сосредоточиться на ее словах только спустя несколько секунд. — Думаешь, у меня нет шансов? Хоуп злостно и с прищуром стукнула ее по плечу свертком бумаг, представляющих из себя чек-листы для обучения новеньких. Разумеется, никто и не думал о серьезности ее намерений, то, что Винтер шутила стало очевидно изначально, однако Уотсон все равно показалось даже думать о подобном омерзительно и странно. — Вот как мне теперь прикажешь не думать о том, что ты пытаешься закадрить моего отца? — Все просто, — Винтер пожала плечами и подняла руку с выставленными пальцами, чтобы по пунктам пояснить, почему это буквально невозможно, — во-первых, он твой отец и муж твоей мамы, что логично. Во-вторых, я играю за его команду. Всего два пункта, я думала будет больше, — озадаченно произнесла она. Видимо, то, что он был старше и теперь уже являлся ее начальником вовсе не входило в пункты «против». Осознание не сразу дошло до Хоуп, а когда это произошло она раскрыла рот, активно демонстрируя шок и потрясение, а затем, так ничего и не сказав, решила, что пропустит эту тему и продолжит объяснять Кейн дальше все о том, чему должен следовать работник на баре. Видимо, Хоуп действительно в тот раз лишь кокетничала с ней. «Еще одна галочка в списке твоей непохожести на Карин. Ты хотя бы разговариваешь со мной», — подумала Винтер. *** 10:34: «Привет. Это я, Винтер. Хотела бы поговорить с тобой. Позвони как сможешь». 13:05: «Послушай, я понимаю, ты злишься, но я хочу извиниться». 17:40: «Мэдисон, прошу». 22:00: «Я иду к твоему дому. Раз ты не хочешь отвечать, то я сама приду к тебе». Винтер убрала телефон в карман и шумно выдохнула, на секунду прикрыв глаза, чтобы абстрагироваться от всего того, что ее окружало. Ее режим сбился из-за работы в баре и редких выходов на смену в дельфинарий, а потому для нее весь мир сейчас казался чем-то вроде мельтешащих помех на телевизоре, издающего шипящий и режущий звук. Хочется выключить, остановить, но нет возможности. Благо был уже вечер, солнце, ускорившись, заходило за горизонт и можно было неспешно идти по своим делам, не щурясь и не чувствуя как одежда неприятно липнет к самым потеющим местам тела. Грудную клетку в тиски сжимало чувство тревоги — Мэдисон не стала бы так ее игнорировать. Если только Винтер правда знала ее по-настоящему, а не тешилась блаженной иллюзией. Несомненно, та не могла ей врать, все их общение, редкие моменты единения, казались настолько искренними, живыми, что девушка готова была поклясться, что никакой фальши и быть не могло. Интересно, Хоуп считает так же? Отличие только в том, что с Хоуп Винтер никогда не чувствовала желание раскрыться полностью, поделиться самым сокровенным, потому с ней хотелось быть кем-то другим — такой же легкой и относительно беззаботной. С ней хотелось быть сейчас, здесь, но не говорить о том, что было и будет. Спешной походкой девушка дошла до дома, миновала дверь, когда из нее вышел незнакомец, и доехала до нужного этажа, ощущая как все внутри замирает, а голова начинает отдавать отяжеляющей пульсацией, словно она не поднялась, а опустилась на дно океана, где было крайне высокое давление. Винтер звонит всего один раз, но этого на удивление выходит достаточно, чтобы услышать неуверенное шевеление по ту сторону. Ее радость и взволнованность в связи с предвкушаемой встречей погасли так же быстро, как и воспламенились, когда на пороге оказалась Макс. Та замешкалась, будто не понимая, что делать и как вести себя. «Что-то здесь не так», — пронеслось у Винтер в голове, и когда она спросила: «Мэдисон здесь?», — по потускневшим глазам Макс, на которых теперь девушка отчетливо разглядела влагу, стало очевидно не все, но очень многое. *** Последний раз она плакала так только на похоронах своего отца, когда щеки не могли до конца высохнуть из-за безостановочных слез и истерик. Сейчас Фрэн могла сказать точно — не знание, что будет с твоим родным человеком было куда больнее и невыносимей, чем окончательное смирение с утратой. Сейчас в ней бушевал самый омерзительный коктейль эмоций, из-за которых женщина не могла нормально ни спать, ни есть, ни работать. Раздраженная и обозленная на весь мир, она срывалась на всех, кто последнее время попадался ей под другу. Фрэн могла сидеть в кабинете часами, без устали прожигая взглядом одну и ту же точку, усердно думая, пытаясь анализировать, искать выходы, но все это было бессмысленно, поскольку входило в список того, что она не могла контролировать. Фрэнсис готова была отдать все: деньги, время, всю себя, чтобы только ее любимая Мэдисон была в порядке. Однако все это оказывалось ничтожной малостью в сравнении с тем, что уготовано было самой судьбой. Чертова судьба. Фрэн ненавидела ее всем сердцем. Уже как целую неделю она почти безвылазно проводила время в своем кабинете, и там же ночевала, отвлекаясь на то, чтобы сходить в душ и отвечая только на номер лечащего Мэдисон врача, который не мог сказать ничего однозначного — все результаты анализов изо дня в день были разными и никто не решался приступить к операции, надеясь, что время и определенное лечение поможет вероятности выживания значительно повыситься. Фрэнсис нажала на автоответчик, своим красным миганием так усердно желающим привлечь ее внимание. Оставленное сообщение было давно, но женщина оказалась достаточно готовой прослушать его только сейчас, заведомо зная, что оставит без ответа, кто бы это ни был. «Фрэн, я беспокоюсь о тебе, ты не выходишь на связь уже длительное время. Твоя секретарша говорит, ты на рабочем месте. Что произошло?», — беспокойно произнес из динамика мужской низкий голос, нагрузивший Шепард еще больше, поскольку сейчас ей хотелось только одиночества в тандеме со своими мыслями и кто-то попытавшийся переубедить ее, скорее, только разозлил бы. «Если он действительно любит — то найдет в себе силы, чтобы понять и подождать», — думалось ей, когда она стирала очередное сообщение. Френсис нажала на кнопку связи с секретаршей и холодным, пробирающим до костей голосом, произнесла: «Меня ни для кого нет, пока я сама не скажу». Одиноко сидя в пустом, затемненном кабинете, она винила себя до очередных приступов истерики, слез, разбросанных карандашей по полу и до самой высокой степени опустошения, когда уже не оставалось не сил, не боли, не вины, никаких чувств, только одно желание — лежать и ждать чуда, прося высших сил о милосердии. Как ни странно, винила Шепард не только себя в том, что наговорила сестре в тот самый день и оставила ее одну, прекрасно понимая, к чему ту могут привезти переживания. «Это ты во всем виновата. Ты и твое глупое эго, твои бестолковые принципы поспособствовали тому, что Мэдисон сейчас в коме! Твоя родная дочь, так переживала перед встречей, как оказалось с тем, кто совсем не стоит ее внимания. Если она умрет — я буду ненавидеть тебя всю оставшуюся жизнь за твое хладнокровие и безразличие», — нарушая все правила этого дома кричала Фрэнсис, задыхаясь в порыве переполняющей ее ярости. Женщине было противно даже смотреть на отрешенное лицо Шарлотты, казавшейся теперь монстром, определенно не родным человеком, кровью, душой, какой она должна была быть. Фрэнсис больше не хотела видеть этого человека, считая его виновником всего произошедшего, однако осознание того, что она все-таки ее мать не позволяла окончательно расстаться. «И знаешь что? Как только Мэдисон встанет на ноги — я перееду в Сент-Луис. Ты можешь сделать это со мной, а можешь остаться здесь, с кем тебе заблагорассудится. Меня не волнует, если ты посчитаешь, что я бросила тебя. У тебя есть выбор и ты его сделаешь!». В тот день Фрэнсис была дома в последний раз, попросив Мари без лишнего фанатизма приглядывать за Шарлоттой в ее отсутствии, но не сообщать ей ничего, что происходит, как это бывало раньше. Хотелось дать сполна прочувствовать ей весь терпкий, гнилостный вкус одиночества, наплевательского отношения и равнодушия, которое она так смело демонстрировала Мэдисон за ее признанную ошибку, которая не стоила того. Анализируя сейчас все ранее сказанные слова, Шепард так сильно не жалела не об одном из них, как жалела о том, что закрывала глаза на истинную сущность своей матери.